Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

Фирсанов подошел к машине и, выплюнув на землю окурок, сказал: – Эй, басота разойдись! Саша Фирсанов воевать хочет! Ну—ка начальничек, дай—ка мне пулеметик – да по красивее! Мне «Мама Родина», оружие доверила! Прошу выдать инструмент для ликвидации супостата – старлей Сюткин приказал!

Сержант в синей фуражке НКВДешника сунул Фирсанову в руки «Дегтярев» и, улыбаясь, сказал: – Носи, каторжанин и воюй на здоровье! Это тебе не жиганский «шпаллер», это настоящий пулемет товарища «Дегтярева»! Обращаться хоть умеешь?!

Сашка схватил пулемет и прижав его к груди, сказал: – Я начальник с любого «шпаллера» могу врага бить, а с этого и подавно! Только вот сука, тяжек он – мама моя дорогая! С такой добриной и килу нажить не проблема! Я же от тяжести загнусь на пол пути к Берлину! – взвыл Фирсанов, и положив пулемет на плечо, как—то театрально согнулся, демонстрируя непосильную ношу. Пожилой сержант лет пятидесяти – НКВДешник посмотрел на Фирсанова, взглядом отца, и в нем отразилась вся глубина и человеческое сострадание к совсем еще молодому Сашке Фирсанову. – Ты сынок, хотя бы до завтрашнего дня доживи! А то ты в Берлин дурачок, собрался!

Сашка услышав интонацию сочувствия обернулся. Он ехидно улыбнулся сержанту, и блеснув на солнце фиксой, сказал: – Век мне воли не видать, если я не буду в Берлине, и не вытру свою жопу фашистским флагом!

Пожилой сержант как– то странно сочувственно на него поглядел, но ничего не сказал Фирсану, а лишь прошипел вору вдогонку: – Твои бы, слова каторжанин, да Богу в ухо! Храни тебя, господь! Пусть боженька прикроет тебя, – сказал сержант, и сунув в ладонь Фирсанова нательный крестик трижды его перекрестил. – Спаси и сохрани тебя парень…

Сашка как—то опешил. Он смотрел то на крестик, то на лицо сержанта поросшее щетиной и не мог поверить, что этот «вертухай», которого он, согласно своей воровской масти был обязан ненавидеть всеми фибрами души, дарит ему святыню, да еще и желает, чтобы он остался жив. В тот миг, что—то окончательно перевернулось в его душе, и он присев на бруствер закурил. – Что с тобой, – спросил подошедший Хвылин. Сашка разжал ладонь, и показал Ваське святое распятие на шерстяном шнурке: – Вот видал? – Крестик и что? – Ты знаешь, откуда он у меня, – спросил Фирсанов. – Откуда мне знать, – сказал Хвылин.– Может нашел, а может стянул у кого… – А не хочешь – мне его вертухай подарил, – ответил Сашка. —Трижды перекрестил и пожелал мне остаться в живых… Это ли не чудо!?

Василий взял с ладони крестик и рассмотрев на нем надпись, прочитал вслух: – Спаси и сохрани… – Он мне тоже такое сказал… Спаси – говорит и сохрани…

Хвылин сунул крестик в карман Сашкиной гимнастерки, и посмотрев на Ферзя, спросил: – Значит так оно и будет! Тебя не убьют! А сейчас, что будем делать? – Васька, сучий потрох, – заорал Фирсанов – давай за мной! Начальник приказал запастись боеприпасами! Пять коробок с дисками срочно к нам в блиндаж! Будем оборону налаживать! – сказал Фирсанов, как бы ощутив, что теперь его хранит и спасет сам Господь. Тогда казалось, что для Ферзя война была очередным приключением. Он вел себя так, будто это был даже не фронт, а сборище урок на прииске в Сеймчане в минуты вынужденного перекура или обеда. Не было у него ни страха, ни даже опасения за свою жизнь. Был какой—то странный жиганский гонор, да непонятно откуда взявшаяся уверенность, что с ним все будет в порядке. Вологодский паренек подхватил две коробки с дисками и, путаясь в длинной «трехлинейке», посеменил за Ферзем, который гордо шел вдоль траншеи с пулеметом на плече. Солнце вечером за горизонтом. Иссушенный за день воздух наполнился звенящей тишиной и в этой тишине было слышно не громкое бурчание козодоя. В такой миг, все живое как бы затихало на сотни километров будто вымерало. Предчувствие чего—то жуткого и страшного подбиралось к штрафникам, словно этот страх передавался по неизвестным каналам связи с немецкой стороны, оттуда веяло леденящим холодом смерти. Кроваво – красный закат зловеще навис на Западе. Это был свет заходящего солнца, окрашенный пылью, которую подняли гусеницы танковых армад дивизий СС «Дас Райх» и лейб гвардии «Адольф Гитлер», готовые по первому приказу бросится в атаку. Еще за сутки до начала наступления природа уже предрекала жестокую и смертельную схватку с врагом, который мечтал взять реванш за Сталинградское поражение. – Что это Санек, ты глянь… Я такого никогда еще не видел! – сказал Васька с удивлением, через амбразуру рассматривая багровое зарево, повисшее там, где в километре от первой линии обороны окопались немцы. – Это, Васятко, немецкая кровь… Она плывет к нам по небу. Будет её на этот раз столь много, что она не только зальет всю эту землю, но даже и эти небеса! – сказал Ферзь, глядя через бруствер в сторону фрицев. – Я что—то Саша, боюсь! Я знаю, это открылись врата ада! Как бы нам самим не нахлебаться этой кровищи досыта? – сказал Васька с дрожью в голосе. – Да иди ты сюда, идиот! Хорош зеньки свои на фрицев пялить! Ротный наш всем сегодня спирт выдал, хлеб и тушенку на закусь! Сейчас похаваем, покурим твоего ядреного самосада и на соломку до самого утра баю – бай! Вот она, Вася, воля– то! В лагере разве бывает такая жизнь!? – сказал радостно Фирсанов, предвкушая благодатный отдых. – А я, скажу честно, лучше бы в лагере сейчас отсидел. Там, наверное, спокойней и пули не летают, – сказал Василий, присаживаясь рядом. – Дурак ты Вася! Лучше достойно умереть на воле солдатом, чем гнить с голодухи в тюрьме зачуханной сявкой! Давайте лучше, мужики, выпьем за наше здоровье! – сказал Ферзь и, достав ворованную фляжку в зеленом чехле, налил по алюминиевым кружкам питьевой спирт. Все отделение штрафников расселось вокруг скромно накрытого стола. Все молчали, никому не хотелось говорить, предчувствия о начале жарких деньков прочно вселилось в подкорку головного мозга каждого кто пребывал на первой линии обороны. Ферзь в свете «коптилки» поднял кружку с разбавленным спиртом и, посмотрев своим товарищам в глаза, впервые сказал серьезно без ужимок: – Они, мужики – они все считают, что нас уже нет! Все – все в этом мире считают, что мы уже покойники! Но мы, каторжане, живучие и мы переживем всех! Переживем и тех, кто идет на нас и даже тех, кто стоит сзади нас со своими сраными пулеметами! За всех живых! А значит, мужики, за всех нас! И пусть только сунутся сюда, покажем тварям, как русские воюют. Фирсанов выпил спирт и со свистом занюхал рукав пропотевшей гимнастерки. Крякнув от обжигающего внутреннего жара, он щелкнул пальцами, и постучал себя по груди ладошками рук. Вытащив из нагрудного кармана пачку папирос, он, надорвал уголок и высыпал их на стол. Взяв папироску, Сашка прикурил от мерцающей солдатской «коптилки» и глубоко затянулся. Штрафники молча последовали его примеру, и весь блиндаж наполнился дымом папирос и ядреного самосадного вологодского табака. Черная ночь накрыла своей темнотой всю линю фронта. Еще пару дней назад вся передовая постоянно простреливалась наугад немецкими пулеметами. Трассера пунктиром чертили ночное небо, а осветительные ракеты через каждые десять секунд с шипением вырывались из немецких окопов. Зависнув над нейтральной зоной, тут же устремлялись к земле, рассыпая мириады магниевых искр. Сегодня было тихо и эта тишина, все больше и больше действовала на нервы. Лишь изредка ракеты взлетали над передовой, вырывая из мрака куски немецких траншей. – Я, Васька, тут часок дремону – другой, а ты смотри, солдат, в оба! Я чую, что фрицы сегодня не дадут мне поспать! Замыслили видно что– то, суки, – сказал Фирсанов, зевая и потягиваясь, и тут же завалился спать в соломенное ложе. – Ладно, спи! Мне что– то жутко, – сказал молоденький солдатик, глядя в амбразуру. —Я покараулю…

Выстрел и радостный возглас «попал», словно звонок лагерного подъема разбудил Ферзя в тот момент, когда он уже всем телом погрузился в пучину сна. Васька скакал по блиндажу и радостно пританцовывал. – Я попал– я попал – Саша, я попал! Я попал! Я убил первого в своей жизни фрица! – Ты что ли стрелял, мудак!? – спросил Ферзь, вскочив с нар. Он взглянул на часы, которые он выиграл в карты еще в Свердловской пересылке у одного уголовника, и увидел, что стрелки показывают два часа ночи. – Как ты его мог убить в такую темень, дурачок? Там на улице, как у негра в жопе!? – Я попал! Я попал! Я попал! – плясал Васька – Ракета у фрицев вспыхнула, а я гляжу, там, на поле фрицы на карачках ковыряются. Я и всадил одному. У меня же трассер первый стоял, и я видел, как пуля точно попала в этого ганса! – радостно рассказывал Васька, радуясь, словно мальчишка своей первой победе на сексуальном фронте. – Он же завыл, как подстреленная собака…

В эту минуту в блиндаж ворвался командир роты. Разъяренный старший лейтенант с ТТ в руках схватил Фирсанова за грудь и заорал, приставив ему ствол пистолета к подбородку: – Ты что, сука, уркаган, спирта нажрался, теперь героем себя почувствовал!? Кто стрелял!? – Это я! Я стрелял! Это я стрелял, товарищ старший лейтенант! Там же фрицы крались к нашим окопам, – сказал Васька, заступаясь за Ферзя. Он стоял, словно в эту минуту напустил в штаны, а воспитатель детского сада отчитывает его за излишнюю любовь к мокроте. – Какие на хрен фрицы? Где они? Они сейчас шнапс жрут и шпиком закусывают! – Вон там! – сказал Василий, показав пальцем в бойницу. Старший лейтенант, ничего не видя, достал ракетницу и выстрелил белой ракетой в сторону врага. Яркая звездочка вспыхнула над полем, осветив черный силуэт немецкого сапера, лежащего между русскими и немецкими позициями. По всему было видно, что фриц еще жив. Он катался по земле и орал. – Ай, да, молодец! Ай, да, Хвылин! Точно, лежит ганс! – сказал командир роты, и одобрительно похлопал штрафника по груди. Старлей отдал команду и двое бойцов, перепрыгнув через бруствер окопа, поползли к подраненному немцу. Фрицы, предчувствуя пленение своего камрада, открыли беспорядочную стрельбу, стараясь отсечь бойцов от раненого сапера. Пули с жужжанием и воем понеслись в сторону русских окопов. Трассера вспыхнувшие в небе пунктиром, демаскировали пулеметные гнезда. Ждать ответа долго не пришлось. С русской линии обороны раздалось несколько прицельных выстрелов из ПТР, и тяжелые пули тут же заставили фрицев надолго замолкнуть. Стрельба стихла. Через несколько минут бойцы втащили раненого фашиста в окоп. Снайперский выстрел Васьки Хвылина пробил немцу плечо. Фриц потерял много крови и уже ничего не соображал – он упал на дно окопа, и сжавшись словно «креветка», начал причитать: —Гитлер, Гитлер капут… Их бин арбайтер… Фриц плакал, зажимая рану рукой и вспоминал мать и детей и то, что он пролетарий, которого фюрер послал на войну: – Нихт, нихт шисен, камрад. Гитлер капут! Алес криг, – кричал сапер пребывая в состоянии шока. – Что бля… не нравится? Что ты приперся к нам? Что ты сука, делаешь на моей земле, – орал Фирсанов, махая перед фрицем финским ножом.– Васька, перевяжи эту тварь, а то он еще сдохнет, и не успеет со своей девственностью расстаться…

Хвылин, разорвав индивидуальный пакет, принялся латать бинтом немцу плечо, стараясь остановить кровь. Фриц раз за разом уходил в беспамятство, но через минуту «возвращался, и мотая головой тихо сквозь стон говорил: – Шайсе – Гитлер капут… Их бин арбайтер, – лепетал испуганный немец…

Телефонный звонок комбата в какой– то момент остудил пыл штрафников, которые уже мечтали пустить фрица «на хоря», и порвать его на сувениры, используя все его природные отверстия для удовлетворения суровых мужских потребностей. – Сюткин, Сюткин – мать твою! Что у вас там за возня такая!? – спросил сурово комбат командира роты. – Тут товарищ майор, один наш боец языка добыл. Что с ним делать? Штрафники собираются его по кругу пустить! – По какому кругу, – недоуменно спросил комбат. – Ну как по какому – по известному. Хотят его «отпетушить» и на парашу… – Это еще, что у тебя за притон пидорасов такой!? Пленного немедленно сюда, на батальонный НП. Здесь разберемся. Пусть твои каторжане в кулак мастурбируют! Не хватало, чтобы они над пленным изощрялись! – Есть доставить на НП – ответил Сюткин, и тут же проорал:– Хвылин, Фирсанов тащите свой трофей на НП. Комбат пленного ждет! И смотрите, чтобы с него ни один волос не упал… – Ну вот братва, халява кончилась! Повезло тебе сегодня фриц, – сказал Фирсан, обращаясь к пленному.– Так что бродяги, на сегодня эротические сеансы отменяются, переходим к крепким мужским рукопожатиям, и до посинения треплем гусю шею. Так что Вася – хватаем нашу «Машу» и несем к комбату. Подхватив раненого фрица под подмышки, Ферзь с Васькой потянули немца по окопу. Фирсанов не был бы вором, если не воспользовался случаем и не почистил бы раненого фашиста. Оттащив его подальше от расположения роты, он вывернул фрицу все карманы. Перочинный нож, чернильная ручка, бензиновая зажигалка, и даже презервативы, стали добычей уркагана. Теперь немцу было все равно. Если выживет, его ждет лагерь, если нет, то на том свете ему ничего не понадобится.. Как выяснилось позже, немецкий сапер проделывал в минных полях проходы перед грандиозным наступлением которое историки назовут «Курское сражение». Как сказал фриц, четвертого июля в три часа ночи на самом рассвете, фашисты должны перейти в атаку. Показания раненого немца в одно мгновение по проводам полевой телефонной связи полетели в штаб фронта. Они только подтвердили, что ранее полученные разведданные, полностью свидетельствуют о начале немцами операции «Цитадель». В половине третьего ночи за десять минут до артподготовки фашистов, земля будто содрогнулась под ногами штрафбата. Странный гул волнами прокатился со стороны тыла. Тысячи русских орудий начали получасовую артподготовку, и десятки тысяч снарядов полетели в сторону фрицев, заполняя все пространство страшным и жутким воем и грохотом. Фирсанов, как ни в чем не бывало, сидел на нарах на плащ– палатке, и пыхтел самокруткой, настраивая свой внутренний дух на войну. В свете коптилки он с любопытством рассматривал конфискованные у немца трофеи, которые сейчас значили для него больше чем начало атаки. Ему было плевать, что ему на голову сыплется песок, а вся земля под его блиндажом задницей шевелится, как живая. Фирсан не имел права показать, что ему страшно, ведь он был жиган, а жиганы страха неимут. – Началось! Ох, началось, бля…, буду! Сейчас фрицам будет ой, как жарко – мама моя дорогая! Все Васька, из– за тебя! Видишь, как «красноперые» мазу тянут! – сказал он, обратившись к Хвылину. – Да ну, ты! Все ты врешь Фирсан! Видно наступление началось!? Артподготовка это! – Наступление будет! Только в этом наступлении на нас фрицы пойдут настоящей стеной, – сказал Фирсанов, пряча свои трофеи в солдатский вещевой мешок.– Вот у меня уже есть задел!

Полчаса артподготовки прошли, и над полем как– то резко наступила звенящая тишина. От такой тишины было даже не по себе! Создавалось такое ощущение, что все живое и неживое в этом мире уже умерло, и теперь этот мир никогда не воскреснет былыми звуками и буйством первозданных красок. Не будет больше солнца и той жизни, которая населяла планету миллионы лет. – Тихо как, аж жуть! – сказал Васька, и по его голосу было слышно, что он чего– то боится. Фирсанов, достав ворованную флягу со спиртом, подбросил её на руке и сказал: – Ша, мужики! Пришел час нажраться до поросячьего визга и встретить врага алкогольным перегаром! Сейчас немец оклемается и таких нам ввалит звездюлей, что живые будут завидовать мертвым! Это я вам как чукотский шаман могу гарантировать!

В его словах в этот момент было что– то непонятное. То ли это была воровская бравада, то ли констатирование уже состоявшегося факта. Бойцы Сашкиного отделения собрались вновь за дощатым столом и протянули кружки под струю спирта, который разливал Фирсанов. Сейчас каждый отчетливо понимал все то, что произошло в этот последний час, напрямую связано с их будущей жизнью. Теперь все зависело от удачи и господнего промысла. Немец, который был готов всем фронтом броситься в драку, был временно обескуражен нокаутирующим ударом русской артиллерии. Сейчас, отойдя от такого сокрушительного огня, он с удвоенной яростью должен был бросится в атаку, дабы добиться в этой схватке хоть какого—то реванша, а будет ли реванш или нет, в эти минуты не знал никто по обе стороны линии передовой. Спирт закончился. Легкое опьянение, которое должно было стукнуть по мозгам куда—то исчезло, растворившись бесследно в крови. Минуты ожидания тянулись, а враг так и не пошел в наступление. Создавалось такое ощущение, что война отменяется на неопределенное время. – Да, ну на хрен эту войну, – сказал Сашка, и накинув шинель, завалился спать. – Так бойцы, не расслабляться, – сказал вошедший в блиндаж командир роты. – Ждем атаку! Не могут немцы не выполнить приказ фюрера – не могут!

Ждали долго, пока солнце не поднялось над землей и не залило все пространство курской степи золотистым светом. Наступило утро и старшина роты подал команду на получение пищи. Ближе к пятнадцати часам когда наступление немцев почти перестали ждать, воздух содрогнулся от странного гула. Гул шел по земле, гул шел по воздуху, гул шел из нутра земли, будто из преисподней. С каждой минутой, он все нарастая и нарастая, приближаясь к передовой. – Рота к оружию! – прокричал истошный гортанный голос командира роты. Все штрафники в одно мгновение прильнули к брустверу, и в этот самый миг холодок прошел по спинам каждого солдата. Там, со стороны запада, по небу двигалась огромная черная туча. Вой самолетов перемешивался с гулом и лязганьем танков, и эта какофония смерти наполнила все пространство на десятки и сотни километров вокруг. – Батюшки мои! Глянь, мужики, там наша смерть идет! – сказал Васька Хвылин, медленно опускаясь на дно окопа. От страха он поджал свои ноги, а руками стал натягивать на себя каску, стараясь влезть в нее всем телом. Напряжение нарастало с каждой минутой. В этот миг каждый из солдат хотел вжаться в землю, зарыться в самые глубокие её недра, чтобы не видеть, не ощущать того ада, который надвигался на него сплошной вражеской стеной. Сотни танков, испуская облака черного дыма, ползли в сторону русских позиций, изрыгая из жерл орудий раскаленную сталь и пламя. Сотни самолетов с каждой секундой приближались все ближе и ближе и вот уже, пронзительно воя, первый «фокер – лапотник», словно ястреб, падает на передовую, будто на убегающего от него зайца. Неся под своим брюхом стокилограммовую смерть, он четко выходил на боевую траекторию и, отцепив смертоносный груз, тут же выходил из пике. Бомба, отделившись от фюзеляжа, в какой– то миг, издав пронзительный свист, летела навстречу с землей в район первой линии обороны. За ней другая, третья и уже через несколько секунд, все пространство «передка» и второй линии обороны, превратились в один сплошной взрыв. За этими разрывами снарядов и авиационных бомб уже не было слышно: ни пронзительного свиста, ни воя пикирующих бомбардировщиков. В ушах стоял один сплошной звон и грохот, а тонны поднятой тротилом земли, обрушились с неба тяжелым земляным дождем, засыпая в окопах спрятавшихся солдат. Фирсанов впервые в жизни испугался. С глазами наполненными ужасом, он вполз в блиндаж, на карачках, затянув за воротник обгадившегося от страха Ваську Хвылина. Не понимая, что делать, он инстинктивно схватил пулемет, и обнял его, словно ребенка, крепко прижав к своей груди. Забравшись в дальний угол блиндажа, он подтянул следом Хвылина, вдавив его своим телом к бревенчатой стене. Только сейчас он понял, страшно было не только в первую минуту, страшно наступило навсегда. Только сейчас страх был другой – страх был не за себя, и даже не за свою никчемную уркаганскую жизнь. Страх был за тех, кто был рядом, кто стоял за его спиной, ощетинив пулеметы. Сейчас, когда над головой кружили вражеские бомбардировщики, страх за свою жизнь постепенно стал уходить, оставляя за собой только одно чувство, чувство самосохранения доведенное до автоматизма. Каждая клетка его мозга работала на опережение, а мышцы автоматически делали все, чтобы спасти весь организм от преждевременной гибели. В какой– то миг Ферзь словно в замедленном фильме, увидел, как клубок бурлящего красно– черного огня ворвался сквозь проход в блиндаж. Он обдал его жаром, гарью и пылью и приподняв на несколько сантиметров трехслойный накат. Тот словно невесомый подпрыгнул и тут же другой взрыв разметал тяжелые сосновые бревна, ломая их, словно спички. В этот миг над головой появилось фиолетово– багровое небо, которое прямо свалилось на голову Сашки, придавливая всей своей тяжестью. Вот тут в этот вырваный взрывом проем, оглушенный и контуженый Фирсанов, увидел пикирующий на него «фокер». С какой– то нечеловеческой и звериной злостью он, крепко сжав зубы, и глотая кровь, передернул затвор пулемета. Сидя задом на дне развороченного блиндажа, он упер тяжелый «Дегтярь» между ног в землю, и нажав на спуск, направил струю трассеров прямо в рыло пикирующего «лапотника». Самолет, получив пачку пуль в фонарь, странно дернулся, и вошел в штопор. С жутким воем раненого зверя, он совсем рядом с передовой воткнулся в землю. Взрыв сотен килограмм тола вырвал тонны грунта, и обрушил этот коктейль из земли и рваных кусков металла на головы штрафников. – Бля… бля… бля…, – ругался Сашка, ползая на карачках и что– то искал в песке. – Что потерял, – крикнул Хвылин, выползая из угла блиндажа. – К– к– крестик! Крестик я потерял, – ответил Фирсан, ощупывая руками землю вокруг себя. – Он у тебя в кармане, – крикнул Васька. – В левом…

Он подполз к Фирсану и достал из кармана гимнастерки крестик, который сунул ему еще пару дней назад, когда получали оружие. – На вот…

Фирсанов поцеловал крест и надел его. – Господи– спаси и сохрани, – взмолился Сашка, стоя на коленях. Господи! – Господи – спаси и сохрани! Спаси и сохрани, – повторял за Фирсаном Хвылин. —Да святится имя твое! Да будет воля твоя… – А, сучара, не любишь – получай! – заорал Фирсанов, и сунув пулемет в остатки амбразуры, принялся крошить наступающего врага. – Васька патроны!

Хвылин, услышав голос Фирсана, словно отошел от сковавшего его тело ужаса. На карачках он пополз в ячейку, и достал новую коробку с дисками для пулемета. – Что сука– не любишь, когда тебя русским свинцом целуют! – орал Фирсанов, опустошая второй диск. В тот момент он еще не понимал, да и не сознавал, что сбитый из пулемета вражеский самолет, тянул на орден. Звуки грохота боя одномоментно куда– то провалился и накрыл Ферзя ватным одеялом контузии. Фирсан ничего не слышал. Лишь какой– то странный глухой звук доходил в тот миг до его мозга не через уши, а через тело, ноги, через землю, на которой он лежал сплевывая кровь. Словно сквозь толщу тяжелого густого желе кровавого боя, он что было сил истошно проорал: – В– а– а– ська, к о– р– р– ужию!

Боец приваленный бревном и присыпанный песком, после звериного крика Фирсана собрал все силы в единый комок, и поднялся на колени. Васька, словно вылез из преисподней. Качаясь от контузии, он встал во весь рост, и посмотрел на Фирсана лишенными страха, черными от копоти и пыли глазницами. В этот миг Сашка увидел в глазах боевого товарища пустоту. Не было в них ни страха, ни чувства инстинкта самосохранения… Была звериная и совсем нечеловеческая ярость и жуткая ненависть к врагу. Это был тот русский дух, про который издревле слагали легенды. Тот дух, которого не знали, да и не могли знать проклятые немцы. Тот дух, которым гордилась во все времена земля русская…

Васька поднял с пола присыпанный песком пулемет, который вывернуло взрывом. Отряхнув оружие, он заменил диск, и крикнул: – К оружию…

Армада немецких танков, сотрясая землю, уже двигалась в сторону передовой. «Тигры», толстолобые «Фердинанды», приостанавливаясь, грохали пушками, выплевывая тяжелые снаряды в сторону позиций штрафной роты. Сашка, пришел в себя и перехватив у Хвылина пулемет и просунул его между развороченных бревен. Звон постепенно ушел, и до его слуха вновь донеслись звуки. – Ты как!? – спросил он Хвылина, проорав ему в ухо. – Будем живы! Нормалек! Я Саша, оклемался! – сказал он. – Винтовка твоя где… – Винтовка, винтовка, – запричитал боец, глазами выискивая свою трехлинейку, которую засыпало землей. – Вот винтовка. – Не ссы, браток – будем живы! – сказал Фирсанов. – Спаси нас и сохрани: сказал Сашка и поцеловал нательный крестик. Немцы ровными рядами, словно саранча, шли за катившими впереди них танками. Рукава мундиров были засучены до локтей. Было видно, что немцы шли пьяные, и им было плевать на шквал огня, который летел в них с русских позиций. Сашка, смахнул рукавом гимнастерки песок с пулемета и первая очередь понеслась в сторону врага, сея смерть в его рядах…

Что было потом, Саша Фирсанов старался вспомнить уже лежа на полке санитарного поезда. Все его тело, словно было раздроблено огромной кувалдой. Придя в себя после двух недельного беспамятства, первое, что он произнес было: – Эй люди, есть тут, кто живой!? Я что умер? – Что нужно тебе, солдатик? – спросила медсестра, присаживаясь рядом с Фирсановым. Сашка ничего не видел. Тяжелая контузия, да шесть дней без сознания в разбитом снарядом блиндаже, сделали свое дело. Никто не думал, что он вообще выживет после того кровавого боя. Когда отброшенные немцами к четвертой линии обороны части Воронежского фронта вернулись назад, то застали там жуткую картину. Кругом лежали истерзанные трупы штрафников. Судя по убитым немцам и подбитым танкам, штрафники дрались здесь насмерть. Похоронная команда достала тело Фирсанова из – под обломков бывшего блиндажа, чтобы похоронить его вместе со своими боевыми друзьями в одной братской могиле, но вырвавшийся из его груди стон, спутал их планы. Фирсан был жив. Жалкий и совсем незаметным пульс, теплил надежду, что у него есть шанс выжить и даже когда – нибудь вернутся в строй. Хоть и был он плох, но в нем еще тлела искра жизни, которая была способна заново разжечь его жизненный костер. И он очнулся – очнулся тогда, когда все ужасы этой страшной войны были уже далеко позади. Позади была и операция, на которой полевой хирург, заштопал его тело, даже не надеясь на положительный исход. Фирсан вопреки всем законам жизни и смерти выжил. То ли это были происки Бога, то ли тот литр крови, которую ему пожертвовала молоденькая сестра милосердия по имени Наташка. Сашка очнулся на третий день после операции. Он открыл глаза, и увидел медицинскую сестру, которая склонилась над ним с чашкой бульона, который она ложкой вливала ему в рот. – —Это что, – спросил он еле шевеля губами. – Куриный бульон, – ответила сестра. – Вкусно, – ответил Сашка, и закрыв глаза, вновь провалился в яму беспамятства. Выздоравливал Фирсан тяжело. Ослабленный лагерем и фронтом организм цеплялся за жизнь, как цепляется ветка плюща, ползущая из глубины леса к солнцу, обвивая могучие дубы и огромные столетние ели. Благодаря Наташке, которая взяла над ним «шефство», Фирсан оклемался. – Курить хочу – не могу как, – сказал Сашка, в один из дней. – Тебе нельзя, – ответила медицинская сестра! – Дай мне, милая, папиросочку! – попросил он, шипя сквозь воспаленные от жара губы. – Нельзя, – ответила медсестра. Лежащий рядом танкист протянул Сашке зажженную папиросу. – Эй, курить будешь?!

Сашка взял губами бумажную гильзу и попробовал сделать затяжку. Неимоверно вонючий дым проник в организм вызывая у Сашки рвотные спазмы. Еще мгновение и бурые сгустки крови стали вылетать у него изо рта, окрашивая белые простыни кровавым багрянцем. – Что ты делаешь, – завопила Наташка, и схватив у грузина окурок раздавила его на полу ногой. Ты Каберидзе сума сошел? Ему больше десяти осколков из желудка достали. Ему же курить противопоказано. Еще несколько раз Сашка, то приходил в себя, то вновь, увидев божий свет, на некоторое время возвращался в черную пропасть, чтобы когда– то очередной раз, вдохнув воздух полной, грудью, остаться на этой земле уже навсегда до самой старости. Страсть к табаку неизвестно по какой причине исчезла, и больше никогда не появлялась до девятого мая сорок пятого года…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ХОЗЯЙСТВО ФЕДОРОВА

Теплушка особого эшелона НКВД, скрипнув чугунными тормозными колодками, громко лязгнула буферами сцепки. Эшелон остановилась на отдаленном разъезде. Лай сторожевых собак не заставил себя ждать и уже через несколько секунд, голос конвойного и стук приклада автомата в двери вагона, разбудил спящих на деревянных нарах штрафников. – Подъем, подъем, сучья босота! Готовимся к выгрузке! Готовимся, с вещами на выход! Не спать, не спать, урки лагерные, готовимся к выгрузке. Двери вагона закрытые с наружи звякнули замками и шумно раскрылись. В глаза бойцов ударил желто– красный свет заходящего за горизонт солнца. – Во, вам, бля… и фронт! Ежики кудрявые! Выходи, каторжане, умирать за Родину! – сказал кто – то из блатных. Он накинув на плечо солдатский вещевой мешок, первым выпрыгнул из теплушки на железнодорожную насыпь. Вдоль всего состава, на удалении не более пятидесяти метров от эшелона, вытянулась цепь солдат из конвойной роты, которые в соответствии с инструкцией держали автоматы наготове, исключая любую возможность побега «спецдобровольцев». Овчарки грозно скалились и лаяли на тех, кому Родина в последний раз «доверила» право умереть на передовых рубежах Калининского фронта. Начальник пересыльного лагеря майор НКВД Селиванов, перетянутый портупеей, стоял посреди железнодорожной платформы, держа в руках список штрафного состава, прибывшего на фронт. Он глядел из– под козырька своей фуражки, как бывшие осужденные, разжалованные «за трусость», «саботаж» и нарушение законов военного времени, офицеры выползают из вагонов и выстраиваются в шеренгу для последней проверки. Их серые от длительного переезда, недоедания и небритые физиономии, в последних лучах заходящего за горизонт солнца, как– то сами собой выглядели пугающе и даже зловеще. Черные глазницы, ввалившихся от голода и усталости глаз, да желто– грязный восковый цвет кожи, отразился на лицах штрафников печатью близкой смерти. И было не удивительно, ведь им по приказу «о штрафных подразделениях», как всегда отводилась самая кровавая и самая смертельная роль в этом жестоком спектакле, самой жестокой войны. В эту минуту каждый из них знал, что идет на верную гибель. Но это уже ничего не могло изменить в их солдатской судьбе, ведь огромный молох уничтожения людей запущен и каждый день, каждый час и каждую минуту он будет перемалывать людские жизни, требуя все новые и новые жертвы. – Поотрядно! Становись, равняйсь, смирно! – прозвучала команда капитана, и бывшие уголовники, глядя на своих коллег по несчастью, осужденных военным трибуналом солдат, сержантов и офицеров, пришли в движение.– Начальникам отрядов проверить наличие спецконтингента и доложить! – сказал капитан, и подошел к стоящему на деревянной платформе майору. – Товарищ майор, эшелон со спецконтенгентом, для участия в боевых действиях по указу 227 прибыл в ваше распоряжение. За время движения эшелона в результате драк и стычек уголовного контингента с бывшим составом военнослужащих, направленных в специальные добровольческие и штрафные соединения по приговору военного трибунала, двенадцать человек были убиты. В данный момент начальниками отрядов проводится проверка всего состава. Тела погибших находятся в хозблоке последнего вагона состава. – Вольно, капитан! – сказал майор, и пожал руку начальнику конвоя. – У меня, бляха медная, каждый такой этап по десять, пятнадцать трупов. Ну, никак зеки не могут поделить свою «власть» со штрафниками, будь они трижды не ладны… Знают же, суки, что им вместе воевать в одних окопах, жрать с одной миски, а все равно лезут, сволочи, на рожон… Трупы актировать и закопать! – Есть актировать! – ответил капитан, взяв под козырек. – Так! – сказал майор, перелистывая листки состава прибывших, – У меня по спискам значится семнадцать офицеров– летчиков. Ты капитан, давай– ка собери их всех вместе и направь вон в то строение… Личные дела, награды, и прочую херню, в виде личных вещей, передашь старшему лейтенанту Осмолову. Он мой зам и занимается офицерами– летчиками, прибывшими на фронт. На них у нас отдельный наряд в четвертую ударную армию в хозяйство полковника Федорова. Завтра прибудет «покупатель» из 157 истребительного авиаполка специального назначения, вот он их и заберет. – Это правда, товарищ майор, что это последняя партия летчиков? Я слышал, что товарищ Сталин недавно подписал приказ амнистировать их. – Эти штрафники под амнистию не попадают. Осуждены, капитан, трибуналом до подписания приказа. Пусть повоюют рядовыми, а там Родина посмотрит, возвращать им награды и воинские звания или нет.… На днях, капитан, такая рубка будет, что, как в воздухе, так и на земле, будет жарко, как в пекле. Это за месяц уже шестой эшелон и в каждом от восьмисот до тысячи человек. Тем временем, пока начальник спецэшелона разговаривал с комендантом пересыльного лагеря, начальники отрядов провели проверку прибывшего спецконтингента и, как предписано уставом, двинулись друг за другом на доклад. – Товарищ капитан, проверка специального контингента третьего отряда завершена. Незаконно отсутствующих нет! Начальник третьего отряда лейтенант Сердюк, – доложил лейтенант НКВД, вытянувшись в струнку. – Товарищ капитан, проверка специального контингента первого отряда завершена. Отсутствующих нет. Все заключенные согласно списку! Начальник первого отряда старший лейтенант Ивашевич. Выслушав доклады всех начальников отрядов, капитан развернулся и, держа руку под козырек, четко по– военному, доложил: – Товарищ майор, прибывшие в ваше распоряжение специальный добровольческий отряд и осужденные военным трибуналом в полном составе – восемьсот семьдесят три человека. Незаконно отсутствующих нет! Больных семнадцать человек. Начальник эшелона специального назначения капитан Бурцев. Краснов стоял во второй шеренге строя и отрешенным от всего мира взглядом, смотрел в сторону заката. Он сейчас не слышал ни лай собак, ни лязганье автоматов, ни крики конвойных. Он вспоминал точно такой же закат и тот последний бой, когда его МИГ упал к немцам в тыл. Он еще не знал, что Сталин сменил гнев на милость, инициировал приказ об амнистии всему летному составу, который был осужден после 24 апреля 1943 года. – Осужденный Краснов, – словно сквозь вату услышал он голос начальника отряда. – Я! – ответил Валерка, и перевел взгляд на НКВДешника. – Выти из строя!