Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

ШТРАФБАТ

Старлей конвойник оказался прав. Всего неделя следствия и решением трибунала новоиспеченный штрафник Краснов получил три месяца срока отбывания наказания в штрафном подразделении. Ждать исполнения приговора долго не пришлось. На следующий день, сержант Зозуля привел Краснова в кабинет особиста. Только открыв дверь, он увидел, что возле стены на стуле сидит его комэск. При виде вошедшего в кабинет Краснова, Иван бросился ему навстречу и обнял, словно родного брата. – Все нормально, старик! Три месяца, и ты свободен! На фронте время летит, сам знаешь, как быстро! – сказал старший лейтенант, похлопывая Краснова по плечам. – Мы тут тебе в дорогу паек всем полком собрали. Дотянешь? – спросил Иван, показывая на два больших солдатских вещевых мешка. – Что это? Тушенка американская из индейки, шоколад, белый хлеб, сигареты «Кэмел». Наши ребята в Фербенксе разжились! Вот мы решили тебя в дорогу «согреть». Тебя, Валера, сегодня отправляют до Иркутска, а там поедешь поездом с сопровождением. – Ты хотел сказать, с конвоем, – спросил Краснов без всякого энтузиазма в голосе. – С сопровождением! – утвердительно сказал Заломин, не желая обидеть друга. В кабинет вошел старший лейтенант конвойной роты. Краснов сразу узнал в нем сокамерника и дебошира, с которым ему довелось просидеть в камере два дня. Старлей за драку с майором тыловиком, получил от коменданта сеймчанского гарнизона пятнадцать суток ареста, которые он и отбывал на гауптвахте. – А, это ты старлей! – сказал он, увидев Краснова. – Я же говорил тебе, больше трех месяцев не дадут! Это, братец, фронт, а не цацки – пецки!

Капитан СМЕРШа сложил несколько папок вместе, перевязал их суровой бечевкой и, залив сургучом, поставил на сплетении свои печати. – Так, товарищ старший лейтенант Мартынюк, забираете осужденных и конвоируете их до Иркутска. Там сдадите их начальнику Иркутской тюрьмы для дальнейшего этапирования на фронт. Это личные дела осужденных, – сказал рыжий мордвин, показав на пачку бумаг. – Получите на спецконтенгент продпаек и через…, – капитан взглянул на часы, – Через три часа будет как раз самолет до Иркутска. – Есть! – сказал старший лейтенант и, козырнув, вышел из кабинета. – Короче, мужики, давайте прощайтесь! Краснову вашему на этап. Через три часа самолет, – сказал капитан – особист и, вложив в брезентовую инкассаторскую сумку личные дела, также опечатал её сургучной печатью. – Ты бы Валера, перекуси на дорожку, – сказал Заломин и, вытащив из вещмешка банку тушенки, ловко ножом открыл её. Нарезав пластами квадратики хлеба, он наложил тушенки и, взглянув на капитана– особиста, спросил: – Капитан, может мы выпьем, на посошок по сто капель!?

Тот с аппетитом взглянул на водку, закуску и, махнув рукой, сказал: – Давай, старлей, наливай! Дорога уж больно ему дальняя. Пусть Краснов знает, что тут остались его друзья! На меня брат, зла не держи, я также как и ты подневольный, что прикажут, то и делаю. Не мог я не дать этому делу ход. Не мог! Благодари своего Зеленского…

Иван налил водку в посуду, поставленную особистом на стол и, взяв в руки стакан, сказал: – Давай Валера, за тебя! Пусть эти три месяца пролетят для тебя, как один день! Пусть ни одна фашистская пуля, ни один осколок, не коснется твоего тела!

Офицеры, чокнувшись стаканами, выпили водку и, взяв в руки по бутерброду, закусили. – Не держи на меня зла, Краснов! Я знаю, что ты не виновен, но ведь у каждого своя работа. Ты же знаешь! Ты бьешь немцев, а я ловлю немецких шпионов, – стал оправдываться мордвин. – Да брось ты капитан! Я же знаю, кто на меня донос написал! А впрочем, я особо то и не жалею, что все так случилось! Хочу, мужики на фронт, так хочу, аж шкура у меня чешется! – сказал Валерка, без всякой обиды. – Там же настоящая жизнь! Враг перед тобой, и ты бьешь его из всех видов оружия. А здесь.…Здесь болото, рутина, взлет– посадка, посадка– взлет… – Здесь тоже, Валера, фронт! Без этих самолетов очень трудно нашим ребятам там, где сегодня свистят пули и умирают люди. Ты ведь сам все прекрасно знаешь и понимаешь, – сказал Иван, долив в стаканы остатки водки. – А теперь, мужики, давайте за нашу победу! Я верю, что мы скоро попрем этого немца, до самого Берлина так, что у него будут пятки гореть. Это лето будет самым жарким за все время. Есть, есть у меня такое предчувствие… – За победу! – сказал особист и, подняв стакан, вновь вылил водку себе в рот, не закусывая, показывая стойкость духа. Летчики последовали его примеру и тоже осушили посуду, закусывая кто тушенкой, а кто вяленой олениной, которая имела свойства глушить запах алкоголя. Валерка сидел и глядел в стакан. О чем он сейчас думал, никто не знал. Все, что случилось с ним за последнее время, не каждому человеку суждено было пережить за всю жизнь. Как бы очнувшись, он посмотрел на своих боевых товарищей, держащих пустые стаканы и, вздохнув полной грудью, вымолвил: – За победу!

Судьба сейчас дала ему второй шанс оказаться там, где шла кровавая драка. Там, где матери оплакивали своих детей, а дети своих родителей. Там, где он считал, что будет намного полезней Родине, чем здесь в глубоком тылу, где хоть и был настоящий «фронт», но все равно это было не то. Здесь не было пресловутых немецких «Мессеров» и «Фокеров», которые должны были гореть по его воле, воле настоящего русского летчика. Удивлению Краснова не было предела, когда перед вылетом старлей НКВДешник, вывел из третьей камеры Сашу Фирсанова и еще пятерых уголовников, которым наказание в лагере заменили на фронт. Блатные, словно на «шарнирах», выползли из гауптвахты на улицу и, щурясь от солнца, выстроились вдоль стены, лениво выполняя команды матерого НКВДешника. Как только глаза Фирсанова привыкли к свету, он вдруг рассмотрел Краснова. Необычайно обрадовавшись встрече, он, было, бросился к Краснову, но тут же был сбит подножкой старшего лейтенанта. Со всего разгона Фирсанов упал в весеннюю лужу прямо на пузо, замочив фуфайку. Старлей ловко запрыгнул на его спину и, вытащив наган, приставил к затылку Ферзя. – Начальник, сука, сука, сука! Век воли не видать, это кореш мой по вольной жизни! За что ты мне клифт лагерный так зачуханил! Как я теперь фашистам покажусь в таком затрапезном виде?

Уголовники, видя барахтающегося в луже Ферзя с конвойным на его спине, заржали, обнажив рандолевые фиксы, которые ставили просто так ради жиганского фасона. Ферзь поднялся и, брезгливо отряхивая с фуфайки грязь, сказал: – Начальник! Ну ты бля… ни хрена не всекаешь! Это же мой стародавний кореш! Мы с ним еще с детства корешимся! Да мы словно братья! Подтверди ему, Валерик! – обратился он к Краснову. Краснов подошел к Фирсанову и, пожав ему руку, спросил: – Ты что, Фирсанов, тоже на фронт собрался? А как же твои воровские принципы и идеалы? – А ложил я на эти принципы большой и толстый дирижабль Цеппелин! Только, видно я еще раньше зажмурюсь, чем доберусь до передовой! Не завалит начальник, так воры на пересылке на штырину оденут, словно борова! Я же по твоей вине, «Червончик», ссучился! А правильный жиган сукой быть не может! Достал ты меня своими побрякушками, вот и мне захотелось тоже стать героем как и ты, чтобы нашим пацанам показать что Саша Фирсан тоже родину любит. Навешаю на себя орденов, как на елку, и покажусь твоей Ленке во всем великолепии. Тогда и посмотрим, кого она больше полюбит! – сказал Фирсанов, улыбаясь. – Вы что, в натуре, знакомы!? – спросил удивленный старлей – НКВДешник, пряча наган в кобуру. – В детстве, начальник, дружили… В футбол играли, да за одной девочкой бегали. Только Ферзь уже опоздал – Леди мне сына родила! Так, что этот плацдарм для тебя закрыт навсегда. Можешь назад в лагерь возвращаться, – сказал Краснов. – Да иди ты!? Ты всегда, Краснов, правильный был! А я кто!? Вор, жиган, а теперь еще и сука! И все из– за тебя! Не шандарахнись ты в лагерь на своем эроплане, так и сидел бы честным жиганом весь срок! А как увидел у тебя на груди побрякушки, так и подумал, чем я– то хуже!? Я, что не могу тоже героем стать и немца бить! Вон, Саша Матросов, урка был от комля, да и видно жиган был правильный, а пошел на фронт и стал героем! И никто из урок, не сказал, что Матросик – сука! Может и про меня так скажут, и легенды всякие будут рассказывать своим детям и ты в том же числе. – Так это ты старлей, сблатовал воров с «Искры» на фронт!? – спросил, улыбаясь НКВДешник– вохровец. – Выходит, что я, – ответил Краснов, пожимая плечами. – Ладно, урки, хорош базлать! Сейчас по одному ко мне, пайку выдавать буду. Жрать будете в самолете, пока летим. А то у нас уже времени в обрез. Условно освобожденные по указу Сталина №227 выстроились друг за другом и по одному стали входить к старшему лейтенанту в ожидании своей очереди. Тот, вытащив из вещевого мешка буханку хлеба, подавал её в руки заключенному, а сверху на буханку клал большую жирную тихоокеанскую селедку завернутую в промасленную бумагу. – Следующий! – орал он, и другой ЗК, подойдя, получал свою норму и тут же прятал пайку в свои каторжанские хотули. Краснов встал в самом конце очереди за Фирсановым. Получив свою норму, он тут же отдал её своему земляку и бывшему дворовому товарищу. Не мог, да и просто не имел он никакого права взять себе этот скудный паек, если у него было два мешка продуктов, которые ему собрали на этап его боевые товарищи. – Ты че, служивый, рамсы попутал! Это же твой хавчик! Пайка в лагере дело святое! За пайку на заточку и на цвинтар! – Бери, бери, Саша! У меня есть офицерский паек! – сказал Валерка, протягивая буханку хлеба с селедкой. – Тебе пригодится, а то вон как исхудал на лагерной баланде бедолага!

Фирсанов уселся на деревянную лавку и, артистично обхватив свою голову руками, запричитал, словно базарная баба: – Караул! Это меня– то, вора и жигана, какой– то служивый селедкой подогрел, словно «рыжиком» одарил! Каторжане, да что это такое делается? Меня, вора, селедкой, мужик подогрел! – Хорош, Ферзь, комедию ломать! Мне тебя назад в лагерь загнать, что два пальца обоссать! Пусть там воры с тобой побеседуют! Ты же знаешь – сукам смерть! Ты сам этот путь выбрал! – сказал старлей – НКВДешник, намекая Фирсанову на его измену «воровской вере». – Да ты начальник, не бузи! Я впервые в жизни увидел, как фраер со мной самолично без наезда птюхой поделился! Или я уже не жиган, или он, фраер! – сказал Ферзь, ехидно улыбаясь и спрятал в вещевой мешок столь ценный для арестанта подарок. – Начальник, а чифирнуть на дорожку слабо!? Нам бы кипяточку, мы бы сейчас с босотой замутили, да встречу нашу с корешом вспрыснули. Где еще доведется так покумарить? – Ладно, каторжане, жрите чифирь! Да только времени вам на это десять минут, – сказал конвойный и приказал сержанту принести кипяток. Урки, услышав добро на распитие чифиря, засуетились. Скинув весь чай в большую алюминиевую кружку, он тут же был заварен кипятком и подогрет на факеле, пока «шапочка» заварки не поднялась над бортом кружки. Ритуал приготовления был окончен и уголовники, сев возле лавочки на корточки, стали молча пить горькую и вяжущую черную жижу. Обжигаясь и сплевывая попавшие в рот «нифеля», они вновь и вновь прикладывались к кружке, делая по два традиционных «хапка». Каждый, в ту секунду, наверное, осознавал, что это возможно был его последний чифирь. И не пройдет и несколько дней, как многие из тех, кто сменил лагерь на фронт, смогут остаться в живых. Но это тогда был их выбор, и они знали, на что шли. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЭТАП

Дорога на войну была дальняя. Самолетом летели до Иркутска, а там, через Иркутскую пересыльную тюрьму, а там этапом до Свердловского централа. За это время Краснов узнал от Саши Фирсанова, с точностью до минуты, как погиб его отец. Как бесстрашно он бросился защищать его от вертухаев, как в «буре» по уши в дерьме, делил с ним пайку и последнюю папиросу. Все это настолько сблизило Краснова с Сашкой, что все довоенные обиды прошли, словно их никогда и не было. К концу пути, в Свердловске, таких как Фирсанов и Краснов собралось больше пяти сотен. Свердловский централ уже не мог вместить в себя такое количество осужденных, которым по указу Сталина срока были заменены на штрафные батальоны и роты. Всех условно освобожденных, вместе с военными штрафниками, разместили в пересыльном лагере невдалеке от города. Военные, несмотря на воинские звания и рода войск, держались от уголовников обособленно, зная их непредсказуемость, и страсть к провокациям. Блатные урки постоянно резались в карты не обращая никакого внимания на «красноперых» штрафников, которых забросила судьба из боевых подразделений и частей обеспечения. Было неудивительно, что за пару дней пребывания в пересылке, многие вещи по несколько раз меняли своих хозяев. В один из апрельских дней, когда блатные, напившись чифиря, очередной раз уселись гонять «буру», один из уголовных авторитетов – Королек, проигравшись, поставил на унты Краснова, словно на свои собственные. Наверно, он надеялся, что молодой летчик, испугавшись, просто так отдаст их, и карточный долг будет с него списан. Играя в буру он абсолютно не подозревал, что бывший жиган и вор Ферзь, из колымского лагеря, уже достал из сапога финку и незаметно под фуфайкой гладит её костяную рукоятку, предчувствуя, что придется перед ванинскими блатарями тянуть мазу за друга. – Фа! Королек! А ну давай скидавай прохаря! Не фарт тебе сегодня, кон срубить! – сказал один из блатных, веером перетасовывая карты. – Базара нет! Вон смотри, летун шконарь гузном парит! Я щас в один момент, его прохари волосатые, с заготовок вместе с портянками стяну. Я с долгом, братки рассчитаюсь!

Королек, держа руки в карманах, блатной походочкой «аля – шарнир» подошел к Краснову и на уголовном жаргоне обратился к нему: – Слушай ты фраерок! Давай браток, скидавай, свои унты! Тут у нашего пахана копыта инеем покрылись, вот я ему их и проиграл!

Краснов приподнялся с нары и, глядя наглому жигану в глаза, сказал: – Шкары мои! Тебе, если надо, сходи на базарчик, да там поторгуйся! Авось, что найдешь себе по фасончику. – Ты черт, че, меня не понял, в натуре!? Али, ты штырину хочешь в ливер получить!? – спросил Королек, делая вид, что у него в кармане финка. – Да я на тебя насрать хотел, и на твоего пахана тоже! – ответил Краснов, и закурил, ожидая дальнейшее развитие событий. —Ты на фронт едешь, а там и в голову прилететь может… – Босяки, фраер, в натуре, с катушек съехал и с нами каторжанами делиться не хочет! Да я его сейчас порву на портянки! – завопил Королек, артистично разрывая на груди рубаху. Краснов не дожидаясь дальнейших провокаций с силой ударил зека в пах. Даже через меховые унты он почувствовал, как от этого удара, тестикулы уголовника, то ли лопнули, то ли влезли ему в анальное отверстие. Тот, выкатив глаза из орбит, схватился за «мужской дар», и взвыв от боли, рухнул на пол. Так и замер Королек в позе морского конька, задыхаясь от нестерпимой боли, которая пронзила его тело. Блатные, сидящие в углу, с бросили карты. Вытащив из «курков» заточки, они двинулись в сторону Краснова, желая отомстить за своего кореша. Саша Фирсанов, наблюдавший со стороны за всеми этими интригами уже загодя знал, что в хате начнутся кровавые разборки. Он спокойно подошел к Краснову и присел к нему на край шконки. – Ты то че братэла, за фуцена мазу тянуть собрался? – спросил один из уголовников, переходя на тюремный жаргон. – Не твое собачье дело, – ответил Фирсанов, закуривая. —Я летуна в обиду не дам! – А ты кто таков будешь, – спросил уголовник. – Меня Ваня Шерстяной в сороковом на централе Ферзем окрестил. Смоленские мы… – Слышь басота смоленская, корешу своему скажи пусть прохаря сымает. Королек их на кон ставил, да прошпилился… – И правду на зоне базлают, что ванинские по всему Дальстрою по беспределу каторжан щемят, – ответил Фирсан. —Только мы смоленские, и с нами не забалуешь. Развернувшись, с пол– оборота, Фирсан первый ударил вскользь лезвием ножа по животу впереди стоящего. Вскрыв уркагану брюшину он обнажил ему, весь «ливер», который заливаясь кровью, выскользнул из вспоротой брюшины на грязный пол тюремного барака. Урка от шока ничего не понял. Он увидел на полу выпавшие кишки, и со стеклянными глазами, которые наполнились ужасом, стал запихивать их назад. – Он зажмурил меня, сука!!! – завопил уголовник, и встав на колени, рухнул на пол. Зеки, увидев у Фирсана заточку, отпрянули от него в угол. – Каждую суку, на штырину надену, кто летуна тронет! – заорал Фирсан. – До передовой хрен у меня доедете… На киче подохнете, – заорал Фирсан. В одно мгновение все стихло. «Бродяги» разошлись по углам, оставив лежащего на полу жигана истекать кровью. Еще несколько секунд тот дергался в агонии, пока душа не покинула тело. Кровь растеклась по грязным доскам огромным бурым пятном, наполняя камеру сладковатым и неприятным запахом человеческих внутренностей. Так и лежал он с валяющимися в этой луже кишками, пока в барак не вошел надзиратель. Майор, в начищенных до блеска хромовых сапогах, шел по бараку и щелкал семечки, всматриваясь в лица арестантов. Он пристально осмотрел хату, выискивая взглядом убийцу. Раз за разом майор молча бросал семечки в рот и, тут же выплевывал шелуху на пол: – Кто его!? Кто из вас уркагана замочил? – «Торчак» ванинский, гражданин начальник, сам вскрылся! Играли в «буру», а он, придурок лагерный, все добро свое шпилевым просрал. Башлять было нечем, взял и сделал себе харакири. Самурай типа! Весь барак видел! – С бараком разберемся, – сказал офицер вохровец. Уголовник лежал на полу с поджатыми ногами, а в его руке был зажат нож, которым он хотел полосонуть Краснова. Майор, очередной раз выплюнув шелуху уже на лицо убитого, согнулся и, достав из кармана носовой платок, аккуратно вытащил из руки «Торчака» финку. – Проверим! – сказал он. – Осипов, давай! – дал он команду, и в барак заскочило несколько солдат из конвойной роты. Толкая прикладами автоматов штрафников, они всех поставили к стенке и приступили к обыску. Вещи заключенных полетели из узлов, перемешиваясь между собой. Заточенные ложки, ножи, острые пластины металла с тряпичными рукоятками, посыпались на пол. Солдаты подбирали все эти опасные предметы и складывали их на плащ– палатку. Когда обыск был закончен, двое НКВДешников за ноги и за руки выволокли труп убитого в коридор. – Так, урки – вашу мать, мне тут не шалить! Не хватало еще, чтобы вы до фронта друг друга перерезали! Кто из вас старший лейтенант Краснов? – громко крикнул майор, озираясь на стоящих вдоль стены осужденных. Валерка вздрогнул. Неужели майор уже знал, что драка началась из– за него? Сомнения и домыслы терзали его душу. Обернувшись, он сказал: – Я, старший лейтенант Краснов! – Давай, старлей, собирай свои шмотки и на этап. На тебя отдельный наряд прислали. Поедешь на Ленинградский, там теперь штрафной полк воюет. Валерка в куче раскиданных вещей нашел свои тряпки, тетради, письма и в спешке стал складывать в вещевой мешок. Собрав, он поставил баул на нары: – Разрешите, гражданин начальник, с земляком попрощаться? – Давай! Минута тебе времени, и чтобы был готов как пионэр!

Валерка подошел к Фирсанову, и по– дружески крепко обнял его. – Давай, Сашка бывай! Ты себя береги! Спасибо тебе! Останешься жив, увидимся после войны. Фирсанов похлопал друга по плечам, и сквозь пробившую его слезу, сказал: – Может и свидимся!? А не свидимся, так хоть помяни меня жигана Ферзя! Водки за упокой моей души выпей! – Все будет нештяк! – ответил Валерка. – Свидимся…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ОГНЕННАЯ ДУГА

Начало июля сорок третьего года выдалось необыкновенно жарким. С пятнадцатого мая не выпало ни одной капли дождя. Земля высохла превратившись твердую в корку, а местами даже потрескалась. Казалось что даже природа предчувствовала, что грядут грандиозные и титанические изменения на фронте и поэтому решила лишить врага его преимущества. Колонны войск передвигались к линии фронта исключительно ночами, чтобы немецкая авиаразведка не могла засечь передвижение огромных масс военной техники и живой силы в сторону Курского выступа. Пыль поднимаемая гусеницами артиллерийских тягачей и танков, мешала полноценно дышать. Идущая к линии фронта колонна штрафников прикрывала лица выцветшими до белизны пилотками, чтобы не задохнуться. Конвойники шли параллельно штрафным ротам с автоматами наготове, контролируя движение бывших уголовников и бывших проштрафившихся вояк, которые попали в немилость сталинского указа. – Бля… духота какая! Сколько еще переться, сучье вымя!? – спросил Ферзь, молоденького солдатика который шел с ним рядом. – Я ноги уже до самой жопы стер! Она у меня от пота мокрая вся – до самых причиндалов, – сказал Фирснов, вытирая рукавом гимнастерки пот со лба. – Я краем уха слышал конвойные говорят еще километров сорок, – ответил тот и представился. —Меня Васька звать! Хвылин я, из села Снегири, с Вологодчины! – За ночь, я думаю, дочапаем! – сказал Фирсанов, новому знакомому. – Меня с рождения Сашкой Фирсановым зовут! Я сам из Смоленска! – С блатарей что ли – спросил Хвылин.– Манеры у тебя какие—то уголовные, да и разговариваешь ты на воровском жаргоне… – С них самих! Я браток, еще до войны на Колыму загудел. Прямым ходом из смоленского централа, через всю матушку Россию меня вертухаи этапом прокатили. – А меня в армию призвали на фронт из деревни. Вот я с армии и попал в штрафную роту… – Как ты Вася, умудрился угодить в штрафники? – спросил Ферзь, на ходу кусая утренний сухарь. – Как – как! Каком кверху! В военторге поживился! Начпрод падла, меня за жопу взял, когда я сгущенку из банки на посту сосал. А че, я парень– то деревенский! Я такой вкуснотищи отродясь не ел. Я ведь даже и не знал, что такое есть сгущенное молоко. А тут, меня браток, словно черт какой попутал! В наряд заступил. Хожу вокруг склада – ночь, тишина, только где—то пушки далеко, далеко бахают. Глянул я в землянку, а там ящиков картонных – немеренно. Вокруг ни души. Я дверку снизу чурочкой подпер, а сам через дырку штыком ящик– то открыл. Смотрю, там баночки одна к одной стоят. Красивые такие. Я банку штыком наколол, да и подтягиваю к себе. Гляжу, а из банки, что– то белое и такое тягучее потекло. Я языком лизнул… Мама моя дорогая – какая вкуснятина! У меня в кишках пусто, а тут целый склад такого добра! Я и приложился от души… А на четвертой банке меня наш майор и повязал– сука! Он тогда как раз в склад пришел, а там открытый ящик. Тут меня за жопу и арестовали. Хотели сперва расстрелять, да наш особист майор за меня вступился. Пусть говорит «в штрафниках повоюет, может хоть одного немца убьет и то польза какая от него будет, а не убьет, так его немцы сами расстреляют.– А ты Санька, как попал? – А я, Вася, жулик! Я до фронта на Колыме сидел в поселке Сеймчан! Колыма! Тринадцать лагерей в одном месте… Сидел пока на мою голову не свалился…

Фирсанов в тот момент хотел рассказать о своем враге и друге лихой молодости Краснове. Хотел рассказать, какой у него друг герой, и что они за одной девушкой хотели ухаживать да подрались А еще как он, колымский урка, увидев его ордена, впервые в жизни позавидовал какому– то фраеру. Да так позавидовал, что эта зависть эта перевернула всю его воровскую жизнь с головы на ноги. – У тебя Васька, махорки часом нет? Курить уж больно хочется! Все идем, идем и идем! Куда идем, хрен их знает! – сказал Ферзь, топая кирзами по пыльной дороге. Васька влез в карман и, вытащив кисет, лихо на ходу по– деревенски скрутил «козью ножку». Подав самокрутку Фирсанову, он сказал: – Мне оставь пару раз дернуть! Табачок этот самосадный, ядреный, трех затяжек вполне хватит накуриться! Я его сам растил, а потом на резаке специальном резал на крупку. Ферзь взял самокрутку в рот, и хотел было уже прикурить, но вдруг услышал строгий голос конвойного вохровца, который шел рядом. – Разговорчики в строю! Не курить! Скоро урки, привал будет —там и покурите! Демаскировать тут будете передвижение войск своей сраной самокруткой. Наверное, хотите чтобы фриц, как раз в самый центр строя бомбой жахнул!? – Вот так, Вася! Накурились мы с тобой до самого этого – пердикулёра! – сказал Фирсанов, и положил самокрутку в пилотку, до будущего привала. – А что это такое– пердикулер? – спросил Васька, впервые услышав такое чудное слово. – Пердикулер Вася, это то чем портят воздух… Это Вася, жопа!!! – Жопа, – удивленно переспросил новый знакомый. – Она самая, – ответил Фирсан и заржал… Когда газы выпускает… – Слово какое красивое, – надо запомнить. На какой—то прибор похоже… Пер —ди—ку—лёр, —сказал он на распев и ухмыльнулся…

Дальше пошли молча. Каждый думал о своем, но никто не думал о смерти. Привал был, но до него прошли еще километров десять– двенадцать. К рассвету, после привала, вышли к речке у деревни Ивня. Кто мог тогда представить, что именно здесь, всего через три дня начнется самое пекло всей этой страшной войны. Такого огня, наверное, черти не видели даже в аду. Сотни танков, десятки – сотни тысяч солдат, тысячи самолетов четвертой танковой армии фельдмаршала Манштейна должны были устремиться в этом направлении, чтобы сомкнуть кольцо вокруг Центрального и Воронежского фронтов. С приходом штрафников на кануне грандиозного наступления, боевые батальоны строевых частей покидали насиженные и окопанные места, предчувствуя, что именно здесь, где их позиции займут штрафники, начнется самое страшное. Многие солдаты из сочувствия к обреченным оставляли им свой НЗ, многие – патроны, гранаты, сожалея, что именно этот тяжелый рок выпал тем кого позже назовут «смертники». Странное чувство испытывает солдат на фронте: странное от того, что видя, как вместо него в бою погибает другой, что– то тяжелое пронизывает душу, заставляя признать себя виновным чужой смерти. Смерть солдата штрафника в твоем окопе, будь он даже отпетый уголовник, начинает нестерпимо жечь душу медленногорящим огнем. Только тогда понимаешь, что это он – этот убитый русский паренек, сохранил тебе жизнь, ради того, чтобы ты, потом шел дальше – вперед и только вперед. Шел до победного конца, и во имя той минуты когда враг захлебнется собственной кровью уже в своем доме…

Заменившись со штрафниками, строевые части уже к рассвету следующего дня отошли назад в на четвертую линию обороны, которая располагалась тылу километров в двадцати от передовой. Заградительный отряд из пулеметных подразделений НКВД, расположился в третьей траншее на пригорке, гарантируя командованию, что штрафники будут стоять здесь насмерть. И пусть фашисты сотнями сбрасывают на них бомбы, пусть их топчут их танками, и артиллерия подобно огромной мельнице, будет перемалывать их кости, смешивая их с курским черноземом – штрафные батальоны будут стоять пока не погибнет последний колымский уркаган или деревенский мужик, так нелепо оказавшийся в штрафной роте. – Держись Васёк, меня, – сказал Ферзь, заняв один из приглянувшихся блиндажей в зоне ответственности батальона. – О, видал, как пехота за три месяца окопалась, не блиндаж, а малина!

Три наката бревен, обвязка из жердей, стол из двери деревенской хаты, нары из жердей крытые соломой – вот и все, что стало оставленным от строевиков наследством. – О, гляньте, люди добрые, это же настоящие хоромы! Это даже лучше, чем знаменитые казематы тобольского централа! Тут и воздух посвежее, да и сырости такой нет! – Хлопцы, а почему строевики в тыл ушли? – спросил Василий, рассматривая добротно приготовленное укрепление. – А это Вася, для того, чтобы мы все тут на передке вместо них сдохли! Мы ведь с тобой кто? Мы с тобой штрафники и это наше место! Родина Вася, доверила нам честь сдохнуть на передовых рубежах, чтобы грудью закрыть тех легавых, которые сзади нас, будут жрать тушенку и сгущенку, да стрелять нас из пулеметов, когда мы начнем бежать от фрицев. Васька, почесав затылок, сказал: – Если бы ты знал, Саня, как я помирать не хочу! Я так не договаривался! Я постараюсь выжить, даже если небо рухнет на землю. Я же жениться хочу на Наташке! Я так баб люблю, что стояк у меня никогда не проходит! Я почему—то всегда только о бабах и думаю…

Где– то снаружи вдоль всего окопа вырытого в полный профиль, прозвучала команда, которая тут же по цепочке передавалась от командира батальона, до самого последнего солдата. – Четвертой штрафной роте получить оружие! Получить оружие! – кричали солдаты по всей первой линии обороны. – Ты слышал Васька, нам даже оружие дают! А я уже подумал, мы будем немца руками давить и зубами рвать им глотки! – сказал Фирсанов, ерничая. – Хорошо! – сказал Василий. – Ну тогда пошли Санек, получим винтовки на всякий случай. Авось, какого немца и подстрелим если он нас не подстрелит…

Фирсанов выполз из блиндажа и положив руку на плечо Васьки Хвылину, блатной походочкой направился вместе с ним в сторону общего сбора. Засунув в зубы самокрутку, Ферзь и Хвылин подошли к толпе и заглянули в кузов через плечи выстроившихся в очередь штрафников. Три полуторки груженые доверху оружием стояли между штрафниками и заградительным отрядом. Винтовки, пулеметы «Дегтярева», ящики с патронами и гранатами, автоматы ППШ и знаменитые «Максимы», стали достоянием бывших уголовников и проштрафившихся красноармейцев. Все пространство между траншеями в те минуты наполнилось настоящей суетой и хаосом. Штрафники под руководством офицеров тащили по траншеям и огневым точкам боекомплекты, цинки и ящики раскладывая все это по ячейкам. Каждый понимал, чем больше будет оружия, тем больше шансов выстоять в этой кровавой драке. Вся эта возня напомнила Фирсанову смоленский рынок в довоенный воскресный день. Здесь было именно то место, где можно было по привычке хорошо поживиться чужими вещами. – Погодь Вася, я люблю такую суету, – сказал Фирсанов. Он заглянув в кабину полуторки, легким движением руки, выудил добротный немецкий штык с орлом и свастикой, который висел со стороны шофера, а из– за спинки сидения достал фляжку со спиртом. Спрятав все под гимнастерку, он всунул штык за пояс галифе, и как ни в чем не бывало, пошел к следующей машине, надеясь и там еще разжиться чужой трофейной добриной. – Фирсанов! – окрикнул его голос старшего лейтенанта Николая Сюткина из Кургана.– Ты куда? – Я! – вытянулся он, держа руки в карманах. – Головка ты от патефона! Как перед командиром стоишь!? Руки по швам, ремень подтянуть! – сказал старлей. – Возьмешь «Дегтярь» и три коробки с дисками. Это тебе на все отделение. Хвылин будет твоим вторым номером! Я вижу вы уже скорешились… – А – бывает! Только с патронов будет маловато, мы с Васькой не три – мы пять высадим в свет, как в копеечку! – сказал Фирсанов, болтаясь перед командиром роты, словно на шарнирах. – Хорошо! Возьмешь «Дегтярев» и пять коробок патронов. – Вот это дело, гражданин начальник. Это прямо —таки и по– босяцки! – сказа Ферзь одобрительно. – Запомни, жиган, я тебе не «гражданин начальник», а товарищ старший лейтенант! – сказал старлей, стараясь выглядеть более сурово.– Я такой же как и ты, и приехал сюда добровольно, из тех же мест откуда и ты! Тебе понятно? Да я же не выстебываюсь перед тобой как вша на гребешке… – Так точно, товарищ гражданин начальник! – Фирсанов! —окрикнул старлей и хотел вновь поправить его, но, махнув рукой, сказал: – Тебя, Ферзь, только могила исправит! Иди, иди, уже получай оружие, и чтобы мои глаза тебя сегодня не видели! Давай, вали в свою нору!