Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

Валерка, отдавшись во власть приказа, вышел из строя, сделав, как положено два шага. – Ты Краснов, поступаешь в распоряжение старшего лейтенанта Осмолова. Сержант Бикманбетов, доставить осужденного Краснова к заместителю коменданта лагеря старшему лейтенанту Осмолову. – Есть доставить, – сказал солдат– узбек и указал стволом автомата в сторону вокзального помещения. Краснов накинул на плече вещевой мешок с личными вещами и двинулся в сторону здания вокзала. Войдя под конвоем в просторный по меркам провинции зал ожидания, Валерка с удивлением обнаружил, что там, на лавках, расположенных вдоль стен, уже сидят такие же как он, осужденные летчики. – Ты Краснов? – спросил его старший лейтенант, держа в руках личное дело осужденного. – Так точно, гражданин начальник… – Присаживайтесь, Краснов, сюда на лавку, а Ты солдат, свободен, – обратился он к конвойному. – Можешь идти…

Солдат развернулся и, гулко топнув кирзовыми сапогами по дощатому полу, вышел на улицу. – Ну что, авиаторы– воздухоплаватели, покорители бездонного неба, все в сборе!? С этого момента вы поступаете в мое распоряжение. Завтра прибудет представитель 157 истребительного полка, и вы все будете направлены в состав 4 ударной армии, и в 3 воздушную армию. Сразу хочу сообщить следующее, что пока вы ехали этапом на фронт, приказом товарища Сталина от 24 апреля 1943 года летчики, осужденные военным трибуналом в штрафные подразделения, все амнистированы. Короче говоря, вам товарищи офицеры, срок отбывания наказания в штрафных подразделениях заменен на условный срок с отсрочкой исполнения приговора. В этот миг Валерку, словно ударило током и он, не выдержав радости, вместе со всеми другими штрафниками летчиками заорал: – Ура! Ура! Ура!

Это означало лишь одно: он теперь наравне со всеми, будет громить врага на своем истребителе. Родина, словно добрая мать, простит ему те прегрешения, которые были приписаны ему по навету бывшего особиста. Ночь тянулось так, словно она была полярной. Валерка несколько раз выходил из здания вокзала и всматривался на восток, откуда должно было появиться солнце, а вместе с ним и новый день, который должен был подарить радость жизни. Новый день, как новая жизнь, которая была ему неизвестна и непредсказуема. – Что, Краснов, не спится? – спросил майор– летчик, с которым Валерка все этапы ехал в теплушке. – Не могу уснуть! На фронт хочу, у меня аж зуд по коже. Бить гадов, чтобы земля у них под ногами горела. – Курить будешь? – Майор вытащил папиросы, которые выменял у солдата конвойной роты на немецкую бензиновую зажигалку и, открыв пачку, поднес её Валерке. Тот, махнув рукой, взял папиросу и, дунув в гильзу, сжал её зубами. Так всегда делал его отец, и Краснов почти с детства автоматически перенял у него эту привычку, видя в ней какой– то завораживающий настоящий мужской шарм. – Бахают! – Да, видно, передовая километрах в двенадцати, – ответил Валерка, пыхтя папиросой, – Будем летать, посмотрим!

Майор глубоко вздохнул и, бросив окурок на землю, раздавив «светлячок» тлеющего табака каблуком хромового сапога. – Нескоро еще полетаем, ох, не скоро… – Почему? – спросил Валерка. – Потому, старлей, пока СМЕРШ, пока переподготовка – пройдет недели две, а две недели на фронте – это две недели жизни. У них в полку, наверное, «безлошадников» без нас хватает. Нашего брата– штрафника, особо лелеять никто не будет. Дадут клячу из ремонта типа «Ишака» и никто не будет знать, долетит он до Берлина, или же уже через два дня сгорит под Смоленском, или еще под какой– нибудь безымянной деревней или в болоте. – Я должен обязательно долететь до Берлина! Я должен увидеть, чем кончится вся эта война!

Майор еще раз глубоко вздохнул и, тронув Валерку за рукав, сказал: – Пошли, старлей, покемарим до рассвета еще часа два. Валерка бросил окурок и, вдохнув полной грудью хрустальный воздух летней ночи, побрел следом за майором, впервые ощутив за последнее время себя свободным. Звук мотора фронтового «Студебеккера» поднял Краснова именно в тот момент, когда голова его покатилась в яму сна, а перед глазами уже стали мелькать сказочные персонажи сновидений. Через мгновение майор– летчик в кожаной куртке вошел в вокзал и проорал, словно гусар во время атаки на француза: – Подъем бездельники, Родина ждет от вас подвигов, а вы тут «массу топите»! Люфтваффельники уже соскучились по свежатине. Где, где, этот НКВДешник, мать его…?

Заспанные штрафники– летчики стали постепенно выползать из своих ночлежек, и готовиться к отъезду. В этот момент из помещения железнодорожной кассы вышел старший лейтенант конвойной роты НКВД. – Я здесь! – сказал он, застряв в открытых дверях, зевая и потягиваясь. – Капитан Знаменский, командир третьей истребительной эскадрильи. Давай, старлей, личные дела этих гавриков и я покатил немца бить. Старший лейтенант достал вещевой мешок и вытащил папки с личными делами, которые тут же сложил на лавку в зале ожидания. – Становись, равняйсь, смирно, – только проорал он, собираясь провести проверку, как капитан схватил у него папки, пересчитал их и небрежно бросил в солдатский мешок. На удивление НКВДешника он просто пальцем пересчитал штрафников, и когда количество папок и количество людей сошлось, он сказал: – Все, старлей, все на месте… – Так не положено, товарищ капитан, нужно провести пофамильную проверку! Может, кто чужой затесался! – Зеков будешь пофамильно считать! А у меня нет времени! Нам еще ехать сорок километров, а тут над дорогой «Мессеры» и «Юнкерсы» болтаются, как яйца над пропастью. Тебе хорошо, ты сидишь под стволами зениток, а мне еще сегодня летать и бить этих сраных выродков Геринга. Так, мужики, теперь вы мои, марш к машине!

Капитан скомандовал и, протянув руку старшему лейтенанту, пожал её. Накинув на плечо солдатский вещевой мешок с личными делами осужденных, он пошел следом за своими подопечными. Старший лейтенант– НКВДешник так и остался стоять посреди зала ожидания, почесывая макушку под своей фуражкой. – Летуны, хреновы! – сказал он вслед капитану, и плюнул на дощатый пол, – Ни дисциплины тебе, ни порядка. Все у них через жопу!

Лишь только забрезжил рассвет, «Студебекер», чихнув бензиновой копотью, покатил в обратный путь в сторону Ларионовки. Летчики расположились в кузове машины на расстеленном брезенте и, вскрыв банки тушенки из пайка, принялись завтракать. Машина, поднимая клубы пыли, катила по песчаной дороге, плавно проваливаясь в естественные неровности. Кто– то в этот миг благодарил господа за проявленное великодушие и освобождение, кто– то мирно жевал сухари, запивая колодезной водой. А кто – спал, продолжая досматривать те сны, в которые вмешался лихой капитан. А кто– то просто сидел, опершись на борт спиной, старался себе представить, как встретит их новый боевой коллектив и какой самолет достанется не бывшему штрафнику, а летчику. – Как тебе этот капитан, – спросил майор Краснова. – Капитан, как капитан! У меня комзвена такой же лихой был гусар, точно, как этот! В сорок втором таранил «Юнкерс» с полным боекомплектом. Шандарахнуло так, что у меня чуть плоскости не отлетели. До сих пор вижу эту вспышку и вой осколков слышу. – Как у тебя, старлей, настроение? Успеть бы к завтраку, да принять сотку– другую наркомовских, – сказал майор, вытянув вдоль борта свои ноги. – Я думаю, успеем, – сказал Краснов и, достав кисет, стал крутить самокрутку. «Студебеккер» ехал по лесной дороге, словно по– морю, то опускаясь на дно воронки, которую выбила немецкая бомба, то вновь поднимаясь на дорогу, чтобы продолжить путь дальше. Судя по разбитой технике, полуторкам и подводам, валяющимся по обочинам, создавалось ощущение, что именно здесь, в этих лесах прифронтовой полосы, словно хищные акулы, промышляют легендарные соколы Геринга. Своим опытным глазом Валерка видел, что эти пресловутые асы рейха, после двух лет войны явно перестали брезговать и солдатом, идущим из санбата в расположение части, и подводой с беженцами. Все идет в зачет, чтобы потом, стоя перед своими собратьями по– оружию, радоваться получению очередного Железного креста, или еще какой медальки. – Во, майор, видишь!? Немчура как шалит! Как у нас говорят, «желторотики» руку набивают! Завалить хорошего летчика им сейчас мужества не хватает, да и умения, а расстрелять на дороге подводу с ранеными могут! Рыцари, бля,… хреновы! – Это, Краснов, война, – ответил майор и, вытащив папиросу, закурил, глубоко затягиваясь. По мере того, как поднималось солнце, мрак ночи уходил, освобождаясь от своего черного покрова, сквозь эту прорванную пелену, из– за кромки леса, совсем неожиданно вынырнула пара «Мессеров». Очередь из двадцатимиллиметровой автоматической пушки, в сотую долю секунды вспорола «Студебеккер» от мотора до заднего моста, разметав тела пятерых штрафников и водителя на куски. Кровь забрызгала лицо Краснова, который даже не понял сам, под действием каких сил он оторвался от борта и, пролетев несколько метров по воздуху, упал в кусты, прячась от смерти. Следом, с глазами, отражающими настоящий ужас, выпрыгнул и майор, который кубарем скатился в малинник и, вскочив на ноги, помчался дальше в лес. Валерка лежал в кювете, прикрыв голову руками. Сейчас, когда объятая пламенем машина горела всего в нескольких метрах от него, он не мог пошевелиться, зная, что фрицы пойдут на второй круг, чтобы завершить свое кровавое дело и добить тех, кто еще был жив. Собрав все свои силы и волю, он рванулся в чащобу, подальше от дороги. Вот тогда он и услышал за спиной угрожающий свист летящей на него смерти. Этот характерный звук с переливами, он узнал бы из сотен. Так могут свистеть только немецкие пятидесятикилограммовые бомбы, которые подвешивались под крылья «109 Мессеров». Грохот сзади и горячая, почти раскаленная ударная волна, словно летящий на скорости паровоз, толкнула Краснова в спину. Он, поднятый и оторванный от земли силой тротила, полетел вперед и, царапая лицо и руки о лесной кустарник и сухие ветви, упал на «четыре кости». Лежа на земле, среди прелой прошлогодней листвы Валерка почувствовал, как земля, камни и остатки машины, поднятые мощью взорвавшейся взрывчатки, посыпались на него с неба. В голове, словно молния, полосонула мысль: «Все! Конец!». В тот миг ему показалось, что вот сейчас, через секунду, и кусок железной рамы пронзит его хребет, пригвоздив к земле, словно гигантская вилка. Но к его удивлению, тяжелый «дождь» быстро окончился, и над лесом вновь наступила звенящая тишина. Валерка, немного полежав, встал. Отряхиваясь от пыли и прилипшей к его форме сухой травы, он осмотрелся, удостоверившись, что опасность действительно миновала. Было тихо. Жужжание самолетов слилось с писком комаров и растворилось где– то вдали, смешавшись с потрескиванием горевших остатков машины. – Эй! Живые есть? – прокричал капитан– летчик где– то совсем невдалеке. – Я живой, – ответил сам себе под нос Краснов, и поплелся назад к дороге. – Я тоже вроде жив, – прошептал майор, выползая из кустов орешника, – Вот же, суки, что вытворяют в наших тылах! – сказал он, отряхиваясь от прилипшей полусгнившей листвы. Постепенно все отошли от шока и вышли на проселочную дорогу. Там, где еще минуту назад по дороге ехал «Студебеккер», зияла огромная воронка, на дне которой дымились какие– то тлеющие тряпки, прибитые тяжестью смертоносного металла. Голые, кроваво– красные человеческие кости с остатками рваного мяса валялись рядом с воронкой. Кто это был, в тот миг было уже трудно определить. Капитан, подняв из кювета вещевой мешок с личными делами осужденных, сел на обочину. На его глазах блеснули слезы. Он достал портсигар и, постучав папироской о его крышку, закурил. Все его тело в ту секунду бил сильный озноб, отчего руки, не находя себе места, тряслись. – Что делать будем, капитан? – спросил майор, присаживаясь рядом. – Надо бы останки похоронить, а то зверье растащит… – Да, надо, – скупо ответил летчик и с ненавистью бросил недокуренный окурок, – Суки!

В ту минуту каждый из выживших понимал, что капитану придется отвечать перед командованием за потерю людей. Война войной, но лицо, повинное в смерти товарищей всегда представало перед судом офицерской чести, на котором и выносился приговор. Сейчас же вины капитана в гибели водителя и штрафников не было. Но писать рапорты, докладные записки было для него делом неблагодарным, отрывающим много времени и моральных сил, которые в условиях войны очень долго приходили в норму. – Да, не дрейфь Ты капитан! Мы все подпишемся, что немец свалился нам на головы нежданчиком! – Да я не за это переживаю. Летчиков у нас хороших мало. Кто пережил эти два года войны, тех остались единицы. А эти были хоть и штрафники, а все же боевой опыт имели. Оставшиеся в живых собрали останки своих товарищей на плащ– палатку и, положив их в воронку от бомбы невдалеке от дороги, засыпали желтым песком. Уже через несколько минут на месте ямы возник аккуратный холмик. Капитан вбил в него доску от борта «Студебекера» и химическим карандашом написал на фанерке фамилии погибших. Вытащив из кобуры пистолет, он поднял руку и три раза выстрелил в воздух. Щелчки выстрелов эхом отдались в лесу, распугивая птиц, которые в силу природного инстинкта занимались в это весеннее время постройкой своих «домов». – Становись, равняйсь, смирно, – скомандовал капитан. Штрафники выстроились в одну шеренгу. – Ну, что, мужики, идем пешком!? – сказал капитан, – За мной, шагом марш!

Выйдя на дорогу, капитан, перекинув вещевой мешок через плечо, пошагал в направлении фронта. Сзади, стараясь попасть в шаг капитана, двинулись уже бывшие штрафники летчики, которым уже через считанные часы предстояла с пресловутыми «Мессерами» кровавая драка. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПОБЕДА – Лен, а Лен, в седьмую палату молодого лейтенантика привезли, летчика. Сделай ему перевязку! В тот момент Луневу, словно ударила молния. Стерилизатор выпал из рук на кафельный пол и, выпавший из него шприц, разбился, разлетевшись мелкой крошкой стекла по всей процедурной. – «Лейтенант, молодой лейтенант – летчик», – сама себе повторила Ленка и, пнув ногой склянки, стремглав побежала вдоль коридора в седьмую палату, где лежали раненые. Краснов спал на спине. Его голова была перемотана бинтом, а загипсованная нога лежала в лангете, с подвешенным к пятке грузом. Ленка влетела, чуть не сбив с ног солдатика, который скакал на костылях в сторону курилки. Остановившись в оцепенении, она осмотрелась и, увидев новенького, присела рядом с койкой на табурет. Краснов спал. Он не видел, как появилась Лена. Он только почувствовал, как кто– то нежно взял его руку. Валерка открыл глаза и увидел её – его Лену. Ленка вскрикнула от неожиданности, прижав его руку к груди, заплакала. – Жив, жив! Жив, мой милый, миленький! Валерочка – жив!

Девушка целовала его опаленную войной и пропавшую порохом руку и причитала, заливаясь слезами. Все эти годы, как они расстались, Лунева верила и ждала, что придет тот день, когда они встретятся и больше никогда не расстанутся. Она чувствовала сердцем, что Валерка жив, жив вопреки всему. Вопреки всем смертям. Вопреки самой войне. Она верила и ждала, и Бог воздал ей за её верность. Сейчас он лежал перед ней, как два года назад, в ту ночь, когда началась война. Это был настоящий подарок её судьбы и в эту минуту слезы горечи и разочарования сменились слезами настоящего бабьего счастья. Краснов, почувствовав, как на его руку капают слезы, поднял руку и, коснувшись её щеки, сказал: – Ленка, ты! Прости меня, что я так долго искал тебя. Прости меня… – Молчи, молчи, милый, ничего не говори. Все будет хорошо!

Так, после двух лет разлуки, встретил Валерка свою любовь, встретил, чтобы остаться с ней до конца своей жизни. Её сердце в тот миг распирала неведомое ей ранее чувство, которое нежно щекотало душу, вырывая из девичьей груди самые нежные и самые добрые слова любви. Ленка была готова вцепиться в Краснова, чтобы больше никогда не отпускать. Хотя, хотя впереди было еще два года войны – два года горьких слез, потерь и ожиданий. Май! Май он всегда и во все времена —май! Будь он в Смоленске, в Москве или в Вене, или даже в поверженном Берлине. Май – это ожидание чуда и этапа в новой, зарождающейся на земле жизни и любви. Май, словно невеста на выданье – он благоухает, очаровывает, будоражит свежестью молодой зелени и буйством весенних цветов, накрывающих сады белоснежной фатой. Только май одет в свадебное платье и шелка цветущих садов. Только в мае весь Берлин, от окраины и до окраины, утопает в ароматном, белоснежном наряде распустившейся сирени и черемухи.

Сашка Ферзь, сидел на ступенях Рейхстага и с щемящим сердце волнением созерцал на поверженную немецкую столицу. Он снял выцветшую пилотку, и обнажив седую голову, подставил её под ласкающие лучи майского солнца. Всё война закончилась, и теперь не нужно было опасаться, что не успеешь дожить до этих важных для всей страны дней. Нежась под ласковым светилом, старшина Фирсанов достал из кармана портсигар и закурил трофейную сигару, блаженно наслаждаясь ароматом турецкого табака. От ощущения неописуемого удовольствия он прикрыл глаза, и погрузил свое сознание в некую победную нирвану. Прошло уже десять дней с того момента, как фельдмаршал Кейтель подписал акт о безоговорочной капитуляции. Десять дней без войны! Десять дней счастья и той тишины ради которой он, бывший уркаган лагеря «Искра» прошел от Колымы до самого Берлина, который сейчас утопал в белом цвету, выброшенных в окна простыней и наволочек. Всего два года назад, так же сидя в окопах под Курском, он, рядовой штрафной роты, не мог и подумать, что останется жив в этой чертовой мясорубке. Много раз за это время смерть дышала ему в лицо, а он лихо по —жигански плевал на нее без страха, и она боялась его. Боялась не то что забрать – боялась даже близко подойти к нему. И всякий раз, словно во время воровских разборок, он обнажив стальной клинок, шел до самого конца. Даже в самых смелых фантазиях, он никогда не мог себе представить, что сумеет дожить до этого дня. Некогда бывший уголовник и жиган Саша Фирсанов исполнил обещание, которое он дал погибшему под Курском НКВДешнику, который подарил ему крестик. В последнем бою первого мая, он в составе штурмовой группы ворвался в пылающий Рейхстаг с автоматом в руках, где после боя и исполнил данную клятву. Теперь он – солдат– Победитель! Он победил и теперь медаль «За отвагу», ордена «Славы», да «Красной звезды», украшали его грудь и приятной тяжестью оттягивали повидавшую виды, выцветшую и посидевшую вместе с ним до белизны солдатскую гимнастерку. Сашка сидел на ступенях и улыбался, всматриваясь в многочисленную толпу, которая стояла на площади, обступив «Студебеккер». Там, на кузове, напротив Бранденбургских ворот, Лидия Русланова снова пела про «валенки» и, размахивая платочком, дарила улыбки всем1оставшимся в живых. А они, солдаты– победители, рукоплескали её волшебному голосу и были в те минуТы так же счастливы, как и старшина, Сашка по кличке Ферзь. И пройдет время, и каждый год девятого мая вся благодарная Россия будет вспоминать своих героев грандиозным салютом по всей стране. И на Поклонной горе будут собираться со всей страны, оставшиеся в живых ветераны и, помянув погибших, выпьют свои фронтовые сто граммов. И уже внуки, правнуки этих героев, приколов на грудь развевающиеся на весеннем ветру Георгиевские ленточки солдатской Славы, будут вновь и вновь поздравлять их, настоящих солдат той великой Победы!

В этот миг, Фирсанов смотрел на красавцев офицеров– летчиков. Он вспомнил своего друга Краснова Валерку и молодого солдатика Ваську Хвылина, который бросился под танк со связкой гранат. Вспомнил и командира штрафной роты капитана– сибиряка Колю Сюткина, в которого прямо на его глазах, попал снаряд из немецкого танка. Вспомнил, как лежала в пыли курской степи его половинка. И в ту минуту, он даже мертвый, все еще продолжал идти в атаку, сжимая в руках противотанковую гранату. Эти воспоминания тронули сердце Ферзя и он, взглянув в голубое майское небо, заплакал, закрыв ладонями свое лицо. Он плакал никого не стесняясь. Он плакал, то ли от счастья, что остался жив, то ли от горечи утрат. Он, настоящий русский мужик, плакал, и эти слезы, словно святое миро очищали его зачерствелую в боях душу, придавая ей былую чувствительность и любовь. – Ну что ты старшина, плачешь? Радоваться надо, Победа же! – сказал голос над его головой, и кто– то по– дружески похлопал его по плечу. – Сделай доброе дело, милый человек, сфотографируй нас на память с друзьями на фоне этого Рейхстага! – сказал офицер– летчик, и протянул Фирсанову трофейную немецкую «Лейку». Сашка поставил солдатский вещмешок на ступеньки и, взяв в руки фотоаппарат, прильнул к видоискателю. Там, перед исписанными солдатами и изрешеченными пулями и осколками колонн Рейхстага, стояли четыре летчика– офицера. Надраенные хромовые сапоги сияли в лучах майского солнца лаковым глянцем. Шерстяные габардиновые кители украшали ордена, медали и звезды героев Советского Союза. Погоны офицеров– победителей, ярко горели блеском благородного металла и завораживали даже видавшего виды Ферзя. – Так! Внимание! Улыбаемся, снимаю! – сказал он, и когда летчики, расправив грудь, приготовились, Сашка нажал на кнопку. Фотоаппарат щелкнул и навсегда запечатлел радостные и счастливые лица победителей на фоне фашистского логова. Сколько было тогда таких вот фотографий, сделанных в те теплые майские дни на руинах поверженного Берлина… Отделениями, ротами, батальонами они фотографировались, фотографировались и фотографировались на память, и эти фотографии на века становились летописью истории, отражающей радость, счастье и тот победный триумф простого русского солдата. Того солдата, который ценой миллионов жизней погибших в полях великих сражений заслужил настоящую славу и вечное бессмертие. Сашка на секунду отнял фотоаппарат от своего глаза, и тут же увидел Краснова. Высокий, стройный майор – летчик со звездой Героя на груди, стоял в пол– оборота и курил, всматриваясь куда– то вдаль и абсолютно не видя Сашку прямо перед своим носом. – Краснов! Краснов! – заорал он сквозь мгновенно накатившие слезы радости. – Краснов, чертяка, Красный! – вновь проорал Ферзь, чуть не выпустив из рук чужой фотоаппарат. Валерка обернулся и, увидев Ферзя, бросил окурок. Он кинулся навстречу Фирсанову, словно он был не просто друг, а настоящий, родной и очень кровный брат. Они обнялись, как настоящие боевые друзья, стоя на ступеньках и, радостно похлопывая друг друга по плечам. – Ты жив, жив, бродяга!? – говорил Фирсанов, рассматривая друга. – Ведь тебя тогда в Свердловске куда– то забрали? Я думал, ты уже червяков кормишь! Я думал, больше никогда не увижу тебя. А ты вот жив, здоров, да к тому же при медалях и орденах! Валерка! – А я тоже думал, что тебя нет! Ведь ты же был в штрафбате, и вас всех под Курск направили как раз накануне этой кровавой бойни. А я слышал, там было такое, что даже чертям в аду было страшно! Говорят, даже снаряд в снаряд попадал, а ты черт побери, выжил, выжил! – Был, был, но видишь, искупил вину и вернулся в строй. А теперь смотри! Я, как и ты – тоже теперь герой! – сказал Фирсанов, и отошел на шаг назад. – Вот, смотри!

На его груди, как и на груди Краснова, сияли золотые знаки воинской доблести и храбрости. – Вот, Валерик, я и до старшины дослужился! – сказал Фирсанов, хвастаясь перед другом, – И забудь, Червончик, что я когда– то был вором! Все прошлое раз и навсегда стерто войной из моей памяти. Тут к ним подошли друзья по эскадрильи. Видя, что есть повод «вспрыснуть» встречу, они замерли в ожидании «вердикта» своего комэска, который так радостно обнимался с простым пехотным старшиной. – Отметим? – спросил Валерка, приглашая Фирсанова выпить. – Отметим! Как же, без этого никак нельзя! – сказал Сашка и, подхватив солдатский вещевой мешок, накинул его на плечо. – Я демобилизован, вот сегодня собирался домой, а тут ты это такая, браток, приятная неожиданность! Никогда не думал, что встречу тебя, да еще и в самом Берлине. Сидел на ступенях Рейхстага и вспоминал тебя. Вспоминал Ленку, наш Смоленск, Зеленый ручей. И все это благодаря тебе. Спасибо, Валера, что ты тогда в лагерь свалился. Я ведь после того, как ты улетел в госпиталь, многое для себя понял. Понял, что жил, словно червь в яблоке. Сам жрал от пуза, а других от моего вида, только тошнило. Если бы не ты так, наверное, и загнулся бы в Сеймчане. Лежал бы я сейчас в вечной мерзлоте магаданского края, словно рыжий мамонт. – Пути господние, Саша, неисповедимы! – сказал Краснов и, положив по дружески руку на плечо Фирсанова, направился с ним и своими боевыми друзьями в близлежащий немецкий ресторанчик. Немцы не были бы немцами, если бы с того момента, как в Берлине прозвучал последний выстрел, они не открыли свои кафе, гассштетты и рестораны. Теперь русский солдат– победитель полноправно властвовал в столице третьего рейха, а некогда бывшие «господа» прислуживали им. В каждом таком уцелевшем от бомбардировок и артобстрелов ресторане, русские солдаты и офицеры праздновали свою победу, а побежденные немцы еще с опаской, подносили им шнапс, и удивлялись возможностями закаленного русского организма…

Никто тогда не мог и предположить, что русские останутся в Германии почти на пятьдесят лет, и все эти годы немцы будут удивляться воле, стойкости русского духа и ширине загадочной славянской души. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

С самого утра моросил мелкий промозглый дождь. Парадные фуражки, кителя, погоны героев Великой Отечественной Войны промокли насквозь. Брусчатка Красной Площади, от падающей с неба воды, просто блестела лаком. Несмотря на столь сырую и довольно прохладную погоду, настроение у всей страны было праздничным. Миллионы людей прильнули в эти минуты к громкоговорителям и репродукторам в ожидании трансляции парада Победы. В этот радостный и святой день, дождь навевал легкую грусть, а природа, как бы оплакивала тех, кто больше никогда не вернется с полей сражений, не вернется с фронта, кто так и остался навсегда лежать в опаленной войной земле. Валерка, выпятив от гордости грудь полную орденов и медалей, стоял в новой форме в первой шеренге под знаменем своей воздушной армии. Сталин, Молотов и Буденный в ожидании парада всматривались в лица сорока тысяч героев– победителей, выстроенных на Красной площади по фронтам и родам войск. Моряки, летчики, танкисты пехотинцы и многие другие, держа развернутые боевые знамена и стяги, ждали этой торжественной минуты. Парад Великой Победы! В этих словах было все! Была боль и горечь потерь! Была радость маленьких и ликование больших побед! Было великое и святое единение русского народа! Это был триумф русского духа!

Маршал Советского Союза Георгий Жуков на белом коне выехал из ворот Спасской башни. Солдаты офицеры, генералы и адмиралы в унисон кричали «Ура!», приветствуя великого полководца, и это «Ура!» громовыми раскатами неслось над Кремлем, над Красной площадью, над всей Москвой, над всей страной и даже над всем миром. В те минуты гордости Валерки не было предела. От столь торжественной обстановки на него накатило чувство непонятной сентиментальности, которое пронеслось в его памяти. В сотую долю секунды он увидел все эти годы, лица погибших друзей. Невольно слезы, перемешиваясь с каплями дождя, потекли по щекам. В тот миг, наверное, плакали тогда все – от солдата до генерала. Плакали от радости. Плакали от боли. Плакали потому, что не плакать в столь торжественный для всего русского народа час, было просто нельзя. – Парад равняйсь! Смирно! В ознаменовании Победы Советского Союза над фашистской Германией в Великой Отечественной войне! Торжественному маршу! – прозвучала команда и все герои– победители, вытянувшись по стойке смирно, подняли свои подбородки. Линейные в белых перчатках, четко чеканя шаг, выстроились вдоль площади, подняв свои карабины с флажками на штыках. – По фронтам! Дистанция на одного линейного!

В тот момент знаменосцы и командиры заняли свои места впереди сводных полков, подняв кавалерийские сабли. Сводный оркестр под звук дроби барабанов, чеканя шаг, вышел на середину площади. – Центральный фронт – прямо, остальные – напраааво! – и все повернулись, одновременно щелкнув каблуками сапог так, что грохот прокатился волной от музея Ленина до собора Василия Блаженного. Сводный оркестр, грянул литаврами торжественный марш, и несколько тысяч человек одновременно подняв левую ногу, ударили по вековому граниту, сделав первые шаги к своей солдатской славе. Герои солдаты и офицеры сводного полка Центрального фронта, оттягивая носочек, пошли по Красной площади, чеканя шаг. В тот миг показалось, что от этого дружного топота восьмидесяти тысяч сапог от страха поднялись голуби, сидевшие на Спасской башне и музее Ленина. Так, дата 24 июня 1945 года, стала символом непоколебимости и стойкости духа русского солдата и славы русского оружия. Полки пошли. Пошли четко, держа строй. Прошли победители мимо маршала Георгия Жукова. Прошли мимо стягов и знамен поверженной фашистской Германии, брошенных к стенам Кремля. И один фронт сменял другой. И в тот миг казалось, что нет большего счастья, чем счастье быть участником Парада Победы. И нет в мире сильнее армии, чем Красная Армия великой страны Советов, которая уничтожила фашизм и освободила весь мир от коричневой чумы нацизма.

Встреча Краснова с Ленкой была закономерной и долгожданной. Пройдя все перипетии этой жизни, они навсегда сохранили свою любовь, а встретившись, им больше не суждено было расстаться никогда. Война окончилась и в начале августа 1945 года, Краснов впервые за пять лет службы, вышел в отпуск. Вернувшись с Леной и сыном Димкой в Смоленск, он с удивлением обнаружил, что за два года, как немец был выбит со Смоленщины, город постепенно приобретал довоенный облик. Тысячи пленных немцев под конвоем автоматчиков ежедневно разбирали завалы руин, и тут же из этого кирпича возводили уже новые дома. Город постепенно восстанавливался, и жизнь возвращалась туда, где еще год назад были сплошные развалины и руины. К своему удивлению, Краснов обнаружил, что дом, где он жил до войны, остался цел. Его по воле случая не тронуло военное лихолетье, и даже соседи, после долгих скитаний, стали возвращаться под его крышу. Тетя Фруза, пережившая оккупацию, за это время заметно сдала. Голод, бомбежки, пожары, из некогда пышной женщины, сделали страшную, сгорбленную старуху, которая, как и пять лет назад, все также сидела на лавке возле дома, обсуждая уже новых соседей. Все также в её квартире капал самогон. Все было, как и прежде. Не было только одного: Не было веселой компании дворовых друзей, и под окнами этого дома больше никто не кричал: «Краснов, пошли пузырь гонять!» – Здравствуйте, тетя Фруза, – сказал Краснов, присаживаясь рядом на лавку. Фруза не сразу узнала красавца офицера и, прокашлявшись, скрипучим голосом спросила: – Ты кто, милек, будешь!? – Я ваш бывший сосед – Краснов, из четвертой квартиры. – А, помню. Ты еще, кажись, до войны съехал!? – А кто еще вернулся домой? Где наш знаменитый участковый дядя Жора!? Он еще у вас самогоночку покупал! – спросил Валерка, напоминая бабке её былые заслуги. – А, этый мильтон!? Мильтона, сынок, повесили еще два года назад. Как только немца прогнали, так мильтона того и повесили! Служил, сука, немцам и был шишкой в их полиции. Как раз при немцах в вашей квартире он и жил. Долго на площади болтался на веревке, пока башка не оторвалась. – А как Фатеев? Это тот, кто вселился в нашу квартиру еще до войны. – НКВДешник, что ли!? НКВДешник тот на фронт ушел. А больше он тут и не показывался. А ты шо, Валерик, снова будешь тут жить? Мы снова будем соседствовать? – Да нет. У меня есть квартира в Москве. Я сюда просто так пришел, может, кого знакомых увижу? Синицу, Сеньку Хвоща? – А как твоя Леночка!? – спросила тетя Фруза, отводя Краснова от темы друзей. – У нас все хорошо мы женились и у нас теперь есть сын Димкой назвали! Я вас, тетя Фруза, спрашивал про Синицу, Хвоща! – А нет таперь ни Синицы твоего Хвоща. Все война проклятая подобрала. Шальные были парни, а немец, он – то шальных дюже, как не любил! Ох, не любил, окаянный!