Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

От таких искренних слов беспредельной радости и безмерного счастья от встречи, Валерка не удержался, и пустил скупую мужскую слезу. Не смотря на «затрапезный» наряд, пахнущий еловой смолой и опилками он прижался к матери, и обняв её, поцеловал щеку. Валерке было приятно видеть, что его мать не смотря на все эти годы жива и здорова. Он целовал её холодные от мороза щеки и прижимая к своей груди сквозь слезы шептал ей на ухо приятные материнскому сердцу слова. – Дай, дай мне посмотреть на тебя со стороны сынок! – сказала Светлана Владимировна, слегка успокоившись. Она вытерла слезы и нос носовым платком и, отступив на шаг с восхищением и материнской гордостью сказала: – Сынок мой! Герой! Настоящий герой как и отец! Боже, а как ты вырос– то, как вырос —возмужал, совсем стал взрослый! – говорила мать, держа сына за руки. Комендант, видя эту трогательную встречу, нервно затянулся папиросой, вдруг не выдержал и, вытирая рукавом щеку, сказал: – Ну хватит Светлана Владимировна, не рвите мне душу… Даю вам день выходных– по болезни. Потом отработаете. Я так думаю, вам нужно с сыном пообщаться! Вам есть, что сказать, друг другу, ведь вы почти три года не виделись! – Большое спасибо вам, Семен Данилович! Я, конечно же… обязательно отработаю… Светлана заплакала, и вновь достав платок стала утирать слезы. – Сын ведь! Такая радость! – сказала Светлана, и вновь слезы градом потекли из глаз.

Длинный бревенчатый женский барак осужденных к ссылке спецкомендатуры НКВД, встретил Краснова идеальной чистотой. Стены аккуратно были побелены известкой, а пол выдраен стеклом до белизны свежих досок. На первый взгляд было видно, что здесь властвовала женская хозяйственность и чистоплотность, граничащая с фанатизмом. Вдоль коридора по обеим сторонам располагались небольшие комнаты. В каждой такой комнате, проживало от двух, до четырех человек. Мать работала бригадиром, поэтому проживала в более комфортных условиях чем простые «зечки», как называли местные жители поселенцев. Мать открыла дверь и пропустила сына в свою келью. Комната была небольшая, но очень аккуратная. Окно две кровати обеденный стол и небольшая печка с чугунной плитой в углу помещения, служившая для приготовления пищи и отопления. Все здесь было как– то компактно и по– домашнему уютно. Белые шторы из простыней прикрывали окно от посторонних глаз. Две армейских идеально убранных кровати, стояли вдоль стен украшенных рисованными масляной краской «коврами» с оленями. В углу за ширмой прятался рукомойник с тазиком на табурете На стене висел что– то наподобие настенного шкафа, сделанного из военного ящика. – Заходи, сыночек! Вот так мы и живем! – сказала Светлана, приглашая сына в комнату. – Это вот моя кровать, присаживайся. А это кровать моей подруги Ольги. Она, как и я, вдовая! Мы с ней еще на смоленском централи в одной камере сидели. У нее муж был красный командир из пулеметного училища – его тоже, как и твоего отца…

Светлана вновь заплакала, вспомнив своего красавца мужа. Несколько раз всхлипнув она вытерла глаза и нос, и спрятав платок в карман, сняла постылую телогрейку. – Очень хорошая женщина, бойкая такая… Никого в обиду не дает, – сказала мать. – Да ты раздевайся и располагайся – будь как дома! А я сейчас тебе картошечки сварю, пообедаешь с дороги… Вон, ты у меня какой худющий! – сказала мать, приняв на себя заботу о сыне. Валерка поставил на стол солдатский вещевой мешок и стал выкладывать из него офицерский продуктовый паек. Три промасленных полукилограммовых банки говяжьей тушенки были завернуты в газету. Три пачки сахара– рафинада, две буханки хлеба, кусок сыро —копченой колбасы, бутылка водки и вина – все это вызвало в глазах матери настоящий восторг. Давно она не видела такого продуктового изобилия. Голода ни на фабрике, ни в поселке не было, но и вдоволь «от пуза» никто не питался. Летом к государственному обеспечению и по инициативе коменданта заготавливали картофель, капусту, огурцы, грибы, ягоду голубику и даже рыбу, которую бабы всей комендатурой солили в бочках. – Валерочка сынок, да у нас сегодня настоящий праздник! Давай дождемся Ольгу и других девчонок, да отпразднуем нашу встречу, как полагается! Ты же настоящий герой!

Валерка обнял мать за плечи, нежно прижался к её щеке и прошептал ей на ушко: – Давай —давай отпразднуем, как ты хочешь! У нас же есть целые сутки! Боже ты даже не можешь представить как я соскучился по тебе! – сказал он, и вновь и вновь целовал мать в соленые от слез щеки и глаза. – Черт! Какая же я все же дура, – вскрикнула мать. – Я ведь совсем забыла, сынок! Я же от твоей Леночки недавно получила письмо! Сейчас– сейчас я найду его, – сказала она и, вытерев руки о полотенце, бросилась к столу. Выдвинув ящик, она стала перебирать хранившиеся там бумаги. – А ты знаешь, что ты уже отец!? – спросила она, лукаво улыбаясь сыну. —А это значит что я уже бабушка! – Как!? Я что– то не пойму тебя!? Какой я отец? – переспросил Валерка. – Какой– какой – да такой! Настоящий, красивый и с орденами! Твоя Леночка Лунева мальчика родила. Сейчас живет с ним в Москве, на квартире какого– то медицинского профессора. Ты не поверишь, но в октябре сорок второго года, она видела тебя в метро. Только жаль ты её не заметил. Дрожащими от волнения руками Валерка взял письмо Луневой. В лицо ударил какой—то непонятный жар, он глубоко задышал, стараясь пересилить эти волнующие минуты. Казалось еще секунда, и сердце выпрыгнет из груди. Буквы, сквозь накатившую на глаза влагу прыгали перед его глазами, и он даже не смог разобрать написанного. Отбросив письмо на стол, Валерка открыл бутылку водки и налив себе четверть стакана, одним махом выпил. – Что– то меня мам, трясёт, – оправдался он перед матерью. – Представляешь – не могу сосредоточится – в глазах мушки какие– то летают. Успокоившись, Валерка схватил письмо, и погрузился в чтение.

Здравствуйте Светлана Владимировна!

Прошу разрешить называть Вас мамой! У меня сегодня необыкновенная радость, поэтому приходится писать по следам свежих впечатлений. Сегодня 23 октября 1942 года мне случайно довелось встретиться с нашим Валеркой. Хотя он меня не узнал, (он поднимался в метро, но я скажу честно – ничуть не обиделась. Я видела, как он в кругу летчиков двигался по эскалатору на станции Маяковская. Вы даже не представляете себе, как я обрадовалась. Я чуть не упала в обморок. Теперь я знаю, что он жив и здоров, о чем хочу рассказать вам Светлана Владимировна. Ура – Валерка жив – жив наш любимый папочка и ваш сын. Самое главное, что у Димочки теперь есть отец. Да простите – хочу поздравить Вас с тем, что вы, Светлана Владимировна с 8 марта 42 года числитесь настоящей бабушкой. Я родила сыночка, которого мы назвали Димочкой. Если вдруг Валера вам напишет, то передайте ему, что он уже папа, а я его все так —же люблю и жду. Пусть себя бережет и не лезет на рожон! Я верю, что он обязательно к нам вернется. Пишите, я буду ждать ваших писем. Ваша невестка Лена.

Валерка читал письмо, а в это время слезы предательски катились по щекам. Он ведь все это время даже не подозревал, что он уже отец, и что его Лена живет вместе с сыном в Москве. Все это, словно снежный ком, обрушилось на его голову холодной и тяжелой лавиной. – А почему Валера, ты мне не писал? – спросила Светлана Владимировна, чистя в железную миску картошку. – Прости я, не мог, мамочка! На фронте еще пару раз писал тебе, а потом этот чертов плен и эта командировка. Там где я сейчас служу, оттуда вообще запрещена всякая переписка. А если контрразведчики узнают, что я пишу, да еще в спец – комендатуру Иркутллага, для меня это был бы конец карьеры летчика! – сказал Валера и, чиркнув спичкой, прикурил. —Нельзя нам писать… – Ну нельзя так нельзя, —сказала мать вздыхая. – Главное ты живой и здоровый…

Руки Краснова продолжали дрожать. Раз от разу он перечитывал письмо от Луневой, и каждый раз дойдя до слов «родила сына», на его глаза наворачивались настоящие слезы радости. Это было что– то грандиозное, и он на тот момент не мог даже осмыслить это ни мозгом, ни душой. Он, Ленка, сын – это была уже семья, и её теперь нужно было беречь, назло этой жестокой войне. Теперь думал он – летчик– истребитель Валерий Краснов, ради будущего своей семьи и своей любви должен был громить немцев с утроенной силой. В голове мгновенно появилась мысль о переводе обратно на фронт. С каждой секундой всё сильнее и сильнее эта идея развивалась в его голове и Краснов представил уже как вернется обратно в полк, и положит на стол рапорт о переводе в боевую часть. После восьми вечера с работы в общежитие стали возвращаться ссыльные девчонки и пожилые женщины. Стол уже был накрыт «дежурными кухарками», которые по распоряжению коменданта, покинули производство на час раньше. Светлана Владимировна замерла в ожидании подруги, нервно теребя в руках подол фартука. Валерка по её просьбе спрятался за ширмой, и как бы из засады наблюдал на реакцию соседки по комнате, которая должна была войти с минуты на минуту. Дверь в комнату внезапно открылась. На пороге появилась красивая белокурая женщина до сорока лет. Стянув с себя пуховую шаль она спросила: – Ну и где он? Куда ты его Светка, спрятала!? Вся фабрика уже гудит, словно улей!

Валька– счетовод всем бабам рассказала, что к тебе приехал молодой высокий офицер. Я так и поняла —это сын! Сейчас придут наши девки на смотрины, жениха себе выбирать! Так что Светка, готовься принимать гостей…

Валерка вышел из– за ширмы и, расправив под ремнем складки своей новой офицерской гимнастерки, представился по– военному коротко: – Старший лейтенант Валерий Краснов! Я летчик– истребитель!

Женщина, расплывшись в улыбке, сделала реверанс и, глядя в глаза Краснову, сладким томным голоском произнесла: – Ольга Замкова, я мастер по художественной росписи спецукупорки, наркомата боеприпасов, – ответила женщина и жадно полосонула его своими зелеными глазами, оценивающе окинув взглядом, как это делают незамужние женщины. Она не церемонясь, обняла Валерку и ничего не объясняя с нежностью впилась Валерке в губы. – Эй – эй! Ты это подруга поосторожней, – ответила мать. —Не видишь, парень без пяти минут женат! – Сладенький какой, – ответила Ольга, без всякого смущения.– Эх, мне бы такого молоденького, уж я бы его… – Не приставай к парню, – сказала Светлана, – а то поссоримся. – Да шучу я! – ответила женщина, – ты что Светка, шуток не понимаешь? Видит Бог Валерочка, твоя мамаша явно не в себе! Ты же мне почти в сыновья годишься, хотя – хотя и как мужчина ты мне тоже интересен… Смотри мать, каков у тебя сын – герой! – обратилась Ольга к Светлане. – Ты лучше мне скажи спасибо, что я его первая охмурила. Сейчас девки с работы придут – вот тут такое начнется такое – мама моя дорогая!!! Как ты ушла на барак, бабы наши собирали собрание, и порешили твоему сыну устроить достойную встречу! Семен Данилович, придет поддерживать порядок… Решено, в культ комнате общий стол накрыть… Так что, милая моя подружка, сворачивай давай свою закуску – гулять будем всем бараком! Пусть твой Валерка, расскажет нам, как там наши мужики на фронте воюют! Как они немца супостата бьют! Как не жалеют жизней своих драгоценных! – сказала Ольга, и улыбнувшись, вновь стрельнула глазами в сторону Краснова, да так, что у того перехватило дух. – Ты сынок, её не слушай. Ольга она не такая – она только гоношится… Это она от зависти хочет тебя ввести в смущение. Голодная она до любви очень… – А что я, – ответил Валерка, – у меня почти жена есть и сын…

Ольга услышав слова Светланы заревела и бросилась на кровать, уткнув лицо в подушку. Ольгу как женщину можно было понять. Её мужа расстреляли еще в сороковом, на волне политических репрессий. Оставшись одной, она здоровая и красивая баба не могла не осозноваь что с каждым днем её бабское время отсчитывает свои минуты, сокращая шанс, на реализацию её женских предназначений. Хоть и была она верна памяти мужа, а все же природа, раз от разу брала её «за жабры», от чего она выла ночами белугой. И болела у нее душа, и сердце заходилось от жуткой боли, и той тоски, которая три года камнем висела в её душе. И проливая по ночам слезы, вспоминала она своего Ивана, и в тот миг ей казалось, что больше никогда её красивое тело и её роскошная грудь, не ощутит мужской ласки. Не ощутит теплых мужских губ. И больше никогда она не сможет услышать удары сердца еще не рожденного сына, и никогда не сможет одарить она своей бабской любовью единственного и самого дорогого ей человека. В тот момент лагерный барак наполнилось звуками хаоса. Бабы, взбудораженные событием, тащили: кто столы, кто скатерти, кто жалкую посуду. Другие тем временем после пыльной работы мылись, делали прически и тянули из своих запасов скудные закуски. Кто из тайных «стратегических» запасов доставал самогон и даже сало, а кто туфельки на каблучке да белые носочки. Все это напоминало настоящий муравейник, который кишел в предчувствии летнего дождя. От такого внимания к своей персоне Валерка оторопел. Женщины открывали двери в материнскую комнату желая по ближе рассмотреть сына бригадирши. Он радовались как дети и поздоровавшись с летчиком, хихикнув исчезали, чтобы уже через несколько минут предстать перед героем в своем бабском обличии. Валерка, словно был для них всех, и мужем и сыном, и братом одновременно. Примерно через час, все для торжественной встречи героя летчика было готово. – Ну, что старлей, хочешь видеть как встречают наши бабы летчика героя? – спросил комендант. —Мое бабье царство тебя ждет! – шуткой сказал НКВДешник, и, открыв дверь из комнаты подтолкнул Краснова на «продол», как называли «зечки» длинный барачный коридор. – Я, Данилыч, боюсь! Первый раз мне перед такой аудиторией выступать придется!

Вдоль коридора по обеим сторонам стояли благоухающие парфюмерией женщины. Все они были разного возраста, но все выглядели достойно и нарядно, будто не было за их плечами двенадцатичасового рабочего дня. Судя витающему в воздухе запаху нафталина, перемешанного с духами былых лет, было видно, что все их наряды были надеты из сундуков как на праздник. Бабы приветливыми улыбками и вздохами, встретили гостя, не скрывая своих женских чувств. Валерка оторопел. – Не дрейфь сынок, – сказал НКВДешник и подтолкнул Краснова в спину, и когда тот остановился. Бабы зарукоплескали, словно Валерка был не летчик, а известный артист кино и эстрады. Валерка шел смущаясь между шеренгами, а женщины трогали его руками, словно не веря в его материальный образ. – Так бабоньки, немедленно перестаньте щипать героя! Это вам не зайчик или какой котенок – он боевой летчик! – сказал комендант видя, как Валерка шарахается по сторонам. – Он немца бьет, как дышит…

В тот момент каждой из «зечек» хотелось прикоснуться не к настоящему летчику, а к мужчине который по воле судьбы оказался на их территории. – На сувениры, героя не рвать – парню еще фашистов громить! – сказал громогласно Данилович, и, словно под конвоем, провел Краснова в «комнату культпросвета». Как только мужики уселись во главе стола, женщины расталкивая друг друга с визгом, ворвались в красный уголок, занимая места ближе к гостю. Гремя стульями, они расселись за одним общим столом. Все замерли. В этот миг, в наступившей тишине, майор НКВДешник, выдержав минутную паузу, сказал: – Дорогие мои женщины! Бабоньки и мать вашу – «враги» этого нашего многострадального народа! Не каждый день мы можем собраться вот так за одним столом по такому хорошему поводу. Сегодня – сегодня мы приветствуем сына нашей глубокоуважаемой Светланы Владимировны Красновой! Это скажу вам – великая радость! Это радость не только материнская, это радость общая! Наша советская радость! Это я скажу вам, всенародный праздник! И в этот праздник, я хочу выпить за него! За этого героя– летчика! За его подвиги, за его награды, и, конечно же, за его красавицу мать!

Майор взял стакан с налитым в него кедровым самогоном и поднял над столом, давая сигнал к всеобщему ликованию и чествованию гостя. Все присутствующие за столом одобрительно зашушукались и, громыхая мебелью встали, подняв рюмки и стаканы. – За героя летчика! – сказал Семен Данилович. Раздался дружный звон чокающихся стаканов и рюмок. Женщины, улыбаясь и стреляя глазками в Краснова, последовали примеру коменданта, который в этот вечер был на удивление добрым и отзывчивым. В эту минуту Валерка чувствовал себя как– то неуютно и смущенно. Общее внимание женского коллектива придавало ему необыкновенную растерянность. Бабы, истосковавшись по мужикам, заворожено глядели на него, стараясь не пропустить ни слова, которые говорил Краснов. Почти у каждой «зечки» мужья томились в лагерях «Дальстроя» и «Иркутлага», а многие, вырвавшись из лагерей на фронт, уже давно сложили свои головы в полях под Москвой, Киевом и Белгородом. Но даже не это заставляло их испепелять взглядами Краснова. Валерка одномоментно стал живым воплощением мужества и сыновнего долга. Тост за тостом поднимали бабы рюмки с водкой, и пили её горькую, заливая сивухой и вином свою нелегкую бабскую судьбу, пришедшую на время военного лихолетья. Да в эту минуту они все до одной завидовали своему бригадиру Светлане Красновой. Завидовали её настоящему материнскому счастью. Завидовали какой– то неестественной, но «белой» бабской завистью. В тот момент, когда алкоголь всосался в женскую кровь и грустные их глаза слегка заблестели, майор, постучал вилкой о пустой стакан. Вновь он взял слово. Встав с места комендант одной рукой, расправлял складки под портупеей, а после поднимал стеклянный граненый стакан и не громким уставшим голосом как– то чувственно говорил: – А теперь бабоньки попросим нашего гостя старшего лейтенанта, рассказать нам, как ваши мужья, сыновья и братья ваши бьют этих поганых фрицев! Расскажи! Расскажи, так чтобы дошло… До самого сердца дошло! До каждой женской души! Пусть знают все, что победа уже близка и будет она за нами, как говорит товарищ Сталин!

В культ – комнате в одно мгновение стихло так, что было слышно, как на стене тикают ходики. Валерка вздохнул полной грудью, взглянул в шестьдесят пар женских глаз, и после недолгой паузы начал свой рассказ. Он рассказывал про войну, про то как летчики его эскадрильи уничтожают фашистов на подступах к Москве. Он рассказывал, как по тревоге, почти каждую ночь, на бомбежку вылетают и женские эскадрильи и засыпают они на врага сотнями тон бомб, приближая победу. И что прозвали немцы этих бесстрашных русских девчонок «ночными ведьмами». И что горят эти «ведьмы» наравне с мужиками в своих фанерных самолетах, так и не познав всей радости и счастья любви и материнства. Бабы сидели боясь пошевелиться. Они не могли – не имели права пропустить самое главное, что мог бы сказать Краснов. Подперев головы руками, они смотрели на него с невиданной любовью и каким– то трепетом, слушая Валеркины рассказы. В эти минуты им было жалко всех: жалко было молодых ребят, жалко было пропавших без вести девчонок. Война уносила лучших, и страшно калечила человеческие судьбы. Постепенно отдельные всхлипывания становились дружнее, пока не переросли в общий вой. Такое Валерка видел впервые. От этого нечеловеческого, а какого– то звериного воя, который одновременно обуял «зечек», волосы на его голове зашевелились а мороз пробежал по спине. Шестьдесят пар глаз, одномоментно стали источать несметное количество слез. Все женщины как одна обнявшись, горько, горько зарыдали, стараясь выдавить из себя горечь обиды и потерь. В тот миг его сердце сжалось от боли. Не выдержав всеобщего рыдания, Валерка вышел из– за стола. Достав папиросу он закурил, стараясь дымом табака успокоить нервы. – А ну хорош выть! – сказал комендант.– Не на похоронах же… А ну– ка бабаньки вытерли сопли и слезы, и дружно налили себе водки! – скомандовал комендант.– Пусть герой слово скажет!

Плачь стих и уже через мгновение звук гармони разорвал пространство барака. И запели бабы —затянули дружно Катюшу. Да так затянули, что ком подкатил к горлу Краснова, и он не удержался, а налил себе водки и выпил, заливая рану души.

Провожали Краснова, так же как и встречали. Возле конторы собрались все «зечки» и вольные. Они окружили Валерку плотным кольцом, стараясь на прощанье потрогать его. Кто пихал ему в руки треугольники писем, кто узелки с картофельными блинами, а кто, пользуясь случаем под общую скорбь, целовал старшего лейтенанта в щеки, и губы. Создавалось ощущение, что буквально все женщины этого завода всего лишь за сутки стали для Краснова настолько близкими, что он мог любую из них назвать мамой или сестрой. Полуторка тронулась, а мать – мать все бежала за машиной, и по православному крестила его образ, и просила Господа помочь сыну, и заслонить его от смерти. – Ва —ле– ра, – неистово кричала мама, – береги себя сынок… И помни – ты теперь не один —у тебя семья…

Светлана Владимировна, запыхавшись остановилась, и помахав рукой удаляющемуся от нее сыну вновь трижды перекрестила его на прощание. Долго еще она стояла на дороге и плакала шепча себе под нос молитву, пока машина не скрылась в перелеске за околицей. Сердце её сжалось от боли, и она стянув с головы платок, зарыдала, и без сил опустилась на промерзшую дорогу. – Все будет хорошо, – сказала Ольга, и обняв Светлану, присела с ней рядом. Женщины как по команде заплакали. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ФРОНТ

В те годы на берегу Байкала всего лишь в семидесяти восьми километрах от Иркутска расположился реабилитационный санаторий Листвянка. Всего несколько палат в корпусе института геофизики Байкала, стали местом восстановления и реабилитации офицерского состава. Валерка, зная условия возвращения в авиацию, с первых минут старался больше есть чтобы нагулять недостающие по нормам ВЛК килограммы. Пятиразовое питание, свежий байкальский воздух и чистейшая в мире вода в короткие сроки сделали свое дело. Уже через две недели он почувствовал, как его лицо стало более округлым, а тело налилось «соком». Вместо болезненной бледности на щеках появился легкий, здоровый румянец. Валерка еще не подозревал, что вместе с возвращающейся к нему физической формой, так же уверенно к нему подкрадывалась очередная неприятность. Майор контрразведки Зеленский – куратор его бывшего полка особого назначения, то ли из—за зависти к наградам Краснова, то ли по служебному рвению, запустил против Валерки личный маховик репрессий. Что– то щелкнуло в душе майора, когда за сына «врага народа» сопляка Краснова вступились все, от командира авиационного полка, до начальника контрразведки армии. Не мог особист спокойно спать, есть и жить, зная, что бежавший из плена Краснов, продолжает летать и честно служить Родине. Донос направленный в политуправление четвертой армии состряпанный им через месяц после инцидента со старшим лейтенантом, уже набирал обороты. Изучив досье на отца Краснова, он даже не поленился, и используя свое служебное рвение, разыскал на фронте тех НКВДешников, которые еще до войны приходили к нему с арестом. Взяв с них показания, Зеленский со знанием выполненного долга, аккуратно сложил протоколы в папочку вместе с протоколами допроса Краснова, и направил все эти бумаги в Управление Государственной безопасности на Лубянку. Надежды на то, что этот компромат как– то повлияет на военную карьеру старшего лейтенанта Краснова, он не лелеял, но где– то в глубине души майора все же тлела искра реванша. Естественно, что собранные документы отчасти сделали свое коварное дело, и уже через месяц в Красноярск в особый отдел штаба сводных перегонных полков прибыл приказ: «Произвести должностное расследование и в случае подтверждения указанных фактов, придать старшего лейтенанта Краснова суду военного трибунала по закону военного времени». Не мог тогда Валерка знать, что над ним, дважды награжденным орденом Красного знамени, начинают сгущаться тучи. Вернувшись в полк после госпиталя, он обнаружил странное отчуждение своих же боевых друзей. Только комэск Ваня Заломин остался верен и предан их боевой дружбе. Рискуя своей карьерой, ни на шаг не отходил от Краснова, стараясь поддержать его в эту трудную минуту. – Валера, майор Зеленский на тебя, донос накатал. Написал, что ты сын врага народа и немецкого шпиона вступил в сговор с немцами, когда был у них в плену. Наши особисты уже подозревают тебя в диверсии и саботаже перегона. Кто—то пустил слух, что самолет, на котором ты гробанулся в зону специально испортил, чтобы его на фронт не отправлять. Саботаж тебе хотят пришить. – Идиотизм какой– то! Я в курсе, что НКВДешники во всем видят происки врагов. Они теперь разбираться не будут. Соберут сейчас всякие «вонючки» и дело передадут в трибунал. А там сидят такие же тыловые крысы и идиоты! Поверь мне Ваня, через месяц я буду уже в штрафбате на передовой ползать с трехлинейкой в руках, – сказал Краснов, закуривая. – Посадить не посадят, а воевать в пехоте придется точно! – Я тебя Краснов, в обиду не дам. Я напишу Калинину, Сталину, но тебя из рук этих сатрапов вырву! – сказал Ваня, положив руку на плечо другу. – Не думаю, что это поможет. Я уже смирился со своей судьбой. Для меня главное, что я хоть комиссию ВЛК прошел и вновь признан годным к полетам. Повоюю в штрафбате, а пролью кровь, так потом с чистой совестью снова вернусь в авиацию, если конечно меня фрицы не пристрелят. Мать только жалко – за эти три года заметно сдала. А еще Ваня, можешь меня поздравить – я уже папа!!! – сказал Краснов, расплываясь в какой– то жалкой, лишенной счастья, улыбке. – Да иди ты! Откуда? – Ленка моя еще в марте прошлого года родила. Помнишь восьмого марта, когда меня из санчасти выписали после ранения. Водку тогда еще пили с нашими девочками!? – Эх, были времена! Водка, девушки красивые и это бездонное небо над головой, – сказал Иван, припоминая приятные моменты службы. – Ага, восьмого марта! А потом в октябре, когда мы в Иваново через Москву ехали, Ленка видела меня в метро. – Это Краснов, судьба! Такие совпадения подвластны только господу. Вот он и ведет тебя по жизни, чтобы ты через всякие испытания прочувствовал его благодать! – Я атеист! Я в бога не верю! Нам летчикам верить в Бога не положено, а ты говоришь, словно поп, – сказал Краснов, убавив громкость и перейдя почти на шепот. – На вот лучше, держи это, – сказал Иван, и вложил в ладонь Краснова маленькую иконку. – Она освящена, и будет защищать тебя от всех неприятностей. – А как же ты!? – спросил Валерка, рассматривая подарок друга. – Мне, я думаю, она не понадобится. Здесь не фронт! А тебе будет нужней! – спокойно сказал Ваня. Валерка принял дар, и крепко пожал руку Заломину. Может, это было самовнушение, но Краснову тогда показалось, что эта маленькая старинная иконка таила в себе какую– то неведомую силу. Странное тепло разошлось по его руке, когда он крепко сжал подарок друга и от этих ощущений стало даже не по себе. – Теперь у тебя будет ангел хранитель, – сказал Заломин и искренне улыбнулся. Как и предполагал Краснов, внимание контрразведки не заставило себя ждать. Через три дня, когда весь полк готовился к перегону очередной партии самолетов, его вызвали в отдел контрразведки СМЕРШа. Капитан госбезопасности, высокий стройный мордвин с рыжими волосами, встретил Краснова без всякой агрессии, как подобает служащим этой профессии. Все летчики, прибывающие в полк на службу, проходили проверку еще на фронте, и такие дела были для контрразведки сводного перегонного полка 78727– Б большой редкостью. – Проходи и присаживайся, – сказал капитан, указывая на стул. Краснов зашел и сев на указанное место, расстегнул свою меховую летную куртку. – Тут на тебя, Краснов, пасквиль с фронта пришел. Я должен разобраться и предать это дело на рассмотрение трибунала. Пусть они решают, что с тобой делать. Капитан вытащил из папки заключение комиссии и начал читать вслух. В акте указывалось, при каких обстоятельствах самолет Р– 39 «Аэрокобра» потерпел аварию и временно пришел в негодность. Теперь и Краснову предстояло дать подробное объяснение и ждать – ждать в напряжении решения военного суда. – Ну что, товарищ гвардии старший лейтенант, вы согласны с заключением комиссии!? – спросил капитан, заканчивая чтение акта. – В принципе, в акте все правильно написано. Тогда и правда, температура за бортом была минус 72 градуса. Я садился первым после «Бостона», поэтому американская резина и не выдержала. – Это комиссии было известно. Шасси вашего самолета Краснов, были из старой – первой партии. Об этом есть уведомление страны поставщика. Но как мне отнестись к этому документу? – спросил капитан, вытягивая из папки протокол допроса Краснова после возвращения из плена. – Майор госбезопасности Зеленский не исключает возможности вашей вербовки фрицами… – Это, товарищ капитан, всего лишь его домыслы и профессиональные фантазии, – сказал Краснов, чувствуя, как под подмышками и спине побежали струйки холодного и противного пота. – Ладно, Краснов, я должен тебя арестовать. Посидишь пока на гауптвахте до решения следственной комиссии. А то вдруг ты еще захочешь смыться, – сказал капитан, ехидно улыбаясь, – Давай брат, выкладывай на стол документы, личное оружие, колющие и режущие предметы поясной ремень. А то, не дай бог, еще повесишься в камере! Мне потом придется рапорта всякие писать!

Краснов послушно выложил партбилет, табельный ТТ, книжку летчика. В этот миг он ощутил себя каким– то униженным. Арест напомнил ему о месяце, проведенном в плену. Но там был враг! А здесь вдали от фронта были все свои, и теперь для них, для своих, он был настоящим «врагом». Подозрения в саботаже и в том, что он боевой русский офицер продался врагам, вызывало в его душе страшную боль. Боль этой ужасающей несправедливости с силой сжала его сердце. Расстегнув портупею и поясной ремень, он бросил на стол с чувством закипающей в нем злости. – Может и ордена мне сдать тоже!? – спросил он, расстегивая гимнастерку. – Сдай! Потом получишь свои ордена. А то вдруг проглотишь, чтобы в штрафбат не попасть!

Валерка открутил с груди два ордена «Красного знамени» и орден «Красной звезды». Достав носовой платок, он аккуратно положил награды в платок и, завязав узлом, подал их капитану. – Да, не дрейфь, ты Краснов! Может еще все образумится. Я лично, против тебя ничего не имею – ничего личного. Оставим все на рассмотрение комиссии и трибунала. У меня к тебе нет никаких претензий – поверь!

Капитан нажал кнопку и в кабинет вошел часовой с автоматом ППШ. Щелкнув каблуками, он встал около двери. – Давай, Зозуля, веди гвардии старшего лейтенанта в третью камеру, – сказал капитан, сгребая вещи Краснова в ящик стола. – Товарищ капитан, в третьей у нас уголовники, которым по указу Калинина срок на фронт заменили. – Давай тогда, сержант, его во вторую. Не хочу, чтобы старлей с урками сидел. А то они его там, в карты разыграют на шмотки. Блатота гнилая! На фронт они, видите ли, хотят! Я бы их лучше бы к стенке ставил! – пробурчал капитан, и с грохотом захлопнул ящик стола. – Есть во вторую! – сказал сержант, и вывел Краснова из кабинета. Пройдя по коридору, конвойный вывел Краснова во двор. Там, в глубине, стоял неприглядный бревенчатый барак. Возле двери, облаченный в тулуп и валенки, стоял часовой, держа на плече винтовку «Мосина» с пристегнутым к ней штыком. – Во вторую, – сказал сержант часовому и тот, лязгая ключами, открыл окованные железом двери. Вдоль коридора гауптвахты располагалось пять камер. Двери с «кормушками» были так же обиты листовым железом, и выкрашены железным суриком темно– коричневого цвета. Сержант молча, лязгнув замком, открыл вторую камеру, и завел туда арестованного. Валерка послушно вошел. Дверь за его спиной вновь лязгнула железным засовом, и уже через секунду все стихло. – Ты кто!? – спросил лежащий на нарах старлей «ВОХРовец» из какого– то местного лагеря. – Я летчик! – Летчик, летчик – на баб налетчик! Что же ты такого натворил – летчик? – спросил подвыпивший «охранник». – Да, говорят я родину продал! – шутя, ответил Краснов и, сев на нары, закурил папиросу. – Почем же сегодня такой товарчик, если не секрет? – На трибунале узнаю ей цену! – Счастливчик! На фронт скорее всего пойдешь! А тут жди, когда какой– нибудь урка, штырину промеж лопаток всадит! А я, летун, вчера одному майору– тыловику по пьянке морду набил за то, что он меня вертухаем обозвал. Я на фронт хочу, а он меня вертухаем обозвал… Сука, не правда ли!? Я же не вертухай – я ВОХРовец… Вертухаи в тюрьмах охраняют… – А меня за то, что я самолет американский разбил. При посадке через забор в лагерь «Искра» заехал и ваших зеков перепугал. – А! Так я тебя знаю! Это ты, тот летун, который на брюхе, в лагерь угодил? Про тебя в «Искре» теперь легенды ходят. Говорят, там из– за тебя, все воры перерезались. – Он самый! – ответил Краснов с грустью в голосе, докуривая папиросу. – Помяни мое слово летун, тебе много не дадут! Повоюешь в штрафниках. А потом снова на самолет сядешь. А меня тут гноить будут! Я бы сам рад на фронт попасть, да ведь, сука, у меня бронь! – сказал охранник и, перехватив у Краснова папиросу, три раза затянулся. – Там в третьей, урки сидят. Тоже на фронт собрались. Блатота сраная. Будут и там свои порядки навязывать. Сейчас тебя быстренько оприходуют и вместе с ними в штрафники. Я тебе, старлей, хочу сказать, что до первого апреля, ты уже будешь в окопе сидеть и по немцам из винтовки палить, – сказал старлей. – Я вообще– то летчик. От меня пользы больше будет в воздухе чем в пехоте! – Ну и что! Летных штрафных батальонов еще не придумали!? – Не батальонов, а эскадрилий, – сказал Краснов, поправляя сокамерника. – Один хрен, штрафбат! – сказал ВОХРовец и отвернулся к стенке. – Что он эскадрилья, что простая пехотная рота. Штрафбат, он и есть штрафбат. НКВДешник сделал вид, что спит. Валерка, сняв теплый комбинезон на гагачьем пуху и, завалившись на нары, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Он еще не знал, что по решению трибунала его путь будет лежать под Великие Луки в 3– ю воздушную армию на Калининском фронте, где уже в эти дни шла стратегическая работа над летним Курским наступлением. Не знал Валерка и то, что директивой Сталина от 4 августа 1942 года в каждой авиационной армии были свои штрафные эскадрильи, история которых, как раз и закончится там, под Курском, летом 1943 года. После этого сражения уже ни один из летчиков ВВС не будет направлен в подобные исправительные подразделения. Навсегда закончится эпопея унижения летчиков– офицеров, и все они вернутся в свои эскадрильи и полки, став в штрафных эскадрильях настоящей легендой и настоящими героями. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ