Читать книгу "Государство – это ты!"

Глава пятнадцатая.
О начале современности

И вот мы в Шкодере. Машина с трудом карабкается в гору по крутой дороге между неприступными скалами, и вдруг замирает. Нет, не на вершине, а перед неприступными стенами Розафы, где нас встречает закаленный гарнизон албанских билетеров. Заплатив бакшиш, мы бодро карабкаемся на руины средневековых стен. Ну, бодро все, кроме меня. Я кашляю и еле ползу. Похоже, теплый бассейн тиранического отеля «Рогнер» оказался для меня холодноват. Но вид! Вид со стен прекрасен! Дивное Скадарское озеро, река жизни Буна и даже кусочек Адриатического моря на юго-западе! Или это просто клочок синего балканского неба? Приезжайте, проверьте сами!

И вот мы въезжаем из удивительной Албании в уже родную гостеприимную Черногорию! Нас встречают Драган и прекрасная Валентина и везут в лучший ресторан Подгорицы «Печеняру», расположенный на задах алюминиевого завода. Увы, команды Дерипаски и след простыл, и смолкла русская речь, по-хозяйски разносившаяся в этом чудесном месте. Впрочем, повара остались. Все очень вкусно, но я кашляю.

Прямой рейс Тиват – Екатеринбург возвращает нас на родину, где мне сразу ставят диагноз: двустороннее воспаление легких. Мой хвост пристегнут. Я ем антибиотики, не выхожу из дома и пытаюсь осмыслить такие вещи, о которых нормальные люди в нормальное время даже не задумываются. Что ж, из песни слова не выкинешь, куда-то же я должен был вставить свои тогдашние штудии. Вот они.

Мысленно погружаясь вглубь времен, обращаясь к первым истокам нынешнего миропорядка, важно все-таки вовремя остановиться, не доходя до Адама и Евы. Необходимо выбрать начало, относительно которого мы обладаем достаточным количеством достоверной информации. Для европейского мыслителя таковой точкой отсчета целесообразно считать 1648 год – время заключения Вестфальского мира. Это был мир, подведший итоги Реформации, Контрреформации и страшной Тридцатилетней войны. Именно с этого момента на европейском континенте наступает время почти безостановочного постоянного прогресса. Время роста человеческих сил и знания.

До 1648 года все было просто: «Нет человека без господина». Как шаг вправо карался смертью, так и шаг влево. «Правда всегда одна, это сказал фараон», – пела наша местная рок группа «Наутилус Помпилиус» в конце XX века. И хотя поэт Илья Кормильцев имел в виду тоталитарную советскую «правду», до 1648 года так было везде. В русском языке правдой называются первые позднеримские «варварские» конституции. «Правда» была законом, за нарушение норм которого были предусмотрены разные кары. Но за «другую правду» наказанием могла быть только смерть.

Конец этому пришел, когда правд стало две, спасибо, Гус! Но его сожгли. Потом три, спасибо, Лютер! Он женился на монахине. Четыре, Цвингли! Его убили. Пять, Кальвин! Шесть, семь… сто, Господи, как их всех звали? Религиозные реформаторы руководствовались очень разными причинами, например, английский король Генрих Восьмой всего-навсего хотел наследника сына. Но все вместе они разбили скорлупу довольно тесного мирка европейского Средневековья.

Тридцатилетняя война навсегда утопила в крови представления о «единой правде». Погибло не менее 2 миллионов солдат и 6 миллионов мирных жителей. Население Германии сократилось на треть, а Чехии – на две трети. Кровь проложила тонкий ручеек, а затем мощную реку, увлекшую Европу к Вестфальскому миру. Только тогда на этом многострадальном континенте закончилась последняя религиозная война. И наступило время, когда противостояние между религиозными мыслителями постепенно сошло на нет.

В сущности, настал тот период, когда наука, наконец, начала отделяться от церкви и предлагать людям модели, основанные не на Священном писании, а на каких-то опытах и рассуждениях. Всего за сто лет до этого властители умов Лютер и Кальвин не бросали шары с башен и не растягивали пружинки. Они пялились не в телескоп, а в Библию, иначе осмысляя те же самые, столетиями известные, слова. И получается, что именно из-за этих слов, а точнее из-за их толкований, в Европе XVII века погибли миллионы людей. И только поэтому религиозные войны в Европе, наконец, закончились. Надеюсь, навсегда. В 1648 году обескровленный континент, казалось, пришел к вечному миру.

Но в этом же году долгожданный «конец истории» был навеки взорван. 25-летний француз Блез Паскаль из окна второго этажа вылил кружку воды в длинную тонкую трубку, соединенную с крепкой дубовой бочкой, доверху заполненной водой. Бочка взорвалась! И пусть никто из властей предержащих тогда не осознал случившегося. И пусть сам Паскаль устрашился результатов своих научных изысканий, и даже успел написать, что: «Есть только три разряда людей: одни обрели Бога и служат Ему; эти люди разумны и счастливы. Другие не нашли и не ищут Его; эти люди безумны и несчастны. Третьи не обрели, но ищут Его; эти люди разумны, но пока несчастны». Но ящик Пандоры уже раскрылся.

1648-й год подарил нам новую Европу. Европейские страны разделились на католические и протестантские. Сотни монархов Европы получили право самостоятельно выбирать религию для своих государств, а религиозные меньшинства получили право на миграцию в государства своих единоверцев. Европа вступила в относительно мирный период роста экономики, городов, университетов и библиотек. И хотя распространение новых знаний далеко не сразу привело к промышленному перевороту, предпосылки его закладывались уже в то время.

Начался экспоненциальный рост числа грамотных образованных людей, преподавателей и профессиональных ученых. Отставной солдат Тридцатилетней войны Рене Декарт становится первым ученым нового времени Картезиусом, заслужившим равную ненависть и протестантских, и католических богословов. Он превзошел своих предшественников, которые либо сами были священниками, как, например, каноник Николай Коперник, либо, подобно Галилео Галилею, стремились примирить церковь с новыми открытиями. И именно ему было суждено стать наставником тысяч новых ученых!

Разумеется, далеко не все шли в науку. После воцарения мира свобода мысли пролагала весьма причудливые ходы. Неведомые тогда еще гормоны управляли тогдашней молодежью ничуть не меньше, чем молодежью современной. И в юных поколениях свободомыслие прорастало не столько в головах, сколько в штанах и даже под иными юбками. Джон Уилмот, 2-й граф Рочестер, так называемый либертин, вообще мало думал о науке, экономике и политике. Сей автор «Сатиры против Разума и Человечества» больше прославился своими кутежами, любовными похождениями и непристойными стихами. Впрочем, умирая в 33 года от сифилиса, и наш граф нашел время и силы вернуться в лоно матери-церкви.

Известны также французские единомышленники Рочестера. Например, знаменитая гомосексуальная пара: поэт Теофиль Вийо и прозаик Гез де Бальзак. Пожалуй, их первых можно с полным основанием назвать современным русским политическим термином: либерасты. В старую еще эпоху, в 1623 году Вийо был приговорен к сожжению за «безнравственность и неверие в Бога», правда, умер своей смертью после двух лет, проведенных в тюрьме. Де Бальзак был всего на семь лет моложе любовника, но пережил его на двадцать семь лет. В новые времена его жизнь сложилась весьма успешно. Написанные им «Письма» оказали огромное влияние на французский классицизм. Он был назначен королевским государственным советником и историографом Франции, а также избран в академию.

Величайшим ученым той эпохи было суждено стать Исааку Ньютону. Свой разум, перевернувший тогдашнюю физику и математику, сэр Исаак охотно прилагал и к критике Священного Писания. Например, он написал статью «Историческое прослеживание двух заметных искажений Священного Писания», предложил свой вариант библейской хронологии, опираясь на астрономические расчеты, и прокомментировал «Апокалипсис».

А уж следом за Ньютоном ученые пустились во все тяжкие. Его преемник на кафедре, Уильям Уистон, публично объяснил Всемирный потоп прохождением Земли через хвост кометы! И чем более многочисленной, успешной, авторитетной и самоуверенной становилась наука, тем больше у нее появлялось трактовок, сильно расходившихся с церковной традицией. Увы, церковь была обречена в этом споре изначально. Она черпала аргументы из жестко ограниченного собрания древних текстов, в то время как наука располагала всем окружающим нас миром как неисчерпаемым источником новых знаний.

Разумеется, раньше или позже, наука должна была опровергнуть не только библейские легенды о сотворении мира и Всемирном потопе, но и предложить миру новый взгляд на природу человека. Проблема, однако, заключалась в том, что это была наука, находившаяся в зачаточном состоянии. Ученые делали только первые шаги в научном познании мира и генерировали огромное количество ошибочных гипотез. Например, тот же великий физик и математик Ньютон верил в мифический «эфир» и алхимические превращения. По ряду причин он очень мало знал об электричестве, радиации и о многом другом, о чем слышали даже сегодняшние школьники.

На мой взгляд, не очень честно с позиций современной науки насмехаться над нелепостями и несуразицами, попавшими в Библию тысячи лет назад. Многочисленные критики церкви как-то забывают, что если бы церковники сочли нужным собрать все глупости, написанные глубокоуважаемыми учеными, то этой псевдонаучной чуши хватило бы на несколько сотен книг такого же объема, как Библия. В конце концов, не священники, а ученые «оживляли» лягушек электрическим током, «лечили» людей магнетизмом и «беседовали» с душами умерших при помощи столоверчения.

Из весьма спорных научных доктрин, которые в разное время пользовались значительным успехом у публики и оказали большое влияние на становление современной политики и государственного устройства, я выделил бы, в первую очередь, либерализм, то есть первую «научную» теорию освобождения человека из-под гнета монархии, церкви и других атрибутов так называемого «старого порядка». А также его идейные продолжения: социалистическое учение, предложившее «навсегда» освободить людей от гнета собственности, и национализм, воспевающий представителей своей нации по причине их уникальной исключительности по сравнению с соседями.

Несмотря на ужасные последствия либеральных революций, к самой теории либерализма не стоит относиться слишком серьезно. Чтобы понять ее место в истории науки, можно сравнить хронологии создания либерализма и внедрения электрического тока. Так, Американская либеральная революция началась в 1775 году, спустя всего 30 лет после того, как француз Шарль Дюфе установил наличие электричества двух видов: стеклянного и смоляного. Он так называл отрицательный и положительный электрический заряд.

А вот французский декрет, узаконивший либеральную триаду свободы, равенства и братства, был утвержден в апреле 1791 года. В том же году вышла книга итальянца Луиджи Гальвани «Трактат о силах электричества при мышечном движении». В нем Гальвани ошибочно посчитал ток, возникающий в силу разницы потенциалов меди и стали в лабораторной установке, «животным электричеством», заложив псевдонаучные основы истории о Франкенштейне. До открытий Вольты оставалось еще девять лет, до закона Ома – 35, а до рождения Теслы – 64 года.

По совершенно объективным причинам уровень научных представлений отцов-основателей либерализма об электрическом токе ограничивался теорией жидкого флюида Бенджамина Франклина со стодолларовой купюры и «оживлением» лягушек при помощи электротока, что отнюдь не мешает их последователям выдавать эту шелуху давно отживших идей за последнее слово политической мысли. Любимая триада либералов «свобода, равенство, братство», некогда сотрясавшая континенты, ныне выглядит не более цельной и живой, чем «оживленный» электротоком герой древней фантастической повести «Франкенштейн».

Кстати, если вы где-нибудь найдете научное обоснование этих лозунгов, то вы поразите не только меня, но и весь мир вообще. Даже сегодня, в двадцать первом веке, наш выдающийся мыслитель, президент России Дмитрий Медведев не нашел ничего убедительнее фразы: «Свобода лучше несвободы». Н-да. День лучше ночи? Дуб лучше сосны? Шлепанцы лучше валенок?

Либерализм переводится на русский, как «вольнизм» или «свободизм». Но действительно ли либерализм несет свободу? Сегодня символами либерализма стали сексуальная революция и свобода предпринимательства. И то и другое первоначально вовсе не входило в джентльменский набор либерализма, и является завоеванием последних десятилетий, а в части однополых браков даже последних лет. Более того, по части сексуальной свободы в мире по-прежнему лидирует совсем не либеральный Таиланд, а самое свободное частное предпринимательство и вовсе практикуется в авторитарном Сингапуре.

Во времена создания либерализма под свободой понималось совсем другое: свобода совести, слова и политического управления. И если первые две из них отчасти соблюдаются, с поправкой на коммерциализацию СМИ, то с политической свободой в либеральных государствах все обстоит крайне скверно. Постепенное, но неуклонное расширение функций государства, особенно в двадцатом и нынешнем веках, привело к огромному росту государственной бюрократической машины.

Сегодняшний Левиафан настолько левиафанистее гоббсовского, что его деятельность практически не зависит от результатов так называемых демократических выборов. Компетентности среднего избирателя хватает только для участия в референдумах по конкретным вопросам, в остальном управление давно сосредоточилось в руках бюрократии. В этой связи происходит повсеместное падение роли парламентов и парламентских партий, бывших когда-то знаменосцами, символами и визитными карточками либерализма. Власть незаметно отошла к бюрократии, а символическая роль либерализма – к шумным гей-парадам и прочей ерунде.

Что насчет триады.

Равенство – вообще самый спорный краеугольный камень либерализма. Родившись как революционный лозунг отмены сословий, антидворянский, антиклерикальный и антимонархический, он, похоже, навеки застрял в либеральной доктрине из-за многочисленных реставраций во Франции. А зря. Чтобы понять лживое лицемерие этого лозунга, даже не надо быть коммунистом, педалирующим тему финансового неравенства, достаточно просто здравого смысла. Нелепо объяснять общеизвестные факты неравенства людей по возрасту, полу, состоянию здоровья, способностям, желаниям и характерам. Попытки уравнять людей между собой неизбежно приводят к ограничению их свободы. И это еще в лучшем случае. Вот, говорят, был такой античный либерал Прокруст, который всех равнял по своему ложу: коротких вытягивал, длинным отрубал лишнее. Вообще, равенство – чертовски вредная и опасная штука. Поскольку никто не может заставить всех бежать, как самый быстрый бегун, нас в Советском Союзе заставляли бежать со скоростью самого медленного. Не в прямом смысле, а, например, во время обучения в школе.

Братство. Оно или есть, или его нет. Братство, насаждаемое государством, также возможно только за счет ограничения свободы. Так и Союз «братских» республик в СССР и Югославии распался при ослаблении «гаек» политического насилия. Увы, брат пошел на брата войной. Всеобщее братство – не менее опасная доктрина, чем равенство. В обыденной жизни братские отношения зачастую легко рвутся, много ли мы знаем случаев, когда братья или сестры сохраняют между собой теплые чувства в течение всей жизни? Братские чувства зачастую слабее дружбы и всегда слабее любви. Вспомним, о «любил, как сорок тысяч братьев» Гамлета!

Искусственное идеологическое «братство» описано Оруэллом, помните «Большого брата»? Оно стало основой созданных в двадцатом веке тоталитарных режимов. Насаждение ими «большого братства» разрушило все малые братства. Семейные, земляческие, религиозные, профсоюзные, корпоративные, студенческие и прочие общественные организации превратились в фейк. Даже общества филателистов и нумизматов попали под контроль правящей партии и политической полиции! И спустя четверть века после падения СССР люди на постсоветском пространстве не могут преодолеть страшное наследие советского братства: атомизацию личности, отчужденность, отсутствие солидарности и неспособность к коллективным действиям.

Таким образом, с точки зрения нашего исторического опыта классическая триада либерализма не выдерживает никакой критики. В то же время исповедующие либерализм государства добились значительных успехов в экономике. Почему это происходит и как, я расскажу позже.

А пока вернемся к истории. Первым серьезным либералом, а может быть, и основателем либерализма был англичанин Джон Локк. Правда, Джон Локк удивился бы, если его назвали либералом, как и либеральные отцы-основатели США, и французские якобинцы. Утверждают, что это название родилось только в 1812 году в Кадисе, в Испании, где бежавшие от Бонапарта патриоты приняли первую «свободную» конституцию Испании. Но это как в шутке про жопу: слова такого нет, а она есть. Либерализм на добрый век старше своего названия, и это совершенно не случайно.

Это сейчас либерализм превратился в мейнстрим, а тогда это была самая, что ни на есть, подрывная, экстремистская, хуже того, самая первая и тогда единственная настоящая идеология. Конечно, для распространения ей была нужна благоприятная среда. И она появилась с ростом городов, с развитием ремесел и промышленности, с возникновением многочисленного полуобразованного, но тянувшегося к знаниям и власти, среднего класса – мещанства.

Церковь оказалась не готова к появлению этой группы верующих, одолеваемых сомнениями, кичащихся обрывками знаний, верящих в прогресс и просвещение, а также в свое колоссальное превосходство не только над темными крестьянами и городской голытьбой, но и над традиционным священством. Еще менее церковь оказалась готова к столкновению с их женами и дочерями, отнюдь не желавшими повторять мытарства своих бесправных нищих и темных матерей.

А вот литература и театр оказались расторопнее. Уже к 1670 году рост благосостояния и амбиций городского мещанства в Европе стал настолько очевиден, что был высмеян Мольером в «Мещанине во дворянстве», поставленном при королевском дворе чуть ли не по инициативе самого Короля-Солнце!

Несмотря на насмешки и непризнание дворов и дворянства, мещане отнюдь не собирались устраивать восстания и приносить себя в жертву. Их жизненный уровень повышался практически непрерывно, начиная с Вестфальского мира и почти до конца XVIII века. И это вовсе не вызывало у них протеста. Идеальным местом для их самоутверждения стали не баррикады, а тайные организации. Да, те самые, хорошо известные всем масонские ложи. Получить высокий градус посвящения в масонской ложе оказалось и дешевле, и проще, и безопаснее, чем добиваться дворянства и должностей на королевской службе. Разумеется, мы никогда не узнаем всех секретов масонов. Как правило, лучше всего хранят свои тайны те, кто их вовсе не имеют.

Масонство придумали вовсе не пророки и не апостолы. Сама анонимность выдает их талантливый меркантилизм. Отцы-основатели масонства не гнались за славой. Их больше интересовали деньги и престиж. Создание масонских лож, иерархий и мифологий быстро стало прекрасным сетевым бизнесом. Чтобы состыковать между собой противоречивые ритуалы и обряды разных лож из отдаленных городов и стран, масоны могли попробовать создать свою библию, но это бы привело их к прямому конфликту с христианской церковью и властью. Поэтому они предпочли завесу секретности, под которой в зависимости от наивности и неотесанности неофитов можно было рассказывать любые басни хоть о царе Соломоне и его строителе Хираме, хоть о каких-нибудь тамплиерах с розенкрейцерами.

Первые более-менее достоверные источники сообщают о начале деятельности вольных каменщиков в 1717 году. Почему каменщики? Рост городов требовал огромных усилий профессиональных строителей. Это крестьянскую лачугу строили сами крестьяне. Городские каменные дома, дороги, стены, общественные здания – вот и строительный бум, новая отрасль экономики и новый источник доходов для горожан. Можно сказать, что именно пожарная безопасность городов, требовавшая запрета деревянных огнеопасных строений, породила масонов и масонство.

И власти как протестантских, так и католических стран в погоне за деньгами сочли необходимым поддержать этих полезных и законопослушных строителей главных налогоплательщиков – городов. Впоследствии эта недальновидность аукнулась их преемникам, но это случилось гораздо позже и совсем в иных поколениях. Попытка папства натравить на масонов иезуитов закончилась полным фиаско и запретом самого ордена под давлением правительств именно католических стран!

В 1759 году иезуиты были вытеснены из Португалии, далее следуют Франция (1762) и Испания (1769). В 1773 году папа Климент XIV опубликовал буллу Dominus ac Redemptor, в которой постановил распустить Общество Иисуса. Все имущество ордена было конфисковано и, в большей его части, направлено на создание общественных мест, контролируемых государствами. Кстати, подряды на это строительство получили… совершенно верно, масоны.

Несмотря на свои исторические корни, произрастающие из тщеславия и невежества, масонство постепенно аккумулировало численный, экономический и интеллектуальный потенциал растущего городского среднего класса и превращалось в серьезное общественное движение. Из среды масонов все чаще выходили вполне профессиональные ученые, литераторы, а затем и политики, интересующиеся вовсе не секретами храма царя Соломона, дурацкими мастерками и нелепыми передниками вольных каменщиков.

А, как известно, всякому серьезному движению нужна идеология. Единственной существовавшей в XVIII веке идеологией был либерализм. Он подходил для поднимающегося мещанства: уравнивал его с дворянством, отрицал власть церкви и монарха, относившимся к мещанам, как к людям второго сорта, полезным только для поборов. Разумеется, симпатии к крамольному либерализму со стороны весьма законопослушных подданных могли быть только тайными. Либерализм масонов был их наиболее тщательно скрываемым секретом.

Но было у либералов и совершенно бесстрашное, безбашенное и открытое крыло. Просветители. По их имени XVIII век частенько называют веком Просвещения или даже эпохой Просвещения. Но был ли у этих храбрецов хоть один шанс донести свои мысли до публики, если бы тысячи их тайных симпатизантов, масонов, не скупали огромные по тем временам тиражи памфлетов и энциклопедий? С 1751-го по 1780 год только группа сподвижников Дени Дидро выпустила 35 томов «Энциклопедии, или толкового словаря наук, искусств и ремесел». Как видите, о религии ни слова! Что могла противопоставить этому церковь: очередное переиздание Катехизиса? Век Просвещения оставил после себя неслыханное количество антирелигиозной литературы. Трудно забыть: «Раздавите гадину – церковь!» Вольтера, «Разоблаченное христианство» и «Священную заразу» Гольбаха. Имя им легион.

Разумеется, конкретные политические последствия огромной умственной работы либералов были явлены миру далеко не сразу. Первый гром прогремел далеко от европейских столиц, за океаном. В том же 1773 году, когда просвещенный римский папа Климент XIV, наконец, запретил иезуитов, в далеком американском Бостоне состоялось знаменитое чаепитие. Шайка головорезов, замаскировавших лица индейской боевой раскраской, выбросила в море ящики с британским чаем на сумму более 10 тысяч фунтов стерлингов.

Однако экстравагантная выходка откровенных фриков вошла в историю и изменила ее, потому что зерно упало в удобренную и распаханную, плодородную почву. Американская либеральная революция, а отцы-основатели, несмотря на свою глубокую религиозность, руководствовались новейшей идеологией либерализма, на самом деле стала результатом длительной и беспрецедентной идеологической работы.

Движущей силой американской революции стали городские ремесленники и торговцы, то есть, тот самый городской средний класс, который так охотно вступал в масонские ложи и зачитывался «просветителями». Разумеется, у них было не очень хорошо со знанием французского языка. Дидро и Вольтер пропустили эту революцию. Зато у них был свой Джон Локк, пусть и скончавшийся за 69 лет до Бостонского чаепития!

Наивные представления первого либерала Джона Локка, кстати, соавтора конституции штата Каролины, о самостоятельных равных личностях, якобы заключивших между собой «общественный договор», были пустым умствованием для большинства жителей феодальной Европы, где государства сложились еще в незапамятную эпоху Римской империи. Но именно общественные договоры лежали в основе колонизации Северной Америки группами частных лиц! Мысли Локка были совершенно понятны членам небольших сообществ колонистов, создававшимся прямо у них на глазах. Умение объединиться, не апеллируя к заокеанской лондонской власти, стало залогом выживания для любой успешной колонии. Общественные договоры заключались между отцами колонистов и совершенствовались ими самими. А рядом погибали те, чья модель «общественного договора» оказалась менее успешной.

Очевидно, что либеральная идеология оптимально подходила именно для Соединенных Штатов Америки, и именно в тот определенный момент исторического развития. Хотя бы потому, что крайняя раздробленность и пестрота религиозных американских общин не позволили церкви выступить в качестве влиятельного оппонента либералов. Тем более что залогом самого выживания этих разрозненных слабых религиозных течений стал принцип свободы совести, выдвинутый либералами. Фактически в США возник удивительный и уникальный альянс между либералами и церковью, точнее между либералами и церквями.

Но еще удивительней, а может и вполне естественно, что прагматичные американцы навсегда предпочли форму содержанию. И из нелепых антинаучных доктрин либералов сформировали вполне работоспособную практику, так называемых демократических выборов. Именно ее они и экспортируют по всему миру. Именно ее я и предлагаю называть истинным американизмом.

Прежде чем появился революционный Континентальный конгресс, были созданы 13 штатов. А что такое штат? Это, в первую очередь, парламент. То есть, было создано 13 парламентов, которые приняли 13 конституций, смогли объединить свои силы и одержать победу над могущественной Англией.

В то же самое время, когда в континентальной Европе большинство парламентов превратились в атавизм, и от них осталось одно название… Земские соборы в России, генеральные штаты во Франции и кортесы в Испании, – здесь все происходило наоборот.

Американцы отменили сословия, из которых формировались все предшествовавшие парламенты. И заложили в фундамент Соединенных Штатов выборную представительную демократию, декларирующую равенство всех сограждан. Сегодня эта модель распространена фактически повсеместно. Но для XVIII века эта идея была абсолютно революционной.

В наше время в США выбирают всех и вся. Прогоняют через выборы конгрессменов, сенаторов, президентов, мэров, губернаторов, шерифов, судей и прокуроров. Кое-где избирают начальников полиции, налоговиков и даже коронеров! Сегодня из трехсот миллионов американцев полмиллиона занимают только государственные и муниципальные выборные должности! А ведь есть еще и общественные, благотворительные, культурные, образовательные, научные и прочие организации. Федеральные выборы в США проводятся каждые два года, местные и региональные часто с ними не совпадают. Безусловно, нигде в мире не голосуют так много и часто, как это делают американцы. Выборы для граждан США – это и спорт, и религия, и национальная идея.

На самом деле, из всего богатого и противоречивого наследия либерализма средний американец, кстати, действительно много и тяжело работающий на основной работе, вынес только некий выборный фетишизм, доходящий до карго-культа. Многие странности американской внешней политики объясняются именно этим культом. Например, безумные идеи проведения выборов в Афганистане, Ираке и Ливии. Разумеется, подобное простодушие великой нации весьма на руку американской бюрократии, реально управляющей самой могущественной державой мира.

Итак, еще раз: «Американизм – это доктрина, утверждающая, что легитимны только такие государственные органы, которые избраны всеобщим, равным и тайным голосованием жителей страны. Дополнительным условием объявляется соблюдение норм честной конкуренции между кандидатами».

Можно еще проще: «Легитимна только представительная демократия».

Некто Владимир Коршаков справедливо указал нам, что во всем виноваты американцы: «Историк Пьер Розанваллон, а за ним и Бернар Манен датируют появление словосочетания „представительная демократия“ 1777 годом, когда эти слова впервые используются в частном письме одного из отцов-основателей США Александра Гамильтона. Всего за 25 лет до этого, в 1747 году, Шарль де Монтескье публикует книгу „О духе законов“… „Назначение по жребию свойственно демократии; назначение по выборам – аристократии“. Это слегка видоизмененная цитата из „Политики“ Аристотеля: „Одной из основ демократического строя является замещение должностей по жребию, олигархического же – по избранию“. Неожиданно, не так ли?»

Нет, господин Коршаков, абсолютно ожидаемо! Именно в олигархических и аристократических странах, где миллиардер Трамп может победить чинушу Клинтон, процветают выборные демократии, потому что в уравнительных обществах типа России, Китая и Германии главбюрократы Путин, Си Цзиньпин и Меркель правят пожизненно. В моем родном городе за 15 лет относительно демократических выборов между собой боролись две бюрократические иерархии: города Екатеринбурга и Свердловской области, волею федерального законодателя обреченные сражаться между собой за ресурсы одной и той же экологической ниши «третьей столицы» России. И никто, ни самый умный, ни самый богатый, не смог составить конкуренцию этим двум монструозным бюрократиям!

Коршакову вторил Григорий Юдин: «Тут совсем другая логика, которую прямо сформулировал классический теоретик современной демократии Йозеф Шумпетер: „Давайте будем называть демократией ситуацию, когда управляют элиты, а массы могут повлиять на это, лишь подав свой голос за представителей элит“. То есть элиты сражаются друг с другом за то, чтобы быть выбранными массой. Больше никаких рычагов власти у масс нет».

Даже коммунисты при всех их недостатках иногда были правы. Например, в отрицании выборных ценностей. Так, Всеобщая декларация прав человека ООН, разработанная под матронажем вдовы Ф. Д. Рузвельта Элеоноры и декларировавшая в 21 статье, что «Воля народа должна быть основой власти правительства; эта воля должна находить себе выражение в периодических и не фальсифицированных выборах, которые должны проводиться при всеобщем и равном избирательном праве путем тайного голосования или же посредством других равнозначных форм, обеспечивающих свободу голосования», не была поддержана коммунистическим блоком.