Читать книгу "Блеск дождя"

25
Алиса

– Сколько ты уже занимаешься татуировками?

Марлен протянула мне сырную тарелку, с которой я подцепила себе ломтик «эмменталя». Мы перешли на «ты». На меня смотрели пять пар любопытных глаз. За столом собралась вся семья, включая бабушку Лотту, которая за каких-то две минуты вытащила из меня обещание записать на тату на декабрь ее и сестру Симона Нору, которая все это время не спускала с меня глаз. Каждый раз, когда мы встречались взглядами, она краснела и быстро отводила глаза. Кажется, особый восторг у нее вызывали мои волосы.

– Официально с восемнадцати лет. Но начала я в семнадцать – на искусственной и свиной коже.

Нора – она, как и Симон, сидит напротив – с отвращением скривила миловидную мордашку.

– Да, в те времена мне тоже было противно, – произнесла я, чтобы вдохновить ее на разговор. «Привет, я Нора» – до сих пор единственное, что я от нее услышала. Кажется, она передо мной робела или что-то в этом роде, и мне было любопытно, почему.

– Свиная кожа похожа на человеческую? – поинтересовалась Марлен.

– Для тренировки пойдет. Но, вообще говоря, всякая кожа уникальна. Когда я три года назад пришла в студию, я с удивлением обнаружила, сколько разных типов кожи существует. Чтобы приноровиться ко всем, нужно время и некоторый опыт.

– А как ты открыла для себя тату? – продолжала допытываться Марлен. – Из рисунков?

Мой рот был занят хлебом, и я молча кивнула.

– А где ты этому научилась?

– Мама, она изучает искусство. И было бы хорошо, если бы вы дали ей поесть, а не мучали вопросами, – вмешался в наш диалог Симон, который, извиняясь, посмотрел на меня.

Но этого и не требовалось. Мне нравилось, что они задают так много вопросов. Однако тут я была ему благодарна. Потому что разговоры, в которых я неминуемо вспоминала о маме, давались мне с трудом. Я еще девочкой копировала ее рисунки при помощи цветных карандашей и пальчиковой краски. Иногда на обоях, в моей комнате или коридоре, где до сих пор видны следы. Я проглотила боль воспоминаний вместе с едой.

– Все в порядке, – быстро проговорила я, готовясь ответить на вопрос, но Марлен покачала головой.

– Нет. Извини, пожалуйста, Алиса, если я чересчур любопытна. Мы все просто так рады знакомству. Наш Симон нечасто приводит девочек.

Я с улыбкой посмотрела в его сторону – это вогнало его в краску, но не лишило дара речи.

– Я разборчивый.

– С этой – как ее? – Кики тоже не помешало бы.

Симон зыркнул на бабушку.

– Бабуля!

– Я сразу говорила – эта девушка непутевая. Через три секунды было ясно, но кто же меня послушал? – гнула свое бабушка Лотта, невзирая на все более мрачное выражение лица Симона.

– Мне она тоже не нравилась, – ввернула Нора.

– Мы можем, пожалуйста, сменить тему? – сдавленно произнес Симон, избегая моего взгляда.

– Да, пожалуй, – поддержал его Грегор.

– Мама, Симон сделает тебе твой напиток? – Марлен довольно топорно попыталась разрядить обстановку, хотя и весьма кстати.

– О, да, выпить я не откажусь. Тебе тоже, Алиса? Мой внук делает превосходные коктейли. С парой капель.

– И что там в них?

– Пойдем со мной, покажу.

Мне ясно, зачем Симон предложил это. Он не хотел, чтобы бабушка Лотта разболтала в его отсутствие что-нибудь о его бывшей. И хотя мне было интересно послушать, что из себя представляет эта Кики, я не хотела пользоваться моментом.

– С удовольствием.

Мы отодвинулись от стола и встали. На кухне Симон тяжело вздохнул.

– Извини, бабуля иногда…

– Бабуля у тебя классная.

– Я бы не хотел, чтобы ты решила, что мы – семейка ехидн.

– Не решу до тех пор, пока они не станут потешаться надо мной, лишь только я уйду, – весело проговорила я.

Симон с улыбкой скривил губы.

– Не беспокойся. Для этого ты им слишком понравилась. Причем почти сразу.

– Эй, то есть прямо с ходу меня нельзя признать милой?

– Можно. Даже больше. – Он заглянул мне в глаза. Не весело, а серьезно. – Мне пора наконец понять это.

В ответ я улыбнулась, сердце между тем выстукивало барабанную дробь. Такую быструю и оглушительную, что я испугалась, что Симон услышит.

Он откашлялся, провел по волосам.

– И если они слишком назойливы, просто скажи. Ты здесь не на допросе, – сменил он тему.

– Знаю. Но меня это не беспокоит. – Наоборот. Прекрасно, когда мое искусство вызывает такой интерес и вдохновляет других.

– Лучше держи это при себе. Иначе мама пристанет со своим опросником для выявления ментального здоровья. Если бы любопытство считалось болезнью, мои мать и сестра страдали бы тяжелой формой.

Я смеюсь и смотрю, как он наполняет и ставит чайник.

– Сестра? Серьезно? До сих пор она не задала мне ни одного вопроса.

– Потому что стесняется. У нее просто язык отнялся. За что я тебе на самом деле благодарен. Вообще-то она вполне может взбесить.

Тем не менее, пока накрывали стол, я видела, как он в промежутке между стычками быстро обнял и поцеловал ее в волосы. Так что он ворчал не всерьез.

– Что с тобой? – Он достал два чайных саше из деревянного ящика. – У тебя самой есть брат или сестра?

– Сестра. Младшая. – Я надеялась, что его удовлетворит этот ответ. Мне не хотелось рассказывать о наших трудных отношениях и думать о них тоже не хотелось. И пока Симон не продолжил, я завела другой разговор: – Ты разве не коктейль собирался делать?

– Я и делаю.

– С чаем? – Я удивленно вскинула брови.

– Черный чай. Бабуля думает, что в напитке есть что-то крепкое, потому что это ее бодрит.

– Ты ей готовишь плацебо? – не верила свои ушам я.

– Точно! Все у нее в голове. Тебе тоже, кстати, приготовил.

Я засмеялась.

– Хорошо, если мне не придется изображать опьянение.

Спустя десять минут настроение за обеденным столом снова стало легкое и непринужденное, как и вначале. Бабушка расспрашивала о предстоящем тату, и я удивлялась, насколько хорошо она информирована. Потом меня рассмешил ее рассказ о том, как ее Франц вернулся из поездки с наколкой с ее именем и «странными узорами».

Марлен подавилась красным вином.

– У папы были тату? – откашливаясь, спросила она.

Так выяснилось, что бабушка и Симон были единственными, кто об этом знал.

– Мог бы и рассказать, – попеняла она сыну, а ее муж согласно закивал.

– Что происходит в Новой Зеландии, остается в Новой Зеландии, – парировал Симон, однако привычного сухого оттенка в его голосе не было.

Вдруг мне стало ясно, что Симон поделился со мной вещами о своем деде, о которых в его семье, кроме бабушки, больше никто не знал. Какое странное ощущение.

– Слушай, Алиса… – Нора, кажется, наконец созрела и вырвала меня из моих мыслей. – Когда мне исполнится восемнадцать, ты мне сделаешь тату?

Я автоматически посмотрела на ее родителей. Даже когда Нора станет совершеннолетней, я бы не хотела встать между ней и родней, если они будут против. Особого восторга на их лицах я не увидела, хотя и осуждения – тоже.

– Конечно, почему нет, – ответила я.

Она благодарно улыбнулась и добавила как будто между прочим:

– У тебя офигенские волосы.

Пришла моя очередь улыбнуться.

– Спасибо.

– И пирсинг в носу тоже.

– Что это такое, сестренка? Ты будешь к ней подлизываться, пока она не сделает тебе тату на халяву?

– Заткнись, идиот.

– Лучше начинай копить деньги.

– Я и собиралась!

Я весело наблюдала за этой перебранкой, попивая теплый якобы алкогольный коктейль. Я и сама любила такие пикировки. С Бекки.

– Кстати, на Рождество я бы хотела получить деньги, – чуть громче заявила Нора.

– Скажи прямо, к чему эти тонкие намеки? – Симон закатил глаза.

– Чтобы ты не вздумал опять подарить мне идиотскую грелку.

– Почему это идиотскую? – замешкался Симон, на его лице проявилось удивление, даже изумление. – Это же от бренда UGG. Тебе же нравится UGG?

– На ногах – да. Но не в качестве грелки.

– Грелок много не бывает, Нора, – объявила бабушка Лотта, подняв указательный палец, будто провозгласила жизненную мудрость.

– Точно! Спасибо, бабушка! Кроме того, папа сказал, что ты такую хотела.

Марлен засмеялась, прикрыв ладонью мою руку. Ее жест был таким мимолетным, похоже, она и сама не заметила. Я же, наоборот, очень остро почувствовала это прикосновение. Тепло, переходящее в боль, потому что так хочется, но невозможно восстановить в памяти прикосновения моей мамы. Потому что их давно нет.

– Этот талант дарить ненужные подарки Симон однозначно унаследовал от своего отца. Я уже не знаю, куда мне девать все полотенца, которые получаю от него каждый год.

– Но, дорогая, ты же сама жаловалась, что их у нас мало.

– Да. Один раз пожаловалась. А еще я жалуюсь на боли в затылке и недосып. Как насчет того, чтобы подарить мне отдых в спа-отеле?

– Я мог бы подумать об эргономичной подушке или новом матрасе, – с серьезной физиономией произнес Грегор, на что все разразились громким смехом. Все, кроме меня, которая пытается судорожно вспомнить, когда мы с папой и Бекки последний раз смеялись так непринужденно. Или вообще сидели за одним столом. Как семья. Счастливая, самая обычная семья.

Семья.

Понимание, что моя собственная семья навсегда разрушена, накатило волной и сдавило мне горло. Мне стало плохо. Мои легкие будто внезапно наполнились водой. Кожа на голове и на лице зачесалась. На лбу выступил холодный пот. Сердце заколотилось о ребра и, кажется, вот-вот выскочит из груди.

Только не это. Не сейчас. Не здесь.

Я потянулась за своим стаканом, наивно надеясь, что смогу предупредить приступ паники, если притворюсь, что все в порядке. Но рука дрожала так, что и стакан удержать не получилось. Я решила вернуть его на стол, но промахнулась, стакан ударился о край тарелки, опрокинулся, и содержимое потекло на деревянный пол. Смех за столом умолк, все внимание обратилось ко мне, а я тем временем изо всех сил пыталась продышаться.

– Алиса? – словно сквозь воду до меня доносился голос Симона. Он обеспокоенно смотрел на меня, одновременно сквозь гул до моих ушей доходил мягкий голос Марлен:

– Алиса, чем тебе помочь?

Воздух.

Мне нужен свежий воздух.

Страх удушья выталкивает меня из кресла. Симон тоже вскочил, обогнул стол, спеша ко мне, но я вытянула руки, не давая ему подойти ближе. Потому что меня вот-вот вывернет.

Я молча выбежала из гостиной, рванула через коридор в кухню. Трясущимися руками распахнула дверь и выскочила на террасу. Все это я проделала почти вслепую, от паники и страха слезы застилали глаза и горячим потоком текли по щекам. Я вытянула руку и, нащупав стену рядом с дверью, облокотилась на нее. Наклонилась вперед, вторую руку прижала ко рту в попытке сдержать тошноту.

Но воздуха по-прежнему не хватает.

Паника никуда не ушла.

Мне нужно успокоиться… как-то успокоиться. Следуя совету врача, который она мне дала после аварии, я отпустила страх, вытянулась всем телом, подняла руки. Призвала себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. Вдохнуть и выдохнуть. Вдох-выдох. Пока тиски вокруг груди не разжались и я снова не смогла дышать. Дрожащей рукой я досуха вытерла слезы. В изнеможении опустилась на деревянную скамейку и откинулась на спинку. Закинула голову и закрыла глаза.

Тут же, как по заказу, перед глазами встали кадры аварии. Битое стекло. Кровь. Глядящие в небо мамины безжизненные глаза.

Беспомощность и вина так глубоко запускают свои когти в грудь, что мне опять не хватает воздуха, а из горла рвется сдавленный крик. Я открываю глаза. Дыши! Дыши! – приказываю я себе и мотаю головой. Снова и снова. По мере того как образы и воспоминания блекнут, я все больше осознаю, насколько же странным, должно быть, выглядит мое поведение в глазах Симона и его семьи.

Господи!

Что они подумают? И прежде всего: как им объяснить, почему я вдруг ни с того ни с сего вылетела из комнаты? Хочу ли я объяснять, могу ли? Нужно сначала поговорить с Симоном.

– Эй… – Помяни черта… – Можно войти, то есть выйти?

26
Симон

Я выдержал десять минут. А потом не смог не пойти вслед за Алисой, чтобы проверить, как она там.

– Ты в порядке?

– Ты поверишь, если я скажу «да»? – спросила она хриплым голосом, наклонив голову вперед.

– Не очень. Тебе холодно?

Она кивнула, по-прежнему смотря в землю.

Уже смеркалось, поэтому я щелкнул выключателем и зажег свет на улице, а потом принес одеяло. Подсел к ней и укутал.

– Спасибо. – Алиса дрожала, но что-то мне подсказывало, что она не просто замерзла. Там, за столом, что-то случилось… прозвучало какое-то слово или фраза. Что-то, что вызвало у нее мгновенную реакцию. Внезапное потоотделение, побледневшее лицо, сильный тремор… Я, конечно, не специалист, но как по мне, это паническая атака.

– Сейчас бы еще один чайный коктейль. Но без чая.

Тут у меня отлегло. Если она в состоянии отпускать саркастические шутки, значит, ей лучше, – подумал я. Пока она не повернула ко мне лицо и я не увидел черные разводы на ее щеках. Тушь размазалась, глаза покраснели, веки опухли.

– Эй… что случилось, Алиса? Что это?

Она опустила глаза, спрятала лицо в своих фиолетовых волосах.

– Ничего…

Хотя она и не обязана мне ничего объяснять, я все же надеялся. После сегодняшних событий и нашего разговора во время сеанса я думал, она откроется мне чуть больше.

– Ничего… что я могла бы быстро объяснить, – продолжала она, гладя пальцами край одеяла.

Я поднес руку к ее лицу и убрал волосы за ухо. Не понимаю, почему я вдруг так сделал, но она не отстранилась. И все же я не решился задержать ладонь на ее щеке.

– Если захочешь поговорить… я в твоем распоряжении.

Как будто желая убедить себя в этом, она снова сморит мне в глаза.

– Тебе надо на работу.

Я достал из кармана мобильный и набрал номер Трейси:

– Привет, это Симон.

– Привет, все в порядке? Что случилось?

– К сожалению, сегодня не смогу прийти на смену, тут… семейная проблема. Извини, Трейси. Знаю, что в последний момент… – Алиса замотала головой и губами произнесла «нет», но я проигнорировал.

Было слышно, как Трейси вздохнула.

– Хорошо. Надеюсь, ничего серьезного.

Я посмотрел в испуганные глаза Алисы.

– Я тоже надеюсь. Я позвоню ребятам и найду кого-нибудь на замену? – предложил я. Хотя втайне надеялся, что она отклонит мое предложение. Мне повезло.

– Нет, спасибо, я сама. Увидимся на следующей неделе.

Не успел я попрощаться и дать отбой, как Алиса с упреком зашипела:

– Не надо было этого делать.

Я вскинул брови.

– Говорит та, которая привезла меня домой.

– То было другое.

– Нет, не было.

Она простонала.

– Теперь мне не только плохо, но еще и неловко. Ну прекрасно. Спасибо.

– У меня и так желания работать не было. Если уж на то пошло, это я должен испытывать угрызения совести, потому что использовал тебя в качестве алиби. – Я улыбнулся, надеясь, что это поможет ей расслабиться.

Какого-то подобия улыбки в ответ я все-таки дождался. Ее взгляд скользнул по приоткрытой двери на кухню.

– Что твоя семья? Они наверняка гадают, что такое со мной произошло. Ты не думаешь, что мне бы надо…

– Тебе не надо, – перебил я ее. – Никто не ждет никаких объяснений или оправданий, окей?

– Но Марлен…

– По поводу моей мамы не беспокойся. Можем позже с ней поговорить.

– Можем?

– Можешь. Как захочешь. Но как только она опять начнет свои расспросы, я приму меры.

– Хорошо… – Я видел, как она подняла и опустила плечи под одеялом, как глубоко вздохнула.

– Хочешь пить?

– С удовольствием.

– Воды? Чая? Чего покрепче? Могу сделать тебе горячий шоколад. – В ответ на последнее предложение в ее глазах что-то загорелось.

Но она отказалась.

– Нет, не суетись. Я выпью воды.

Я встал и пошел в кухню, где обнаружил маму, она с обеспокоенным видом стояла в дверях.

– С ней все в порядке?

Я кивнул, хотя честнее было бы сказать, что не знаю.

– Я могу что-то сделать? – шепотом спросила мама.

Я открыл холодильник, вынул пачку молока и, понизив голос, ответил:

– Ей это все неприятно. Было бы лучше не лезть к ней сейчас.

Мама с пониманием кивнула и показала на кастрюлю, в которую я наливал молоко.

– Для Алисы?

– Сделаю ей горячий шоколад, – объяснил я, на что мама отодвинула меня от плиты.

– Дай я. Я принесу вам чашки.

– Не надо, мам.

– Но я хочу, а ты давай-ка быстренько… Не оставляй ее одну надолго.

Я благодарно сжал ей руку, взял бутылку с водой, два стакана и вернулся к Алисе. Она сняла одеяло с плеч и накрыла им колени. Когда я сел рядом, она и мои ноги закутала. Я придвинулся чуть ближе, налил воды и предложил ей. Когда она поднесла стакан к губам, я заметил, что рука еще дрожит. Не так сильно, как за столом, но, кажется, Алиса – что бы это ни было – так и не пришла в себя окончательно.

Все ли с ней в порядке? Ответ я пытался найти в ее взгляде. Меня не отпускало ощущение, что тут скрывается что-то серьезное, у меня в голове крутились самые разные сценарии. От тяжелой болезни до бывшего дружка-насильника, который ее преследует.

– Не смотри так, – нарушила она тишину и поставила стакан на пенек возле скамейки.

– Как – так?

– Как будто я на исповеди и сейчас расскажу о смертельной болезни или чем-то таком. Я не больна.

Я не сдержал вздох облегчения.

– Ты правда так подумал? – Она удивленно взглянула на меня.

Я открыл рот, чтобы ответить, но тут постучали в дверь. Мы с Алисой одновременно оглянулись туда, где стояла моя мать, призывно поднимая поднос с двумя чашками и тарелкой с печеньем. Она не вышла на террасу. Наверное, чтобы не мешать. Я быстро встал и с благодарностью взял поднос.

– Только не говори, что твоя мама нам еще и шоколад с печеньками приготовила.

– Ну так и есть, хотя сделать напиток – моя идея, – признался я.

– Но воды вполне бы хватило.

– Понятное дело. Но ты так посмотрела, когда я упомянул горячий шоколад. Я практически услышал, как у тебя текут слюнки.

– Ну хорошо. Я люблю шоколад. Но не надо было для этого напрягать маму. Мне теперь неудобно.

– Я ее не напрягал. Она выгнала меня из кухни, и ты должна радоваться, потому что ее горячий шоколад – к своему неудовольствию, я как бармен должен это признать, – лучше, чем мой. – Я снова подсел к Алисе, потеснив ее под одеялом. – А печеньки вчера бабушка напекла, – продолжил я, ожидая, что Алиса порадуется, но у нее вдруг задрожал подбородок.

– Господи… У тебя такая чертовски замечательная семья. – Она не смогла произнести фразу до конца и всхлипнула, и это совершенно сбило меня с толку. Почему она плачет при виде моей семьи?

– Ключевое слово чертовски или замечательная? – пошутил я, чувствуя абсолютную беспомощность.

– Замечательная.

– Сказать им, чтобы прекратили?

Господи, какой бред я несу. Обнять бы ее, но я боялся, что она не захочет.

Она покачала головой.

– У тебя чудесная семья, Симон. Такая добросердечная, милая и веселая, и такая, какой… какой нет у меня, – призналась она. От эмоций в ее больших голубых глазах у меня ком встал в горле, почти вызвав боль. Она нетерпеливо смахнула с лица слезы. – Теперь я еще и разревелась в твоем присутствии. Прости.

– Да за что? Я же тот тип, который на сеансе тату свалился в обморок. – Я произнес это и тут же пожалел. Ей сейчас не до легкомысленных фраз. Меньше всего мне хотелось высмеивать и ситуацию, и состояние Алисы. – То есть если тебе нужно поплакать, все нормально. Если поговорить – тоже. Как ты захочешь, хорошо?

Она повернулась ко мне, одну ногу положила на скамейку, я последовал ее примеру, теперь наши колени плотно соприкасались.

– За столом… – начала она и принялась хватать ртом воздух, – когда вы все так беззаботно смеялись, и вообще… Все это… Еда, то, как вы со мной обходились, как будто я часть семьи, и как вы общаетесь друг с другом… Ты с Норой. Ваши родители с вами и… – Ее голос потух, и она прошептала: – Твоя мать с тобой… Мне напомнило это… что моей мамы больше нет. И что виновата в этом я. – Ее слова, особенно последняя фраза, болезненно отозвались в застарелой душевной ране.

– Когда это случилось? – осторожно спросил я, слегка оцепенев от столкновения с прошлым. Потому что это чувство самоедства по поводу смерти человека было мне знакомо, и я надеялся, что Алиса ему не поддастся. В отличие от меня.

– Десять лет назад, но бывают дни, когда кажется, что вчера.

Вопрос о том, что именно произошло, вертится у меня на языке. Но я не хочу давить и помалкиваю. Как и о боли и воспоминании о моем брате, которого я никогда не знал.

– Я думаю, особой разницы нет. У сердца чертовски хорошая память, когда речь идет о боли, потере и тоске.

Алиса кивнула:

– Проклятое слоновье сердце.

– Слоновье сердце… – пробормотал я про себя; мне понравилось сравнение.

– Раньше мне труднее всего было справляться с воспоминаниями, которых больше нет.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Как это, когда мама обнимает тебя, – тихо объяснила она, и мне еще больше захотелось обнять ее саму. Обнимать ее до тех пор, пока она не успокоится. Как будто у меня или у кого-то другого были силы залечить эту рану.

– Если когда-нибудь захочешь об этом рассказать, просто вслух подумать о том, что ты помнишь или не помнишь… Не знаю, поможет ли это, но я готов тебя выслушать. Я, правда, не такой уж мастер говорить о таких вещах. Но там, где нужно слушать, я профи.

– Это точно. – Слабая, еле уловимая улыбка промелькнула на ее лице. – И как же ты с этим справляешься?

Я окаменел, не хотелось говорить о том, как я мог спасти моего брата. Откуда она знает?..

– Как справляешься с потерей? – повторила Алиса, и я меня отпустило.

– Спорт. Начал заниматься силовой тренировкой и боксом. Потом стал бегать. Любые упражнения на выносливость проветривают голову. До сих пор. Раньше я перегибал палку, потому что эмоциональная боль, – я показал на грудь, – не уходила, и тогда я заглушал ее физической болью. – Я умолчал, что часто напивался до потери сознания и провоцировал драки. То же самое и с моей фазой ненависти к себе, когда я, чтобы забыться, принимал наркотики.

– И поэтому ты изучаешь спортивные науки? – сложила она два и два.

Я кивнул.

– Не могу представить свою жизнь без спорта. Мне чертовски трудно вытерпеть эти несколько недель перерыва из-за татуировки.

– Понимаю. У меня та же история с искусством. И с учебой. Хотя учебы могло и не быть.

– Почему?

– Потому что, во-первых, я как идиотка потеряла свое художественное портфолио незадолго до окончания срока подачи заявок…

– О, нет.

– И еще потому, что я вообще-то не собиралась больше рисовать. После смерти мамы я три года отвергала все, что мне напоминало о ней. В первую очередь фото, но и рисование тоже. Но в какой-то момент заметила, что воспоминания о ней поблекли, что я стала забывать ее лицо, и тогда я нарисовала ее портрет. И… – она опять улыбнулась, взгляд стал ностальгическим, будто она мысленно рассматривала старое фото, – я ощутила, как хорошо это действует, это была моя с ней связь. С тех пор я целыми днями только и рисовала маму. Во всевозможных вариантах. Один из таких рисунков я набила себе в качестве татуировки в INKnovation. Мне было шестнадцать, я даже подделала подпись отца. Но Басти сразу все просек и хотел уже меня погнать. И тут я так разревелась, что меня для начала отбуксировали в комнату отдыха и напоили чаем. Сквозь слезы я рассказала, что значит для меня эта тату и что рисунок мой собственный. Еще я сказала, что я во всей Германии не знаю никого лучше него и ни к кому другому не пойду.

– И? Он закрыл глаза на твой возраст?

– Ага, оба глаза. И когда год спустя, мне уже тогда исполнилось семнадцать, я пришла к нему наниматься на работу, он повел себя строже. Да и понятно. Потому что тату-мастеру недостаточно просто хорошо уметь рисовать. Я спросила у него, что мне нужно уметь, чтобы он меня взял через год на работу. Ну и… – Она пожала плечами. – Четыре года спустя я делаю тату парню с единорогом.

Я рассмеялся.

– Блин. С этой печатью мне теперь ходить вечно, да?

– Благодаря мне. – Веселый огонек прогнал тусклую печаль из ее глаз. – За это надо выпить.

– Горячий шоколад, наверное, стал прохладным шоколадом. – Я скривил лицо. – Сделать новый?

Она замотала головой, взяла свою чашку, мы чокнулись, глядя друг другу в глаза.

– Знаешь что? – улыбнулась она, отпив какао. – Я рада, что ты наколол себе единорога.

Я широко улыбнулся.

– Окей… если ты тем самым хочешь сказать, что я тебе супер нравлюсь и что ты понятия не имеешь, как прожить следующие шесть недель без меня, я подпишусь под каждым словом.

Она закатила глаза.

– Даже если и так, после такого самовлюбленного спича я в этом хоть убей не признаюсь.

– Ну-у… если вдруг затоскуешь, у тебя есть мой телефон, и ты даже знаешь, где я живу. По крайней мере, в ближайшие два-три месяца.

– Услышишь доброе слово в свой адрес и уже ловишь кайф. – Она снова закатила глаза. Внешне она успокоилась. Но после нашего разговора очевидно, что пара шуток не в состоянии изменить того, что творилось у нее в душе. – Если уж мне когда и доведется заглянуть сюда еще раз, я должна буду извиниться перед твоими родителями, – сменила она тему.

– Ты знаешь, что не должна…

– Знаю-знаю… но хотя бы сказать, что все в порядке. Давай зайдем.

– Хорошо, – как можно более нейтральным тоном согласился я. Потому что мог бы весь вечер просидеть тут с ней. Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз. Даже две с половиной недели мне показались вечностью, хотя мы все время переписывались. А уж шесть недель!

Шесть недель – это очень долго.