Читать книгу "Блеск дождя"

27
Алиса

Когда два часа спустя я попрощалась с семьей Симона, все выглядело так, словно ничего и не произошло. Весть о том, что мамы больше нет в живых и что в отдельных случаях мне бывает тяжело, потрясла их, однако никто не приставал с вопросами. Что по большей части было заслугой Симона.

Он не отходил от меня. Ни пока мы разговаривали с его семьей, ни пока вдвоем заканчивали ужин, ни когда все играли в «Приятель, не сердись»[4]4
    Mensch ärgere dich nicht (нем.) – настольная игра-ходилка.


[Закрыть]. Громко смеясь и иногда ругаясь. И странно – во мне ничто больше не противилось любви и теплу, которые меня окружали. Тот факт, что я доверилась Симону, кажется, хотя бы на время утолил мою боль. Как тугая повязка на зияющей ране.

На прощание мы по очереди обнялись с Норой, бабушкой Лоттой, Грегором и Марлен.

– Ты дала ей с собой печенье? – спросила у Марлен бабушка Лотта, опираясь на свою палку. Ради меня она встала из своего кресла.

– Да, мама, дала.

– Спасибо! – промолвила я, кажется, уже в тысячный раз. Когда Марлен обняла своего сына, у меня все же сжалось сердце. Но исключительно от нежности.

– Езжай осторожно и довези ее до дома, – напутствовала она одновременно предупредительно и заботливо. На этот раз Симон настоял на том, чтобы отвезти меня, и вся семья его поддержала. Любые встречные предложения с моей стороны были отвергнуты.

– И подожди, пока она зайдет в дом, – добавил Грегор.

– Я вообще-то собирался высадить Алису где-нибудь в пампасах, – серьезно поведал Симон, я же, наоборот, подавила смех.

– Не забудешь прислать моему брату фото с краской для волос, которой пользуешься? – напомнила Нора.

– Не забуду.

– Так ты хочешь покраситься? – Марлен взглянула на дочь без особого восторга.

– Да, в тот же цвет, что и у Алисы.

– Как хочешь. Если по-другому никак – делай. Но татуировку – не раньше восемнадцати.

Я заговорщически подмигнула Норе. Мое обещание сделать ей наколку остается в силе. После третьей или четвертой попытки распрощаться нам с Симоном удается покинуть дом его родителей.

– Спускайся осторожно, – напомнил мне Симон спустя короткое время по дороге к Хауптштрассе, где я днем припарковала машину. Он взял телефон и включил на нем фонарик, чтобы освещать нам дорогу. Или, лучше сказать – освещать дорогу мне. В то время как он мог преодолеть эти неровные ступени и во сне, я уже дважды споткнулась. Симон мгновенно реагировал, выставляя руку, чем спасал меня от падения.

– О, господи! – вырвалось у меня от испуга, и я почувствовала добрую порцию адреналина в крови.

– Все хорошо. Держу тебя. Ты подвернула ногу?

Мне не больно, но для перестраховки я походила на месте обеими ногами.

– Нет, все в порядке.

– Слава богу. Держись за меня, – посоветовал он, хотя я и так давно вцепилась в него.

Я неосознанно взяла его за руку, и мне стало хорошо. Настолько, что я с неохотой ее отпустила, когда мы пришли к машине. Симон разблокировал двери и открыл мне ту, что рядом с водителем. Джентльмен.

В этом жесте не было театральности. Я уже заметила, что для него быть таким естественно. Вежливым, предупредительным и внимательным. Как сегодня на террасе, когда он был рядом… и даже отменил работу. Меня мучили угрызения совести, но в первую очередь я чувствовала благодарность. За то, что выслушал, за этот чудесный день, который был похож на незапланированные американские горки.

Однако, садясь в машину, я и не подозревала, что до самого пика еще далеко.

– Можешь здесь меня высадить, – указала я.

– Хм-м… Парковочные места на этой улице в дефиците. – Он быстро осмотрелся, а затем просто выключил двигатель, стоя во втором ряду. В салоне горел свет, и я заметила, что Симон чем-то обеспокоен.

– Как ты себя чувствуешь? Я имею в виду… остаток вечера прошел нормально?

– Было очень хорошо. – Я улыбнулась. – И не только потому, что ты продул мне в «Приятель, не сердись».

– Ну ты же понимаешь, что я дал тебе выиграть, – объяснил он с тихой улыбкой.

– Три раза подряд?

– Ладно, сдаюсь. Я хочу реванш.

– Тебе непременно надо смыть с себя этот позор, да?

– А кому нравится проигрывать?

Я кивнула.

– Хорошо…

– Хорошо… что?

– Будет тебе реванш. Я позвоню и скажу, где и когда. – Лучше уж прямо завтра, – подумала я про себя.

– Звучит неплохо.

– Тогда… спокойной ночи. – Я отстегнула ремень, Симон тоже.

– Провожу тебя до двери.

Я подбородком указала на наш дом:

– Уже проводил. Ради последних пяти метров не нужно выходить из машины. – Втайне я надеялась, что он-таки выйдет.

– Ладно. Спокойной ночи, Алиса.

Я открыла дверь, но задержалась настолько, чтобы сделать глубокий вдох, и закрыла ее снова. Я не могла уйти, не поблагодарив.

– Забыла что-то?

Вместо ответа я придвинулась к нему так близко, что без труда положила руки ему на плечи.

– Спасибо, Симон.

– Ничего… все хорошо. – По всей видимости, он настолько обалдел, что ответил на мои объятия лишь спустя два-три сердечных удара. Но потом…

Симон прижал меня к себе, мягко провел ладонью по спине, положил руку мне на шею, на затылок. Я чувствовала его руки в моих волосах и пылающее жаром тело. Этот жар как из печки проник в меня полностью.

Я тоже обняла его крепче. Об этом я втайне мечтала еще с посиделок на террасе. Я спрятала нос в ямочку над ключицей, глубоко вдохнула, выдохнула. Господи, этот запах. Я провела губами по его шее. Он задрожал, я почувствовала, как у него побежали мурашки. Я очнулась, обнаружив свою руку под его свитером. Я все еще могла убрать ее оттуда, но… продолжала гладить Симона по спине, отчего он дышал все глубже, все громче.

Господи, что я делаю? Так не прощаются. Это самые жаркие объятия, какие я помню; мне потребовалось все мое самообладание, чтобы ослабить хватку, и еще больше, чтобы отнять их от его тела.

Кажется, Симон почувствовал то же самое, но медленно, насколько это возможно, он отпустил руки. Медленно. Словно не может это сделать.

– Алиса… – хриплый, низкий и невероятно сексуальный голос.

Он прислонился своим лбом к моему, я раскрыла глаза – перед этим они закрылись сами собой. В темноте я лишь угадываю очертания его лица. Видимо, мы так долго обнимались, что лампочка в салоне погасла. Этого я тоже не заметила.

– Да? – выдохнула я.

Молчание. Только глубокое дыхание. Его дыхание я ощущаю на своей щеке.

– Хочу тебя поцеловать. – Произнесенные шепотом, его слова заставляют меня задрожать всем телом. Свет фар проезжающей мимо машины на короткий момент осветил лицо Симона. Коротко, но достаточно долго, чтобы прочесть в его глазах решительность. Я никогда раньше не видела в них такого огня и проникновенности. – Но не как друг, – добавил он.

– Окей, – прошелестела я.

– Окей… что?

– Поцелуй меня.

28
Симон

Пусть это не кончается. Я не хочу, чтобы кончалось.

Алиса, очевидно, тоже, судя по тому как она запустила пальцы в мои кудри. Я провел языком по ее нижней губе, и она открыла рот мне навстречу. Не было прелюдий, мы не осторожничали. Мы целовались глубоко, настойчиво, страстно; я почти сразу был готов.

Боже, я хотел ее. Хотел большего. И, будто прочитав мои мысли, Алиса перебралась через центральную консоль мне на колени. Я прижал ее к себе, чтобы она почувствовала мою эрекцию, и услышал самый эротичный стон в моей жизни. Она обхватила меня за шею, я тем временем неустанно целовал ее. Покусывал нижнюю губу, посасывал, затем стал покрывать поцелуями ее подбородок, щеки, шею, и опять губы.

Я почувствовал ее усилившееся желание, ее язык становился все ненасытнее, дыхание – все безудержнее. Она стала медленно тереться об меня, и мне ничего не оставалось, как ответить тем же. Я приподнял бедра, пошевелил ими. Круговыми движениями, нащупывая самую чувствительную точку на ее теле. Звук, который она издала, был чем-то средним между мольбой, стоном и поскуливанием, и у меня окончательно сорвало крышу. Мне еще ни разу не приходилось настолько контролировать себя, я целовал ее все жестче, все глубже.

Черт. У меня никогда такого не было. Ни с одной. Ни разу после столь короткого периода, не с такой интенсивностью. Никого я еще не хотел так неуемно. Это много больше, чем просто физический зов. По крайней мере, я так чувствовал. А она?

Ища ответ, я прервал поцелуй, заглянул ей в глаза. Но они были погружены во тьму. Тяжело дыша, я прижался носом к ее щеке, посмотрел в лицо, почувствовал на себе ее дыхание. Завел волосы ей за ухо.

– Ты в порядке?

– Мхм. Очень даже в порядке, а ты?

– И я очень.

Она поцеловала меня в уголок губ и мягко отстранилась. Близилось расставание, я не знал, встретимся ли мы до нашего следующего сеанса в студии. До этого поцелуя мне странным образом было проще попросить о встрече. Теперь же могло показаться, что я ее заставляю, давлю. Мне не хотелось вызвать в ней это чувство, но и ждать еще шесть недель я тоже не хотел.

Алиса встала с моих коленей и потянула на себя ручку двери. Думай же, думай, чувак.

– Ну… я пойду.

Когда мы снова увидимся? Четыре простых слова, которые я никак не могу произнести вслух.

– Ну… тогда… спокойной ночи.

– Спасибо, тебе тоже.

Как будто мне удастся после этого поцелуя сомкнуть глаз. Да еще на родительском диване.

Она открыла дверь, больше всего я хотел бы никуда ее не пускать. Зато теперь, когда салон опять освещен, я разглядел ее лицо, блеск в глазах, ее улыбку, которую она подарила мне, обернувшись. И вышла из машины. Я смотрел ей вслед, ждал, пока она захлопнет дверь и исчезнет в доме. Через окно было видно, как зажегся и снова погас свет на лестнице. И тогда я поехал.

Ночь оказалась еще ужаснее, чем я предполагал. Сначала я целую вечность не мог заснуть. А часов в пять утра бабушка на кухне разбила стакан. Я помог собрать осколки и к тому времени окончательно проснулся и снова задремать не смог.

То есть я с пяти утра на ногах и ужасно разбит. Не самое хорошее начало дня, и вообще-то настроение должно быть ниже плинтуса. Но воспоминание о поцелуе держало меня в тонусе, пока Нора не объявила за завтраком, что Алиса подписалась на ее Instagram и прислала ей в личку краску для волос, которой пользуется сама. Мне в общем-то все равно. Вот только у себя я ни в WhatsApp, ни в других соцсетях сообщений от Алисы не вижу, и настроение портится.

Сразу пропал аппетит, и хлеб, который был у меня в руке, я положил обратно на тарелку. Блин! Почему она не написала о дурацкой краске для волос мне, как мы и договаривались? Это было замечательным поводом выйти на разговор о свидании. Еще пять минут назад я бы что угодно поставил на то, что Алиса, не меньше, чем я, хочет встретиться. А теперь? Теперь я совсем в этом не уверен.

Ладно, спокойно. Я просто накручиваю себя. Спокойно, братан. Но сказать-то легче, чем сделать, да еще ее вкус, запах, звуки, которые она издавала, – все отпечаталось у меня в мозгу.

– Алиса передает всем вам привет.

– Передавай и ей от нас, – сказали все, кроме меня.

Я был занят тем, чтобы залить кофеином отвратительное ощущение, которое, словно яд, разливалось по всему телу. Я пил кофе большими глотками. Мне просто не верилось, что я ревную Алису к сестре, которая теперь весело набирала в телефоне текст.

– Все в порядке, Симон? Ты как-то притих. – Я через край чашки встретился глазами с матерью, она смотрела вопросительно, и чтобы ее успокоить, я приподнял уголки губ в улыбке.

– Все хорошо. – Пойду пройдусь, мне надо проветриться. В другой бы день я пошел на тренировку и затем бегать. Однако я неожиданно решил поехать в университетскую библиотеку. Следующий экзамен меньше чем через десять дней, пересдача анатомии. С тех пор как я провалил первый экзамен в начале учебы, я все время откладывал пересдачу. Может, тупая зубрежка морфологии человека отвлечет меня от того факта, что Алиса предпочитает переписываться с моей сестрой, а не со мной. – Можно взять машину? – спросил я отца. – Хочу съездить в универ подготовиться, а на метро неохота.

– Машина в твоем распоряжении.

– К ужину вернешься? – спросила мама ровно в тот момент, когда зазвонил мой телефон и на экране высветилось «Алиса». Сердце мгновенно забилось сильнее.

– Мне надо ответить, – быстро проговорил я вместо того, чтобы обсудить планы с мамой. Я встал, чтобы запереться с телефоном в ванной. Здесь мне никто не помешает.

– Привет, – сказал я в трубку и закрыл за собой дверь.

– Привет. Надеюсь, не помешала. – Ты никогда не мешаешь. – Для воскресенья еще довольно рано. Но двадцать секунд назад я переписывалась с твоей сестрой и подумала, если она не спит, то, может, и ты тоже.

– Да, знаю… мы все сидели за завтраком, когда она передавала от тебя приветы.

– Ой, тогда я мешаю завтракать. Могу позже перезвонить.

– Нет, все в порядке. Я уже закончил и собрался уходить.

– А, да? – Я услышал некоторое разочарование.

– А что? Ты хотела спросить, не хочу ли я зайти? – Я старался говорить легким, шутливым тоном, надеясь ничего не испортить.

– Ну, типа того, – ответила она. – Я звоню спросить, не хочешь ли заняться чем-нибудь, прогуляться, например?

Мой рот расплылся в улыбке такой широкой, что, кажется кончики губ соединились где-то на затылке.

– С удовольствием.

– Как насчет?.. – начали мы одновременно и расхохотались.

Я присел на крышку унитаза.

– Ты первая.

– Я хотела предложить Бунтхойзер Шпитце.

– То же самое, – радостно подтвердил ее выбор я.

– У дураков мысли сходятся. – Я уловил в ее голосе улыбку. – Где и когда встретимся?

– Надо подумать. Ты хочешь немного побродить или сразу на маяк? – Я думал про второе, но Алиса меня удивила.

– И то, и другое.

– Круто! Тогда я подумаю над маршрутом и напишу, где и когда встретимся. Или ты напиши.

– Нет-нет. Даю тебе карт-бланш.

– Понял… ну тогда… – Я откинулся и случайно задел смыв. Блин. Неужели она услышала?

– Что это было?

Услышала.

– Э-э-э…

– Ты сидишь в туалете? Пока мы разговариваем? – В ее голосе одновременно раздражение и смех.

– Да, но это не то, что ты думаешь… честно.

Тихий короткий смешок.

– Не уверена, что другие мысли, которые мне пришли в голову, выставили бы тебя в более выгодном свете…

– Ха-ха-ха, – угрюмо выдавил я. – Я в ванной, потому здесь никто не мешает говорить по телефону. На смыв я нажал случайно.

– Верить тебе или не верить? Все-таки, наверное, рискну и не буду отказываться от нашей прогулки.

Что ж, мне в очередной раз повезло! Быть посланным из-за несвоевременного звука унитазного бачка – с этим я бы не справился.

29
Алиса

– А если так? – спросила я Лео.

Она сидела на полу посреди комнаты перед раскрытым чемоданом и стопкой вещей, которые она, видимо, паковала для Мюнхена. Завтра у нее начинается трехдневное обучение перед стажировкой. Самолет в три. Лео прервалась и критически осмотрела мой прогулочный наряд: зеленая парка, серое платье-свитер, черные легинсы и шнурованные ботинки на плоской подошве. Она жестом приказала мне повернуться спиной.

Но я демонстративно скрестила руки на груди.

– Я гулять иду, Лео, а не на модное шоу.

– Ты на свидание идешь, Алиса, – поправила она меня. – С парнем, который – цитирую – подарил тебе лучший в жизни поцелуй.

И все-таки. После того, как я вчера вплыла в квартиру на облаке «Симон», мне, безусловно, было нужно выговориться. Лео специально отменила свидание с Алексом, чтобы спокойно посидеть со мной на диване, поедая «Смартис». О поцелуе я ей рассказала все. От одного только воспоминания меня кидает в жар.

Мне не терпелось дождаться встречи с Симоном, поэтому я нервно спросила:

– Ну ты долго еще? Мне надо выходить.

– Так выходи! Выглядишь классно. Знаешь, что мне больше всего нравится в твоем наряде? Этот изобличающий блеск в глазах. – И она со знанием дела улыбнулась.

– Почему это? Почему изобличающий?

– Потому что он изобличает, что ты вот-вот втюришься, Алиса Мейер.

Я хотела возразить. Но мои пылающие щеки и так выдавали меня с головой. Кроме того, Лео слишком хорошо меня знает.

– Посмотрим. Но да… он мне нравится, – шепотом признаюсь я. Как будто Симон стоит за дверью и подслушивает.

– Тогда хорошего дня, и не делай ничего такого, чего бы не сделала я. И возьмите потом у меня презервативы, – добивала она с лукавой улыбочкой, в ответ на которую я покачала головой.

– Очень любезно с твоей стороны, но у меня и свои есть.

Мы крепко обнялись на прощание, я пожелала ей хорошего полета. И вышла из дома. Испытывая радость от предстоящей встречи, чувствуя, как сильно колотится сердце.

Без двадцати одиннадцать я вышла из электрички S3 на станции Вильхельмсбург. Как всегда, раньше времени. Если быть точной, на девятнадцать минут. Тем удивительнее было услышать за спиной свое имя. Симон. Его тембр ни с чем не перепутать, да и мой пульс меня не обманывает. Кажется, мое сердце уже научилось биться быстрее, когда Симон рядом, хотя я его еще не видела.

И вот я обернулась, и – боже. Лишь усилием воли я смогла сдвинуться с места, надеясь не запутаться в собственных ногах. Потому что под его взглядом невозможно сосредоточиться на таких прозаических вещах, как прямохождение и дыхание.

Его взгляд пронзает лучше любого рентгеновского аппарата. В хорошем смысле, когда рот невольно расползается в улыбке в ответ на его улыбку. От которой у меня в животе начинает покалывать, как от газировки. В животе и ниже. Ощущение усиливается, когда мы останавливаемся друг напротив друга. В неуверенности, как поздороваться и одновременно решившись, мы наконец обнялись. Я на цыпочках, лицо на уровне его шеи, и я вдыхаю его запах. Как и вчера в машине, мне хочется закутаться в него.

Отстранившись, я подавила вздох и уловила короткое, но четкое движение на его лице, как если бы он стиснул зубы.

– И что же ты так рано здесь делаешь? – спросил он и провел рукой по волосам. Мой мозг тут же подкинул мне воспоминание об ощущении его кудрявых волос между моими пальцами.

– Хотела спросить тебя о том же.

– Поехал более ранней электричкой, иначе бы тебе пришлось меня ждать четыре минуты. – Его ответ заставляет меня улыбнуться. – А ты?

Я боюсь опаздывать. Иначе мне кажется, что случится что-то ужасное. Как с мамой.

– Лучше раньше, чем позже. Кроме того, я всегда коротаю время за рисованием. – И в качестве доказательства я извлекла небольшой блокнот, который лежал наготове в кармане куртки.

– И что же ты рисуешь, пока ждешь? Что-то, что у тебя в голове, или то, что видишь? – Он с интересом смотрел на меня сбоку, пока мы выходили со станции.

– И то, и другое. Но чаще всего людей, короткие эпизоды из происходящего вокруг. Особенно если свет хороший. Меня очень привлекают тени. Они придают предметам глубину, благодаря им все – и вещи, и люди – кажется более живым. Все, что мы видим, складывается из игры света и тени. Тени рождают не только формы, но и чувства. Без светотени не было бы морщин, естественной улыбки, смеха. Грусти. Ужаса. Тени честные. Они ничего не приукрашивают. Думаю, поэтому они мне так нравятся. – Я вздохнула и поняла, что тараторила так, что забыла дышать. Вместо простого ответа выдала целую речь. Елки-палки. Я так делаю, когда нервничаю или возбуждена. Например, из-за парня, который мне очень нравится. – Извини за этот монолог о причудливых мыслях художницы.

Губы Симона тронула улыбка.

– Мне нравятся твои мысли. И кроме того… – его взгляд заметался по моему лицу, – …ты такая офигенно красивая, когда говоришь об искусстве. Ты всегда красивая, но… просто становится видно, как ты живешь этим. Это довольно… секси.

– Секси? – Я засмеялась. – Ты первый, кто назвал мою болтовню об искусстве секси.

– А что я должен сказать? Секси же.

Я тут же решила это протестировать и остановилась. Симон тоже остановился, вопросительно посмотрев на меня. Мои губы дрогнули. Я поманила его указательным пальцем, заставила наклониться и эротическим телефонным голосом сказала:

– Абстракция – беспредметное направление живописи, в котором отказываются от реалистичного изображения вещей.

Последние слова прозвучали под хохот Симона.

– Спорим, подобных грязных разговоров у тебя еще не было, – и я тоже захохотала.

Мы обсуждали университет и предстоящие экзамены, и я почти не смотрела на дорогу. Пройдя значительное расстояние, мы миновали отель Wälderhaus с его характерным деревянным фасадом и затем островной парк.

– Мы с Алексом иногда ходим на скалодром Nordwandhalle. А раньше я туда ходил кататься на скейте. – Симон показал пальцем на скейт-парк.

– Никогда здесь не была.

– Летом на острове классно заниматься спортом. Могу посоветовать пляжный волейбол, бассейн и канатный парк.

– Есть такой спорт, который ты ни разу не пробовал?

– Гольф, например.

– Не особо потогонный?

– Точно. А у тебя как со спортом?

– Я одно время бегала. Но еще в Люнебурге. В Гамбурге я этим по-настоящему не занималась. – Я пожала плечами. – Я бегала, чтобы проветривать голову. Но рисование действует на меня похожим образом, может, поэтому я и прекратила. Джоггинг, скорее, был лишь средством на пути к цели.

– У меня до сих пор примерно так же. Особенно когда я нервничаю.

– У тебя есть слабые стороны?

– А вот это я называю «сменить пластинку».

Я смущенно засмеялась. Сама не знаю, как я вырулила на этот разговор. Наверное, оттого, что пока мне в Симоне нравилось все. Он пугающе идеален и целуется идеально. В чем же подвох?

– Отличный переход, правда? Я легко могла бы стать ведущим ток-шоу.

– По-любому!

– Ну так? – с улыбкой спросила я. – Есть или нет?

– Конечно нет. А у тебя? – В голосе неприкрытая ирония. Но, посерьезнев, он признался: – Одной из моих слабостей всегда была готовность прийти на помощь.

– Ну брось. Это ненастоящая слабость.

– Когда позволяешь себя использовать – еще какая слабость.

– Когда?

– Например, в отношениях.

Я помолчала.

– Ты о той Кики? – осторожно тронула я эту струну, наблюдая за его реакцией. Если вопрос ему неприятен, я сразу сдам назад. Но, кажется, не придется.

– Да. Мои последние отношения. Она довольно часто меня использовала, и я даже не скажу, что не замечал этого. Она очень… сложный человек. Ребенком потеряла одного из родителей.

У меня встал ком в горле, поскольку речь шла будто обо мне.

– И я довольно часто много чего позволял ей. Ложь. Попытки манипулировать. Эмоциональное давление. Длинный список.

Ко всему прочему, я почувствовала ужас.

– Вау. Это сильно.

– И глупо. Потому что я постоянно прощал. Пытался помочь. Наверное, это генетическое.

– Ты имеешь в виду «синдром спасателя»?

Он кивнул.

– Наверное, звучит странно, попахивает эзотерикой или чем-то таким, но этот синдром у меня более-менее с рождения. Я родился, чтобы помогать. – Раздумывая, что стоит за его словами – суеверие или нечто большее, я нахмурилась. Как на это реагировать? Он тем временем продолжал: – Я родился, чтобы спасти жизнь моему брату. – Говоря это, Симон смотрел в землю, в его позе читалось что-то такое, что я пожалела, придав нашей беседе такое направление.

– Ты не должен рассказывать, если не хочешь. Или не можешь, – мягко сказала я. Я хорошо знала, как чувствуешь себя, когда слова застряли в горле. От боли или воспоминаний.

Но он покачал головой.

– Моему брату не было и года, когда у него обнаружили лейкемию. Ему срочно были нужны стволовые клетки, но подходящего донора не было. И родители решились зачать еще одного ребенка. Моя пуповинная кровь должна была спасти его. Это были гонки со временем, которые… мой брат проиграл. – Обычно твердый голос Симона сейчас надломился и звучал виновато, и я вспомнила о своем горе.

О том, что тоже опоздала. Что не смогла ни спасти маму, ни помочь. Сердце так сжалось, что на секунду мне стало нечем дышать. Но я заставила себя сделать вдох и сказать Симону то, что он, верно, и сам знает.

– Ты не виноват. – Я настойчиво смотрю на него сбоку, пока он не поворачивается в мою сторону. – Ты ведь это понимаешь?

– Теперь понимаю… Но когда я узнал о произошедшем, мысль об этом меня чуть не убила. В буквальном смысле слова.

У меня побежали мурашки, когда до меня дошел смысл сказанного. Я непроизвольно схватила его руку, сжала и больше не отпускала.

– Сколько тебе было, когда ты узнал?

– Пятнадцать. Слишком мал был, чтобы осмыслить тот факт, что меня зачали как ребенка-донора, а я все равно не смог спасти брата. У меня было ощущение, что я подвел и его, и родителей. А еще – что они меня особо не хотят. Любую ссору я сводил к тому, что они возлагают на меня вину за смерть брата. Я говорил себе, что не заслуживаю жить на этом свете. Я был так зол. На родителей и на себя самого.

Я еще крепче сжала его пальцы и хотела сделать что-то еще, чем просто держать за руку. Мы шли под мостом с сильным движением. От шума машин мной овладело какое-то почти сюрреалистическое ощущение. Банальный повседневный шум посреди разговора о том, что чуть не разрушило жизнь Симона.

– Твои родители знали, с чем ты борешься? – осторожно спросила я. Я просто не могла себе представить, что Грегор с Марлен не делали все возможное, чтобы избавить его от чувства вины.

– Нет. Только когда… я начал напиваться и… – Он умолк. – Принимать наркотики, влезать в бессмысленные драки, только тогда они заметили, что что-то не так. Но я полностью замкнулся. Не шел на контакт. Не хотел чувствовать. Стал еще больше пить, еще больше принимать, часто возвращался домой с синяками. И так три года, пока однажды не впал в кому от передозировки.

– О господи! – От шока и ужаса ледяные мурашки поползли у меня по спине.

– Пусть это прозвучит цинично, но, думаю, этот опыт спас мне жизнь. После выхода из комы я лечился. Сначала была индивидуальная терапия, потом вместе с родителями. Это было самым жестким испытанием в жизни. Только так я понял, какие страдания я им причинил. С каким страхом они жили, думая, что после Макса теперь потеряют и меня. Я в жизни не чувствовал себя так дерьмово. Потому что ни разу они не дали мне понять, что меня меньше любят или что я в чем-то виноват. Все это родилось в моем пубертатном мозгу.

Я проглотила комок в горле, в глазах стояли слезы. Если бы Симон не вышел из комы… Господи, как же хрупка жизнь.

– Эй. Не реветь. – Конечно, он заметил, но это даже к лучшему, потому что он остановился и притянул меня к себе.

Я прижалась к нему что было силы. Как будто не хотела отпускать.

– Говорить с тобой, смеяться, идти здесь… Это так… естественно и само собой разумеется, хотя на самом деле нет, – пробормотала я ему в грудь и почувствовала, как в моей собственной нарастает волна. – Как же я рада, что ты со мной.

Симон взял меня руками чуть повыше и положил подбородок мне на голову. Еще ни разу я настолько идеально не вписывалась в чьи-либо объятия.