Читать книгу "Блеск дождя"

43
Алиса

Я вскочила во сне. Сердце колотилось от остатков сновидения. Кошмар, в котором Симона вдруг не оказалось рядом и я не могла его найти, не могла дозвониться. Как сквозь землю провалился. Грудь сдавило. Я пытаюсь дышать, ощупываю руками край кровати.

– Симон?

Нащупываю пальцами его теплое тело. Слава богу! Он здесь.

– Да? – отвечает он хрипло, как будто наждачной бумагой проводит. – Что случилось? Все хорошо?

– Я… мне приснилось, – шепчу я и поворачиваюсь, чтобы видеть его лицо, хотя в комнате очень темно.

– Приснилось? Опять про маму?

– Нет. – Я придвинулась еще теснее к его теплому боку. – Мне приснилось, что… что мы больше не увидимся. – Мне больно слышать, как я произношу эти слова вслух. Потому что кошмар может стать явью. Потому что я не знаю, что буду делать. Я должна решить. Мне нужно выбирать. Нельзя наладить или хотя бы улучшить отношения с Бекки и остаться с Симоном.

– Я еще здесь, – прошептал он, но словечко еще резким звуком отозвалось в моей голове, как будто он его прокричал.

– Я… я не хочу этого, Симон.

Он тяжело задышал.

– Чего ты не хочешь?

– Потерять тебя.

– Я тоже не хочу тебя потерять.

Мое хрупкое сердце увеличилось в размерах и разорвалось.

– Но… я ничего не могу обещать. Я… я не знаю, что будет завтра. Я только знаю, что… что… – Я смотрю на него во все глаза, на его лицо, щеки, приоткрытые губы. Мне тяжело дышать. Ему тоже.

– Вот прямо сейчас мне все равно, что будет завтра, Алиса.

Я, следуя за его горячим дыханием, нашла губами его губы. Сердцу почти больно, когда наконец происходит то, о чем оно мечтало последние три недели. О нем. О Симоне, который ответил на мой поцелуй. Сначала нежно, мягко. А потом настойчивее и глубже. Порывисто дыша, я прижалась к Симону, вбирая в себя его запах. Навсегда, потому что не знаю, когда мне еще представится возможность побыть с ним так близко.

Вдруг разом, посреди этого жадного поцелуя, на меня накатило такое отчаяние. Я прижала Симона к себе, подняла ноги и скрестила их у него на спине. Он взял меня за бедра. Мы больше не целуемся, мы сплелись телами. Как будто время утекает прочь, как будто это в последний раз. Я схватилась за Симона так крепко, как только могла. Наш поцелуй – гремучая смесь страсти, отчаяния, вины и раскаяния. И необыкновенного влечения. Трагическое сочетание. Столь пьянящее, что я обо всем забываю. О папиной холодности, ультиматуме Бекки, о том, что она в больнице и ненавидит меня. Здесь и сейчас только Симон и я. Наши губы. Наше одно на двоих дыхание. Руки, которыми мы ласкаем друг друга, гладим и раздеваем. Без слов. Тишина нарушается только шорохом одежды, и вот наконец мы избавляемся от нее. Как будто мы оба боимся произнести хоть слово, чтобы не спугнуть момент. Мое сердце бьется возле его груди, я чувствую его сильное желание.

Я протянула руку, выдвинула ящик, в котором лежат презервативы.

– Ты уверена? – спросил он.

Я взяла его лицо в свои руки и ответила поцелуем, в который вложила все, о чем не решалась сказать. Потому что не могу дать ему… нам никаких обещаний. Но, кажется, этого недостаточно, потому что он вдруг прервал поцелуй и щелкнул выключателем. Почему он это сделал, я поняла, заглянув в его глаза. Поняла, насколько велика разница, когда твои собственные чувства отражаются в глазах другого. Ему больше не нужны слова. Не нужны вопросы. Не нужны объяснения.

Я остановила его, когда он стал покрывать мое тело поцелуями. Я не хочу ждать, я хочу его сейчас же. Я нетерпеливо сорвала с презерватива упаковку. Он натянул его и снова лег на меня. Я обхватила руками член, пальцы задрожали, когда я направила его в себя. Симон осторожно проник внутрь, ни на миг не отрывая от меня глаз. Он начал двигаться, у меня вырвался стон. Испытывать эту близость было так необыкновенно прекрасно, что я закрыла глаза, я хотела только чувствовать. Но одновременно хотела считывать с его лица все, что чувствовал он. И так мы смотрели друг на друга, все сильнее сливаясь воедино с каждым его толчком.

Симон дошел до конца через несколько минут после меня, хотя уже давно был готов. По тому, как содрогнулось на мне его тело, мне стало ясно, каких усилий ему это стоило.

– Черт, – выдохнул он и медленно вышел. Мне не понравилось, как недовольно он замотал головой.

– Что такое? – обеспокоенно спросила я.

Он перекатился на бок и ответил, повернув ко мне покрасневшее лицо:

– Я… не хотел кончать.

– Почему?

– Потому что… хотел, чтобы это продолжалось, – признался он, тяжело дыша и проникновенно глядя мне в глаза. Своими словами он буквально коснулся моего сердца.

Я посмотрела на него с той же проникновенностью.

С той же тоской.

С тем же желанием остановить или отмотать время назад.

– Я тоже, – прошептала я и протянула к нему руку, провела по влажным от пота кудрям.

Симона мои слова удивили.

– Так ты не жалеешь?

– Нет, а ты?

Его грудь расправилась от глубокого вдоха.

– Ни секунды.

Он перевернулся на спину, поднял руку и положил ее мне на плечо. Я прижалась к его большому теплому телу, он обнял меня. Как же хорошо. Все. Слушать стремительный ритм его сердца возле своего уха. Чувствовать его нежные пальцы, рисующие на моем плече круги. Закинуть ногу на его бедро. Обнять его живот, отчего в моем снова защекотало, будто там распылили шипучий порошок. Это – Симон и я – это все правда. Не может быть неправдой, когда из его объятий мне больше никуда не хочется. Но какой ценой? Бекки действительно стоит того, чтобы отказываться от Симона и всего с ним связанного? Если я выберу ее, изменит ли это что-нибудь в наших отношениях? Скомпенсирует ли?

– Симон?

– Да?

– Можно спросить? Это… про вас с Бекки. – После секса, вероятно, есть и более подходящие темы, чем отношения с бывшей. Но мне просто нужно узнать и, может быть, понять, что же делать дальше. Я почувствовала, как он напрягся всем телом. – Или это слишком много на сегодня? Я пойму. – Приставать к нему с расспросами – последнее, чего бы мне хотелось.

– Да нет. Спрашивай, но… – не выпуская меня из объятий, он немного отодвинулся, теперь мы могли видеть друг друга, – …это не самая красивая история, Алиса.

– Знаю. – Я твердо и решительно смотрю в его глаза.

– Почему сейчас?

– Потому что… потому что это может мне помочь принять решение относительно Бекки. И нас.

В его глазах что-то вспыхнуло:

– По поводу нас… звучит прекрасно. – Я накрыла его губы своими. – Так что именно ты хочешь знать?

– Расскажи, что случилось.

– Ты имеешь в виду, если не принимать во внимание ложную беременность?

– Почему она это сделала? Что она говорила об этом? Я имею в виду… что когда-нибудь ты должен был узнать.

– Нет, если ты планируешь сфабриковать и выкидыш тоже. И все это только лишь для того, чтобы удержать меня.

– То есть ты к тому времени уже не хотел этого?

– Нет. Я хотел уйти. Но когда она рассказала о беременности, я не мог. Я был шокирован, но потом обдумал все и обрадовался. Мне это дало некоторую надежду. Что Кики изменится. Что у нас все наладится, когда речь пойдет не столько о нас, сколько о том, чтобы дать лучшее малышу. Я надеялся, что она мне откроется. Она никогда не рассказывала о себе, никогда не приглашала домой. Об аварии с вашей матерью она рассказала, только чтобы – цитата – оправдать свой тяжелый характер. – Он тихо вздохнул. – У нее исключительный страх проигрыша. Она постоянно нервничала, что я могу бросить ее ради другой или изменить ей. Это выливалось в гипертрофированную ревность. Она проверяла мои сообщения, не отпускала на тусовки с парнями, потому что там я могу начать флиртовать с какими-нибудь девчонками. Каждый раз, когда я планировал пойти куда-то, она устраивала скандал или говорила, что плохо себя чувствует. Чтобы я настолько взвинтился, чтобы пропало всякое желание куда-то идти или чувство ответственности не позволяло оставить ее одну. Однажды мы с Алексом собрались поехать в горы, так она позвонила мне вся в слезах, утверждая, что боится умереть.

Я вытаращила глаза.

– Дескать, выпила лишнего снотворного.

Она принимает таблетки? После смерти мамы мы обе страдали бессонницей. Я знала, что ей, как и мне, до сих пор снятся эти кошмары, но я понятия не имела, что из-за этого она принимает лекарства. Господи.

– Мы с Алексом уже сидели в машине, но я попросил его вернуться. Хотя был практически уверен, что это очередное шоу. Я дал ей по телефону советы, как вызвать рвоту, и сказал, чтобы она позвонила в «Скорую». Потому что все равно боялся за нее. Потому что никак не хотел быть виноватым, если с ней что случится.

Я кивнула.

– В тот день я принял решение расстаться. Так дальше продолжаться не могло. Я видел свою задачу не в том, чтобы спасать ее, мне нужно было себя вытаскивать.

– Что… что ты имеешь в виду? – не поняла я.

– Из-за истории с братом я, несмотря на лечение, бросаюсь помогать и угождать людям, которые для меня важны. С Кики я опять стал жить согласно этому паттерну. Она поняла это и пользовалась. Она обвиняла меня буквально во всем. Поэтому я испытал такой шок и разочарование, когда…

– Когда я обвинила тебя за сегодняшнее, – договорила я за него. – Господи! – Я зажала рот рукой. Я идиотка. – Прости меня за это, Симон. Это… мне следовало знать об этом. В тот момент я совсем не подумала. Я другая, Симон. Правда, другая.

– Я знаю. – Он нежно убрал мне за ухо прядь волос. – Уже одно только то, что ты извиняешься, подтверждает это. Кики никогда не извинялась. У нее всегда было так: Это ты неправильно понял. Я не имела это в виду. Или Я ничего плохого не хотела.

Как и с моей папкой. Или с тысячей других случаев, когда она критиковала мои работы или пыталась выставить меня на посмешище.

– Когда у нее, – он показал кавычки, – случился выкидыш, она, естественно, обвинила меня. Мол, боязнь, что я ее брошу, спровоцировала эмоциональный стресс и выкидыш.

Я была потрясена.

– И как же ты выяснил, что это был подлог?

– С помощью мамы. От нее, разумеется, не укрылось, что я весь на нервах, и однажды она увидела, как я, сидя на террасе, разглядываю снимок УЗИ в телефоне.

– Она не знала о беременности?

– Нет. Мы с Кики хотели подождать, пока пройдет критический период.

Я кивнула.

– Но в тот день я все рассказал маме и показал фото. Ей сразу показалось, что что-то не так. Эмбрион для девятой недели был слишком большим. Она была почти уверена, что это двенадцатая или тринадцатая неделя. Я поговорил с Кики. Она запуталась во вранье, все всплыло, и я в тот же день расстался с ней. – Симон выдохнул, как будто даже сейчас чувствовал облегчение. – Как бы тяжко и больно ни было, я рад, что она надула меня. Таким образом я понял, насколько токсична эта женщина.

Токсична. Я сглотнула, почувствовав, как участился пульс, поскольку это слово запустило во мне какое-то воспоминание. Какое-то неявное чувство – слишком слабое, чтобы понять. Слишком сильное, чтобы просто проигнорировать.

– Думаешь, она и для меня токсична?

– Неважно, что я думаю. Что ты думаешь? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я думаю, что люди меняются, если хотят этого. – И думаю, твоя ситуация отличается от моей. – Она моя сестра. Я не могу полностью вычеркнуть ее из своей жизни, не дав ей шанса. Понимаешь?

Симон будто окаменел. Зная причину, я села на постели и сказала:

– Но это не значит, что я перед ней спасую. Я хочу быть с тобой.

Его черты смягчились, в глазах зажегся огонек надежды и одновременно сомнения.

– Я не хочу быть секретом, который ты скрывала бы от Кики, Алиса.

– Я знаю. А еще знаю, что дальше так продолжаться не может. Я попробую снова поговорить с ней, – пообещала я. – После выставки. Спокойно. Когда она придет в себя и я… соберусь с силами. Окей?

– Окей. – Он тоже сел, посадил меня к себе на колени и прошелестел совсем близко к моим губам: – Кстати, вот этого я тоже хочу.

44
Алиса

Утром, то есть ближе к обеду, я проснулась, мучаясь от чувства вины. Или как это называется, когда испытываешь угрызения совести по поводу того, что их нет, но они должны быть? Как будто сердце окончательно убедило разум, что все хорошее, что с тобой происходит, может оказаться абсолютной фальшивкой. Ситуация с Бекки и Симоном только усилила это ощущение.

Я повернула голову и посмотрела, как Симон спит рядом со мной.

Она по-прежнему моя сестра. Моя семья. Единственный человек, с которым у меня общие детские воспоминания. Я молилась, чтобы после выставки, когда, я надеюсь, утихнет ее слепая ярость, она будет готова к разговору. А пока я всю свою энергию направлю на то, чтобы закончить мамины работы. Картину, где папа нарисован со мной, я сфотографирую и отправлю ему. Как воспоминание о выставке и о том, что я тоже его дочь.

Я осторожно перелезла через Симона и выбралась из постели. Как могла тихо надела первое, что попалось из одежды, лежавшей на полу. Это был свитер Симона, у которого был совсем не его запах. Ну и ладно. В нем все равно удобно.

Я пошла на кухню, включила кофемашину. Пока грелась вода, я в двух словах написала Калле и Лео, что случилось вчера. И что у нас с Симоном все снова хорошо. Насколько хорошо, уточнять пока не стала.

А как там Бекки?

– спросила Калла.

Ее сегодня выпишут?

Мне вообще-то есть что сказать в ее адрес,

но это будет сделать значительно легче,

когда она официально перестанет быть пациенткой.

– написала Лео.

P.S. Ты спокойно могла мне сказать пару слов вчера по телефону, Лиса.

Я бы тогда не завалилась как ни в чем ни бывало опять спать.

Выпишут ли сегодня Бекки? Закусив губу, я села за стол. Сейчас, когда пузырь, в котором я проснулась, лопнул, мне все-таки опять стыдно. Хорошая сестра должна бы об этом знать. Хорошая сестра поехала бы утром в больницу. Однако после ночи с Симоном я не могу и не хочу смотреть в глаза Бекки. Не раньше, чем мы обе будем готовы к разговору. Поэтому ограничусь-ка я сообщением.

Однако открыв ее профиль в WhatsApp, я обнаружила, что он пуст. Я заморгала, не веря своим глазам. Она меня заблокировала? Я пялюсь на экран, сердце колотится как сумасшедшее, и я быстро пишу девчонкам:

Как узнать, что тебя заблокировали?

Профиль как бы исчезает. А что?

Мгновенный ответ Лео я ощутила, как пинок в солнечное сплетение. Потому что даже когда Бекки неделями или даже месяцами игнорировала меня, сбрасывала звонки, когда мы бывали в ссоре, она никогда меня не блокировала.

Тебя Бекки заблокировала?

– спросила Калла, будто обладала седьмым чувством.

Я в оцепенении написала:

Да.

Ты же понимаешь, чего она таким образом добивается? Чтобы оказать на тебя еще большее эмоциональное давление.

Лео права, Лиса. Не позволяй собой манипулировать.

Точно! И прости, если это сейчас прозвучит жестоко, но, видимо, ей не так уж плохо, если первое, о чем она думает,

лежа в больнице, это как бы тебя заблокировать.

Я кивнула. Калла с Лео правы. Я это понимаю, но мне все равно больно. Все равно глаза жжет от бессилия, от чего их сообщения читаются с трудом. Я сморгнула слезы и набрала:

Да, я знаю. И нет, манипулировать собой не дам.

Просто я надеялась, что она успокоится.

Мы с Симоном вчера вечером долго о ней говорили.

Мне кое-что стало ясно. Только я не знаю,

какие выводы из этого должна сделать.

Наверное, пока надо с этим «переспать».

Уже через неделю выставка, и я хочу попытаться

получить от нее удовольствие, насколько это возможно.

Если вы приедете, мы поговорим подробно, хорошо?

Другими словами, мне нужна передышка. Даже если в голове все время крутится мысль, как же мне наладить наши с Бекки отношения.

Мы – я сейчас и Лео имею в виду – рядом, если что. Не стрессуй. Поговорим, когда будешь настроена. Если не сразу после выставки, ничего страшного.

Мы тогда просто выпьем и отпразднуем успех нашей талантливой подружки.

Да, Лео?

Я растроганно улыбнулась.

Мне к этому нечего добавить, кроме того, что я тобой горжусь.

Потому что не даешь себя в обиду.

P.S. Надеюсь, вчера ночью вы с Симоном не только разговаривали.

Не разочаровывай меня☺

Я рассмеялась, хотя еще минуту назад готова была опять разреветься.

Нет, не только ☺

Рада, что вы у меня есть.

Я положила телефон на стол, решив оставить его здесь до выхода на работу в INKnovation. А пока я хочу обратно в мой пузырь. Обратно к Симону.

Кофе подождет.

45
Симон

– Тебе лучше поджарить картошку или отварить макароны, Симон?

– Что? Ты из-за этого меня разбудила, мам? – проворчал я в телефон. – Чтобы спросить, какой мне гарнир?

– А ты еще спал? – удивленно спросила она, почти с упреком.

– Да, потому что у меня – как и каждую субботу – смена до трех утра.

– Ах, точно. Я совсем забыла. Прости, пожалуйста. Тогда перезвоню через часик, около одиннадцати. Спи дальше.

– Да нет, ладно. Я уже проснулся. – По крайней мере, наполовину. Я потянулся и подавил зевок. – Мне все равно, что ты приготовишь. Спроси Нору или папу.

– Ты приедешь с Алисой? Тогда можешь уточнить у нее.

Я нахмурил лоб. Что ж, вдоха и выдоха хватило, чтобы мои невыспавшиеся клеточки мозга поняли, по какому поводу этот совершенно необязательный звонок. Мама пытается узнать, как у нас с Алисой дела. Имеет ли она статус подруги, которую можно звать на воскресный обед. На этот вопрос я пока что, к сожалению, должен ответить отрицательно. Поскольку пока она не поговорила с Кики, я не буду предпринимать ничего, что поставило бы ее перед выбором. Я твердо решил.

– Нет, я приеду один, – ответил я.

– Ох, как жалко. – Мама даже не пытается скрыть разочарование. – У нее другие планы?

Я усмехнулся:

– Пожалуйста, обещай, что ты никогда не пойдешь в спецагенты. Ты сразу засветишься и тебя арестуют за шпионаж.

– Почему это? Что ты имеешь в виду? – Она, застигнутая врасплох, не способна даже притвориться.

– Спроси прямо, встречаемся мы с Алисой или нет. Именно это ты и пытаешься узнать, верно? И кроме того, через два часа ты могла бы спросить меня уже за столом.

– Я не хотела лезть с расспросами. Я… я… просто подумала, что раз уж вы вместе живете, было бы хорошо, если… если она тоже приедет к нам. И, ну да… – замялась она, а потом не выдержала: – Так вы встречаетесь?

– Нет. – Я почти услышал, как кипят мамины мозги. Как она пытается понять, что это у нас за отношения такие. Добро пожаловать в мой мир, мам.

– Ну хорошо, но мы были бы рады. Передай ей, пожалуйста.

– Сделаю, но сегодня и следующие два воскресенья у нее точно не будет времени. Она готовится к персональной выставке, – сообщил я и невольно впустил в свою фразу нотку гордости. Как будто имел к этому какое-то отношение.

– Что за выставка?

Отвечая маме, я осознал, что Алиса почти не посвящала меня в подробности. Мне известна только дата открытия и что речь идет о картинах ее матери. И все. Больше она мне ничего не рассказывала, хотя эта выставка так много для нее значит.

– Это замечательно. Какой талант. Тогда в день открытия я тебя к обеду не жду.

– Нет-нет… я приеду.

– Да?.. Я думала, ты туда пойдешь, – выспрашивала она, невольно ковыряя там, где было больнее всего. Алиса даже намеком не упоминала, что была бы рада увидеть меня там. Что, по всей видимости, означает, что не рада. Ну окей. Наверное, придет Кики, и я не хочу даже представлять себе это. Но «окей» не означает, что я не чувствовал себя крайне дерьмово.

– Я планировал сходить туда позже. Когда не будет толкучки, – объяснил я скорее самому себе и закончил разговор с мамой под предлогом, что мне нужно в туалет.

– Тогда до скорого, приезжай голодный.

В следующие дни я пытался отвлечься от того факта, что выставка открывается в выходные и после станет ясно, как нам с Алисой быть дальше. Грядущие экзамены и проект с Алексом и нашей сокурсницей немного отвлекали. Кроме того, мне наконец можно вернуться к спорту, чем я каждый день и наслаждаюсь.

С Алисой мы видимся редко. Если бы я не знал, что из-за вернисажа у нее по горло работы, решил бы, что она меня избегает. Но мы по нескольку раз в день пишем друг другу сообщения и обмениваемся голосовыми. Перед тем как утром уйти из дома, она оставляет мне возле постели кофе. К тому моменту, когда я его пью, он почти всегда остывший – так тихо она уходит, но сам жест очень милый.

Я в свою очередь забочусь об ужине. Или сам готовлю, или заказываю доставку. Если после еды она, смертельно уставшая, не валится в постель, мы смотрим вместе серию «Дорогие белые» или «Джинни и Джорджия» и идем спать. Каждый в свою постель. Таково было обоюдное соглашение, чтобы немного сбавить обороты. Некоторый шаг назад, но решение, скорее, верное.

В пятницу, когда я шел на последнюю лекцию, позвонила Алиса. Я остановился прямо на лестнице, ведущей в аудиторию, и ответил:

– Привет, Алиса. Ты в порядке? – Возможно, в моих словах было больше беспокойства, чем удивления. Она всегда шлет обычные или голосовые сообщения, но не звонит.

– Я закончила. – От улыбки, которую я безошибочно угадываю в ее голосе, я с облегчением выдыхаю.

– Закончила что? – пытаюсь уточнить я, продолжая идти и вливаясь в толпу студентов.

– Картину!

– Поздравляю! Вечером отметим. Или ночью. Неважно, когда ты вернешься. Без шампанского ты сегодня не ляжешь.

Ее смех звучит как музыка. Как любимая песня, которую долго не слушал. Уже очень давно я не слышал, чтобы Алиса так смеялась. Беззаботно и счастливо.

– Спасибо за все, Симон. Без тебя я бы не справилась. Поэтому тебе я говорю первому.

Улыбка расплылась и на моем лице.

– Неправда, Алиса. Ты сама все сделала.

– Если бы ты каждый вечер не кормил меня, я с высокой долей вероятности умерла бы голодной во сне. Хозяйство я вообще забросила. Не ходила за покупками, хотя была моя очередь, и даже толком тебя не благодарила. Так что половина лавров – твои.

– Ну хорошо. Если настаиваешь.

– Да. И я еще кое на чем настаиваю.

– А у тебя запросы, – засмеялся я. – Так на чем?

– Я тебе кое-что обязательно должна показать. Ты придешь?

– М-м-м… сейчас?

– Да. В галерею.

Я только вошел в аудиторию, начинается лекция. Не знаю, какая. Да и все равно.

– Уже иду. Куда именно?

Спустя почти сорок минут я вышел из метро на Харвестехуде возле Халлерштрассе. Алиса поджидала меня перед галереей MalKUNST с зонтиком и крепкими объятиями наготове.

– Вот, значит, где ты проводишь все время.

– Звучит так, будто я от тебя прячусь. – В ее голосе опять смех. Она провела рукой по моей спине и мягко отстранила от себя.

Мы улыбаемся друг другу, ее лицо все в разноцветных кляксах. На ресницах. На щеке и в волосах, завязанных в беспорядочный узел. Не понимаю, как она умудрилась не заляпать свой комбинезон.

– Как хорошо, что ты пришел, Симон. – Я удивился, когда она взяла мою руку, и еще больше удивился, когда переплела наши пальцы.

Это ничего не значит – пытаюсь я себя убедить. Но, несмотря на все убеждения, этот интимный жест зажег не просто искорку надежды, а устроил целый чертов пожар.

– И сколько еще ты будешь меня мучить? – с улыбкой спросил я.

– Совсем не буду. Пойдем! – И она потянула меня за собой по коридору мимо стойки, за которой сидела дама с короткой стрижкой.

– Это Симон. Он со мной! – обратилась к ней Алиса, поставила зонт и потащила меня дальше, так что я толком не поздоровался.

Мы прошли по просторному, в форме буквы L, помещению.

– Вот здесь и будет выставка. Большинство работ уже висят, – сообщила Алиса и указала пальцем на нечто, вроде деревянного каркаса, на котором двое парней возились с полотном на трехметровой высоте. – Некоторые располагают по-новому, так, чтобы они свисали с потолка. Словно они парят в пространстве.

– Вау. Звучит довольно грандиозно. – Я остановился, чтобы осмотреться. Если Алиса позволит мне заглянуть за кулисы, я бы воспользовался этим шансом. Но Алиса тянет меня дальше.

– Я потом проведу тебя по залам. Но сейчас мне нужно тебе показать другое.

– Я думал, ты уже…

Она замотала головой, глаза заблестели.

– Нам для этого нужно в ателье Герды. Сюда.

Мое волнение усилилось. В конце выставочного зала мы через дверь вошли в следующее помещение. Свет заливал большое окно, перед которым стояли мольберты с установленными холстами, частью зарисованные, частью пустые. На столиках, а может, это табуретки, лежат деревянные палитры с красками, кистями, мастихинами и прочим рисовальным скарбом.

– Здесь я провела последние шесть дней моей жизни. Закрой глаза, – приказала она, все еще не отпуская мою руку.

Я скорчил гримасу:

– Такое мне совсем не нравится.

– Мои команды? – Она нахмурилась.

– Не видеть, куда идешь.

– Я не дам тебе ступить в ведро с краской. Обещаю.

Против воли я сделал так, как она хочет, пусть она ведет меня. Не имея возможности видеть, я сконцентрировался на других органах чувств. На тепле Алисиных пальцев. На запахах: слегка химическом аромате краски и вуали кокосового крема Алисы.

Пройдя пять-шесть шагов, мы останавливаемся, и она разворачивает меня вправо.

– Пришли. Можешь открыть глаза.

Я повиновался и обнаружил, что стою перед бесконечным множеством точек. Черных, белых, серых, серебряных, синих, красных, фиолетовых, желтых, золотых, оранжевых и тысячей промежуточных оттенков. Вместе они складываются не просто в картину, но в воспоминание, которое разом унесло меня на Докленд. В тот идеальный рассвет, которым мы любовались вместе с ней, когда она меня поцеловала.

– А это я, что ли? – Я тыкнул в середину холста.

– Да.

В горле образовался ком, а в груди разлилось теплое чувство.

– А… – Я откашлялся, потому что голос в одну секунду мне изменил. – Кто эта дама рядом? – Разумеется, я знаю ответ, но мне ничего другого в голову не пришло, кроме как сделать вид, что я не догадался.

Алиса тихо засмеялась.

– Хоть немного нравится?

– Нет… – Я замотал головой. – Много больше, чем немного. Чтобы описать мое впечатление, хорошо бы вооружиться толковым словарем или придумать новое слово, которое бы описывало, насколько это завораживает, Алиса.

– Названия еще нет. Но я думала, что-то вроде «Докленд. Воспоминания».

Я оторвал взгляд от картины, посмотрел на Алису.

– Идеально, – согласился я, имея в виду не только название. – Ты тогда еще сказала, что хочешь нарисовать тот вид.

– Это больше, чем вид. Это воспоминание. Момент счастья и свободы. Та ночь с тобой… типа наше первое свидание – они много для меня значит, Симон. И я хотела бы подарить эту картину тебе. Если… если ты согласен, – тихо добавила она. – Я нарисовала ее для тебя. И была бы рада видеть тебя на вернисаже.

– Я… а что с Кики? – Я хотел прийти. Очень. Но если и Кики появится, это, несомненно, закончится сценой.

– Бекки не прореагировала на мое приглашение, вообще ни на одно мое сообщение, и даже заблокировала меня. Так что, думаю, она не прочла моего приглашения.

– Окей. Тогда… конечно, я приду, если ты хочешь.

– Да, хочу.

– Алиса… я… – Я замотал головой и кивнул на картину. Один из самых прекрасных подарков за всю мою жизнь. – Без понятия, что еще сказать. Я…

– Тогда ничего не говори и… поцелуй меня, – прошептала она.

С удовольствием. Я подошел к ней вплотную, притянул к себе. Погладил большим пальцем ее щеку.

– Для поцелуя необязательно было рисовать картину, – и провел пальцем по ее губам.

– Кажется, к кому-то вернулся дар речи… – Ее слова потонули во мне, когда я накрыл ее рот губами.