Текст книги "Битвы зверей. Начало"

глава X
Марк

Румины знали множество богов и чтили своих героев. Эти герои в их воображении были наполовину боги. А боги сильно походили на людей и единственно, чем отличались от них, так тем, что были бессмертны и всесильны. Они по-человечески любили женщин, отдавали должное яствам и вину, скучали, когда ничего не происходило. Но потом на восточной окраине империи появился один проповедник, который принялся внушать, что бог один, и его отличают не только бессмертие и сила, но и благостность. Он уверял, что нехорошо предаваться сладострастию, чревоугодию и пьянству, что предосудительно жить в праздности, и называл все это грехом. Правда, его никто не слушал, кроме малой горстки сподвижников. Но случилось так, что после смерти того проповедника единобожцы неожиданно вошли в силу и каким-то образом откололи от империи восточный край. Таким образом образовалась Восточная Румийская Империя.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Несмотря на поздний час, а было далеко за полночь, в корчме оказалось многолюдно.

Ромл, и это ни для кого не тайна, самый гулящий город. Он переполнен бездельниками и дармоедами. Не зная дневных трудов, они не ведают и сна ночного. Их бессонница и наполняет ночной Ромл жизнью. Их праздной жаждой развлечений и зиждутся злачные заведения столицы. Ночной Ромл бурлит порочными страстями с вечерних сумерек и затихает только с восходом солнца.

Трем приятелям в корчме не нашлось даже самого захудалого места, и им пришлось устроиться на заднем дворе под оливой. Расположившись там, на затертой кошме, приятели пришли к выводу, что так даже лучше.

– По крайней мере, никто не галдит и не пускает ветры, – высказался по этому поводу Марк.

В ответ Халим с шумом выпустил газы. Кай фыркнул, а Марк позволил себе только легкую ухмылку.

Потешив друзей столь незатейливым образом, Халим блаженно потянулся.

– Эх, друзья, – проговорил он задушевным тоном, – как я люблю устроиться вот так вот под открытым небом и поглазеть на звезды. Это напоминает мне родные края. Там люди не любят прятаться под кровом, и даже спать предпочитают под луной.

У Кая нашлось объяснение этой на его взгляд странной прихоти.

– Все это от того, что у вас нет крова. Вы ведь бродяги.

– Дурак, – набросился на него Халим. – Как можно прожить без крова? То, что наше племя кочевое, это верно. Но и кочевники имеют кров – на стоянках мы ставим шатры. К тому же не все наше племя кочует. Есть у нас и оседлый народ. И он живет в городах. А в городах, как известно, возводятся дома. Где лачуги, а где дворцы. Понятно?

Кай выразил удивление:

– Никогда не слышал про города в пустыне. Это для меня новость. Я понимаю так: пустыня это, то место, где один песок.

– В пустыне имеются оазисы! Там и строят города. Ромлин, – потребовал Халим, обратившись к Марку, – будет лучше, если твой приятель спрячет язык за зубами. Иначе я его отрежу.

Марк поморщился и проговорил с досадой:

– Прежде, чем грозиться, глянул бы Каю в рот. Видишь, старина, рот у него с щербинами, и зубы в ряду стоят через один. Разве можно за таким дырявым частоколом хоть что-то спрятать? К тому же, согласись, о вашей пустыне у нас мало, что знают. Все больше россказни, да слухи. Вот Кай и повторяет их. А ты вместо того, чтоб злиться, взял бы и рассказал всю правду о своих краях. Что у вас имеется хорошего?

– Что у нас хорошего? – Халим недовольно скривил рот и почесал голову. – Будто я знаю.

– Ничего?

– Ромлин! – Халим снова разозлился. – Мне было чуть больше десяти, когда меня пленником увели из дома. Много ты помнишь из того времени, когда тебе было десять?

– Маловато.

– Вот и я маловато. Помню только, что мне было хорошо на родине. И то, что было жарко.

Халим насупился и замолчал.

– Больше ничего?

– Отца еще помню, – буркнул верблюжатник. – Он был сильный, очень сильный человек. И меня учил быть сильным. Отец говорил: «Правда в силе». И это я хорошо запомнил.

Марк повторил на распев:

– «Правда в силе»… Девиз отменный. Если не против, я выведу его на своем щите.

– Пользуйся, – великодушно согласился Халим.

– Благодарю. Что еще припомнишь?

– Прием, которым пользовался мой дядя, – сказал Халим, немного подумав. – В нашем роду он лучше других владел мечом. Он участвовал в сорока схватках и из тридцати девяти вышел победителем.

– Прекрасная статистика.

– А что за прием?

– Прием на первый взгляд простой, но очень верный. В бою мой дядя рукою метил в плоть, а взглядом, не отрываясь, держался за глаза противника.

– А в чем подоплека?

Халим недовольно покосился на Кая.

– А в том, болтун, что в глазах противника мой дядя читал о его намерениях. Он говорил: человек прежде, чем что-то сделать, подумает об этом, а все мысли человека отражается в глазах; надо только внимательно следить за ними. Вот дядя и следил, и узнавал о намерениях противника прежде, чем те успевали воплотиться.

– А что случилось в последний раз, в сороковой схватке?

– Дядя дернул веком.

– Вот как?

– Да, дядя моргнул, и это стоило ему жизни.

– Тем не менее, прием отменный, – согласился Марк.

А Кай прыснул смешком.

– Ну, все, – пробурчал Халим и взялся за нож, который подают для разделки мяса. – Я предупреждал его.

Марк приподнялся и встал между верблюжатником и Каем.

– Брось, старина, – предложил он со всем миролюбием. – Было бы из-за чего горячиться. Подумаешь, засмеялся человек не к месту. Кай он вообще смешливый.

– Я не люблю, когда надо мной смеются.

– Он больше не будет.

– Но он до сих пор ухмыляется!

Марк обернулся и сам хохотнул, увидев испуганное лицо Кая.

– Что? – заревел верблюжатник.

– Халим, где ты видишь ухмылку? Кая перекосило от страха. Говорю тебе, старина, брось нож. Иначе ухмылка примерзнет к его лицу навечно.

– Ромлин, – проговорил Халим, оставляя нож, – я знаю, что все вы относитесь к нам с высокомерием. Вы привыкли видеть в нас одну лишь дикость и держать нас за своих рабов. Но вы ошибаетесь, мы не дикари и рабы только по случайности. Мы гордый и сильный народ. И в этом никто не может сомневаться!

– Я не сомневаюсь, – заверил Марк.

– Нас мало, и мы разобщены. Лишь в этом наша слабость. Но однажды мы объединимся и поставим над собой своего царя. Царя ифталитов! И тогда всем, кому нравилось смеяться, придется худо. Как вы говорите, «хорошо смеется последний»? Это правильно. Мы, ифталиты, будем смеяться последними.

– Ифталиты? Так вы себя называете?

– Так мы себя называем в честь Ифтали, того, кто первым в незапамятные времена овладел пустынной львицей.

– Львицей? Это дорогого стоит.

И снова совсем некстати вставил слово Кай, не иначе, как со страху потерял рассудок:

– А я полагал, что вы от верблюдицы.

Марк досадливо поморщился. А Кай, поняв свою оплошность, вместо того, чтобы заткнуться, попробовал исправить положение и сказал совершеннейшую глупость:

– Разве не по этой причине вас называют верблюжатниками?

– Меня не удивляет то, что я слышу, – заявил Халим и зло прищурился, так зло, что шрам наполз на половину его изуродованного глаза, – я даже не гневлюсь. Я начинаю привыкать к тому, что только глупость и слетает с твоих поганых уст. Верблюжатниками нас называют, потому что мы едим верблюжатину, и еще, потому что мы используем этих животных, как корабли. Мы грузим на них товары и гоним через пустыню. Мой дядя знал в них толк и был водителем караванов.

– Так он был купец? – поинтересовался Марк, желая увести разговор в более спокойное русло.

– Нет! Я же говорю, он водил караваны. Он знал дороги, и знал, где разбойниками ставятся засады, и умел отбиваться от них! Именно в схватках с разбойниками он добыл тридцать девять побед. Его от рождения нарекли Абдала, что значит «раб Господа». Он был великий воин!

– Так вы единобожцы?

– У нас много богов, но старший над ними один.

– У нас так же.

– Не вполне, – Кай никак не мог угомониться. – У нас не принято нарекать от рождения рабами.

Взгляд ифталита, брошенный в сторону Кая, не сулил ему ничего хорошего.

– Халим! – воскликнул Марк, пытаясь обратить внимание ифталита на себя. – Это и вправду удивительно. Зачем вам носить такие имена? И вы, кажется, гордитесь ими.

– А что плохого? – спросил Халим запальчиво. – Сказано же, что раб Господа! Это получше, чем быть рабом ромлина.

Марк повел носом и сообщил с явным облегчением.

– Я чувствую, что пора заканчивать споры, так как наступает время трапезы.

Его приятели тоже зашмыгали носами, но ничего не учуяли. Марк повернулся к распахнутым окнам кухни и глубоко вдохнул.

– Сейчас верблюжью ляжку снимают с вертела и укладывают на блюдо. Мясо нашпиговано чесноком, базиликом и дарийским перцем. Кажется оно хорошо прожарено, с корочкой, как я люблю.

– А вино? Ты его чуешь?

Марк снова потянул носом.

– Пальмовая арака с гвоздикой и немного корицы. Сойдет?

– Ромлин! – восхитился ифталит. – Хотел бы и я обладать таким собачьим нюхом. Я бы брал след, как твоя легавая, и ни один враг не смог бы от меня уйти. А главное, я знал бы, где меня подстерегает опасность. Ведь опасность пахнет, верно?

– Все имеет свой запах, – заверил Марк. – Но я не все различаю. И слава за это богам. Потому что, скажу начистоту, да вы это и сами знаете, большинство ароматов неприятны.

– А мой аромат приятен?

– Весьма. Ты благоухаешь, как роза.

– Это бабский запах! Пошел ты к черту.

– А чем пахну я? – поинтересовался Кай.

– Ты пахнешь, как бочка из-под солений. Добротный, стойкий аромат.

– А шлюхи? – спросил Халим. – Чем пахнут шлюхи?

– О, шлюхи! Они источают целый букет ароматов. Одни вначале вызывают вожделение, а другие последом – разочарование. Не важный, надо заметить, букет.

– Ты не те цветочки нюхал, ромлин. Я вслед за вожделением всегда испытываю удовлетворение.

– А бывает нюхнешь, – вставил Кай, – и на следующий день уже капает с конца.

– А это как повезет, – Халим заметил служек и воскликнул. – Ужин! Слава богам и героям!

Один служка нес блюдо с верблюжатиной, другой ячменные лепешки, третий кувшин с вином и кубки. Они расстелили поверх кошмы льняную скатерть и, расставив угощения, молча, удалились.

– Вы спрашивали, что еще замечательного есть в моей стране, – сказал Халим после того, как каждый из приятелей отведал по куску мяса. – Кто посмеет сказать, что эта верблюжья нога на вертеле не замечательное изобретение?

– Это блюдо то, чем вы можете по праву гордиться, – признал достоинство угощения Марк. – В нем все самого отменного качества.

– И еще оно удваивает силы и очень полезно, когда человек собрался к девкам, – с гордостью сообщил Халим. – У нас дома, я помню, отец, готовя верблюжатину, снимал мясо стружкой по мере созревания. Очень ловко у него выходило, и мясо получалось особенно вкусным. Это блюдо называлось «хаш».

– А почему в этой корчме так не готовят мясо? – поинтересовался Кай.

– Потому что ифталиты, что держат корчму – с севера. А там не знают хаша. Моя же семья живет в самом сердце пустыни, в городе Макен. Там стоит дом богов, и по большим праздникам, и в дни священного месяца люди со всей страны собираются в нашем городе, чтобы принести богам предписанные жертвы. Мой отец служил в доме богов хранителем и многого насмотрелся, встречая паломников. И однажды увидел то, как южане из мяса жертвенных животных готовят хаш.

– У нас жертвы богам давно не приносят, – жир сочился у Кая по щекам и капал на тунику. – Помню, как-то в детстве отец заклал барана и отнес на гору. Да только мясо не дошло до богов. Его слопали бродячие собаки.

– Глупо, – заявил Халим, обгладывая кость. – Зачем богам мясо. Они вкушают запах. А мясо следует съедать самим, и не оставлять собакам.

Кай никак не желал угомониться.

– А слышал я, что у вас в обиходе есть и человеческие жертвы.

– Это верно, – согласился Халим. – Несколько раз в году обязательно оросят жертвенный камень кровью младенцев.

– Младенцев? – изумился Марк.

– В основном девочек, – уточнил Халим. – Кому в семье нужны девчонки, если их и так несколько штук? Так что не жалко пожертвовать.

– У вас кровожадные боги.

– Не все. Кровь младенцев проливается во имя Арзу. Она богиня плодородия, и от нее зависит, будут ли дожди. А еще Айяр любит человеческие жертвы – он отвечает за благополучие. Но наш главный бог довольствуется дымом, ему не нужны жизни младенцев. Так отец мне говорил.

– А как зовут вашего главного бога?

– У него девяносто девять имен, – заявил Халим хвастливым тоном. – Но чаще всего его называют Всевышний, потому что он стоит над всеми.

Марк поднял чашу и предложил:

– Выпьем во славу богов, как бы они ни звались. И во славу героев!

Приятели ударились чашами и выпили.

– И все-таки я не понимаю, – признался Кай, осушив наполовину свою чашу. – Конечно, всякому отцу приятней иметь сына, а не дочь, с этим не поспоришь. Но зачем же избавляться от девочек таким кровавым способом?

– А что ты прикажешь? – рявкнул Халим. – Что делать, если девочкам приходится готовить приданное? Богачи, они, конечно, жалеют дочерей и не считают денег. А беднякам откуда деньги взять? Вот они и выкручиваются, как могут.

Каю, видно, арака ударила в голову. Иначе, как объяснить безрассудность заявления, которое он сделал:

– И все же это варварство.

Марк схватился за голову. А Халим – за нож.

– Та-а-ак, —протянул Халим, и голос его прозвучал зловеще. – Твоя правда, ромлин – язык у болтуна не хочет помещаться за зубами. Придется подкоротить. У меня осталось еще немного вина, выпью и примусь за дело.

Марк уже устал вступаться за Кая, но делать было нечего.

– Стоит ли? – обратился он к Халиму самым дружелюбным тоном. – У нас с тобой, старина, языки подходящего размера, у Кая он чуть длиннее. Всегда интересно, когда среди двух нормальных людей находится третий, с изъяном.

– Ты говоришь глупости, – заявил Халим. – Я не могу отступиться. Я дал слово.

– Твое обещание слышали только я да Кай, и мы готовы забыть о нем.

Халим возмутился.

– Ты еще глупее, чем я думал! Я сказал, что в твоей башке есть хоть какой-то здравый смысл, но теперь я забираю свои слова обратно. В твоей башке здравого смысла меньше, чем монет в твоей мошне!

– Кстати! – спохватился Марк. – А сколько монет у меня в мошне? Кай, а ну-ка вытряхивай на скатерть.

Он расчистил место, и Кай, не заставив ждать, развязал кошель и высыпал из него монеты.

– Сто шестьдесят пять квинариев, – объявил он, пересчитав деньги. – Но пять из них мои.

– Не надо мелочиться, – пригрозил Халим. – Я не потерплю! Итак, сто шестьдесят пять серебряных орлов. Сколько из них мои?

– Мы договаривались, что ты получишь четверть. Значит, твоя доля сорок квинариев.

– Правда?

– Каю столько же. Мне остается восемьдесят, – Марк вздохнул. – Маловато.

– Могу одолжить свои, – великодушно предложил Кай.

– Все равно не хватит.

Оба ромлина посмотрели на Халима, и тот насторожился.

– Не надо на меня таращиться, – предупредил ифталит. – Я свои не отдам, – он обвел приятелей затравленным взглядом. – У меня никогда не было такой кучи серебра! И, наверно, никогда уже не будет. Я хочу приличную куртизанку! Имею я право попробовать хоть раз?

– Имеешь, – согласился Марк. – Но куртизанки пахнут так же, как шлюхи.

– Ты будешь разочарован, – заверил Кай.

– А это мне судить! – Халим с досады крякнул. – На что они тебе?

– Долг.

Ифталит смачно сплюнул.

– Велика важность! Отдашь часть, остальное подождет. Так все поступают.

– За мной долг чести… Я проигрался в кости.

– В кости? Проигрался? И в этом вся твоя беда? – Халим выдохнул с облегчением, и его мигом оставили гнев и досада. – Видно, сегодня день такой, чтобы я учил уму-разуму двух глупых ромлинов. Кто же расстается с деньгами из-за того, что кости легли не так, как надо? Только дураки!

Марк и сам спрашивал себя, не глупо ли это носиться с игорным долгом, не лучше ли забыть? Этот вопрос крутился в его голове весь вечер.

– А что ты предлагаешь?

– Всыпать хорошенько негодяю, который тебя надул, а затем пойти и потратить деньги в самом дорогом салоне.

– Идея заманчивая, – согласился Марк. – Но у негодяя имеются свидетели.

– Значит, и им надо всыпать. Ну как?

«А что я, в самом деле? – удивился собственной нерешительности Марк Красс. – Всыпать, как следует, и дело с концом. Так и деньги уцелеют, и душу удастся отвести. И отец, кстати, о том же говорил».

– А ты со мной?

Ифталит нахохлился.

– Я друзей не бросаю, знай это!

– А ты?

Кай замялся.

– Не знаю… уже поздно. Разумно ли решать денежные вопросы ночью?

– Так то денежные, – набросился на него Халим. – А мы говорим о драке. Для этого, поверь мне, ночное время самое подходящее. Или ты струсил?

– Я?.. струсил? – Кай затряс головой. – Как вы могли подумать про меня такое? Я с вами.

Деньги собрали обратно в кошель, расплатившись, покинули корчму, и оттуда направились к подножью холма Авентин, туда, где располагались самые злачные места столицы.

– Надо было нож прихватить, – посетовал на забывчивость Халим и, проходя мимо палисадника, отломил штакетник.

глава XI
Жамбо – знающий медитацию

Фауны – народ, знающий ремесла и ученный, и в их стране имеется много всяческих диковин. К тому же фаунов отличает утонченность. Они искусны в кулинарии, в музыке и в том, что касается плотских удовольствий. Человек неподготовленный, столкнувшись с ними, подпадает под очарование их культуры и теряет связь с собственной. В этом и заключается главная уловка фаунов. Ведь человек, теряя корни, теряет силу, и

таким образом делается легкой добычей. Именно это и произошло с хиданями. Очарованные фаунскими диковинами, они забыли о том, кто они есть. Подражая фаунам, состригли богатырские косицы, полюбили их шелка и даже переняли фаунскую речь. Утратив свой прежний облик, они утратили и былую доблесть, а позабыв язык, позабыли и о славе. Так хиданьский народ из хищника превратился в жертву, так он сделался легкой добычей фаунов.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Гуру Навин оказался умелым знахарем. Пешачи, как он называл болезнь, оставили больного, и тот мог бы встать на ноги уже через неделю. Но больной этого не сделал.

– Всему причиной злобные асуры и ракшасы, – объяснил гуру мнимую слабость Жамбо. – Они проникли не только в плоть, но в душу и мысли. Душа болеет, и разум больного терзают сомнения. От этого он не может найти себе места и отличить плохое от хорошего. Но больную душу снадобьями не вылечить, и разум не очистить промыванием. Тут надобна духовная гимнастика. Ты знаешь что-нибудь о медитации?

Жамбо и слова такого не знал. И гуру взялся обучить.

Глупее занятия трудно было придумать. Суть медитации сводилась к тому, чтобы по нескольку часов к ряду сидеть, не двигаясь, глядеть в одну точку и ни о чем не думать. Это было унизительно, но Жамбо готов был исполнить и не такое.

Свое положение он понимал так. Он – хидань, находится в руках народа, которому его соплеменники доставили немало бед. И цел он лишь потому, что его оберегает закон гостеприимства. Но стоит ему только шаг ступить за пределы аила, как гостеприимные хозяева набросятся на него и с великой радостью разорвут на части. Вот Жамбо и тянул с выздоровлением и готов был медитировать годами, только бы оставаться гостем.

Вначале Жамбо только делал вид, что занимается гимнастикой. Сидел, как истукан, смотрел перед собой и думал о своем. В первую очередь о том, как ему выбраться из плена.

Вариантов имелось несколько. Можно было, к примеру, выкрасть самую резвую лошадь, снять часового и ускакать куда-нибудь подальше. Но этот способ был не вполне надежен. Высокие телеги обнаружат его исчезновение самое большее через час (его стерегли днем и ночью), пустятся по следу и рано или поздно обязательно настигнут. Ведь Жамбо прежде, чем пуститься в бегство, надо будет прихватить зарытые сокровища, а это лишний груз и потеря времени. Хотя от золота можно было бы и отказаться, не велика потеря.

Другой способ предполагал захват заложника. Хогн Высоких телег приходил взглянуть на больного раз в несколько дней. Наброситься на него, когда он приблизится, приставить к горлу нож и вытребовать свободу за его жизнь. Да только хогн, скорее всего, прикажет своим жигитам бить. Ведь он степняк, волчьей крови, и как всякий волк мало ценит собственную шкуру. Месть для волков дороже.

Третий способ – купить Высоких телег. Отрыть клад, отдать золото и получить свободу. Этот способ был самым худшим. Предложи Жамбо телегам сделку, и те, скорее всего, оскорбятся. Никому не приятно, когда его держат за человека, способного променять честь на золото.

Были и другие варианты, но ни один из них не гарантировал успеха. Жамбо прокручивал их в голове во время медитаций и никак не мог определиться с выбором. Прокручивал-прокручивал, прокручивал-прокручивал и однажды не заметил, как провалился в пропасть… нет, не в пропасть – в бездну. И растворился, исчез, пропал в ее пустоте, в ее бездонности, в ее пространстве.

Сколько он пробыл в забытьи, Жамбо не мог определить, но гуру заверил, что всего несколько мгновений.

– Продолжай занятия, – посоветовал колдун, – и каждый раз часы нирваны будут накручивать мгновенье.

Вернувшись из этой самой нирваны, Жамбо ощутил необычайное спокойствие. На сердце сделалось легко, мысли стали невесомыми, и тело будто перестало весить. Казалось, оттолкнись от земли и воспаришь в небеса, как птица.

– Это очищающее действие духовной гимнастики, – дал объяснение его состоянию гуру Навин. – Тебе сделалось легко, потому что ты скинул часть бремени переживаний и сомнений. В нирване, где ты пробыл всего несколько мгновений, тебе раскрылась призрачность и иллюзорность мира и то, что вокруг нас майя. А разве иллюзия заслуживает того, чтобы из-за нее переживать?

– Какая еще иллюзия? – не поверил Жамбо. – Как мир может быть призрачным, если я вижу и ощущаю его? Вот ты, старик, разве призрак?

– Я майя, – ответил старик. – И ты майя. И эта телега, и люди вокруг нас, и все, что нас окружает – майя.

– Майя, майя! Что еще за майя?

Жамбо готов был разозлиться, настолько глупо звучали слова колдуна. Но дальше пошло еще глупее.

– Майя – это образ. То, что воплощено в твоем воображении. Все, что ты видишь и ощущаешь, живет только в твоей голове. Этого мира не существует без твоего воображения. Выключи его, и мир исчезнет. Что ты видел в нирване, что там ощутил?

– Там было пусто. Я ничего не видел.

– О чем я и толкую. Мир – это пустота.

– Чудно.

Жамбо так и не удалось разозлиться. И это было удивительно.

– Чудно, – согласился гуру. – И не для твоего понимания. В тебе слишком много жизненной силы, чтобы относиться к бытию, как к иллюзии. В тебе жизни столько, что хватит на двоих. Скажи, чего ты хочешь?

– Я хочу спастись и обрести свободу, – признался Жамбо.

– Этого добиться просто.

– Как?

– Женись на Лейсани.

Лейсани была та чумазая девчушка, что прислуживала гуру и помогала ему в врачебных делах.

Чумазая положила на хиданя глаз, и мысль жениться на ней не раз приходила в голову Жамбо. Вариант с женитьбой в отличии от других способов давал стопроцентный шанс на спасение. Ведь женившись, он породнится с Высокими телегами и станет для них своим. Но при всей своей привлекательности эта идея меньше всего нравилась Жамбо. Ему совсем не хотелось расставаться с привычным холостяцким положением. Тем более ради такой, как эта Лейсани. Девчонка, как на нее не взгляни, была не во вкусе Жамбо. Мелкая, худосочная, с крохотными грудками, с бедрами, как у подростка и вовсе без задницы. На такое сокровище не всякий позарится, и уж точно не Жамбо.

– Она еще мала. А рядом со мной просто кроха. Вздумай я на нее взойти, придавлю, как букашку. И кому от этого будет польза?

– Она выносливей и живучей, чем может показаться, – вступился за девчонку гуру. – Бери ее и не бойся – она выдержит. Но речь не об этом. Я спрашивал тебя о другом. Я хотел узнать, чего ты желаешь от жизни в целом? На что ты собираешься направить свои силы?

Жамбо никогда не задавался подобными вопросами. Как-то обходился без них. Жил себе, да жил и тратил силы на что придется. В детстве все больше на игры и шалости. В отрочестве увлекся лошадьми и стрельбой из лука, и все свое время проводил на конюшне и стрельбище, пока отец – азартный игрок и пропащая голова, – не проиграл в карты все свое имущество. В пору созревания на него напала грусть, а потом он вылечился тем, что сделался соблазнителем богатых женщин. Этим и жил, пока не началась война. И никогда за все прожитые годы он не ставил перед собой вопрос, что ему нужно от жизни в целом. Во всякую пору было нужно что-то свое.

И вот что любопытно, если не считать лошадей, он никогда и ничем не увлекался всерьез и надолго. Он со всей страстью набрасывался на новое дело, и вскоре терял к нему интерес. Если разложить его жизнь по часам, то выйдет, что большую ее часть он провел в скуке. Взять хотя бы женщин. Первое чувство было сильным. Прошло немного времени, и он укрепился во мнении, что все бабы одинаковы, и победы над ними не могут радовать. После этого он нацелился на то, что, казалось бы, было недоступно. Но когда и самые знаменитые куртизанки Синая и любовницы сановников двора стали выстраиваться в очередь в его покои, ему наскучили и любовные забавы. Женщина, что кость, сказал он тогда, обглодал и бросил.

Восторг, по типу любовного он испытал еще и на войне. В первом же бою он понял: ничто не может сравниться с тем ощущением, когда удается сбросить с себя оковы страха, и что нигде они не бывают такими крепкими, как на поле боя. Он узнал, как страх, если удается сдержать его в узде, наполняет человека небывалой силой и сметливостью, а потом, наполнив, оставляет и перекидывается на его врага. Какое сильное чувство он испытал, когда, заглянув в глаза своего первого противника, увидел в них страх, вдвое превосходящий его собственный. Кто-то на войне подсчитывает трупы поверженных врагов, а Жамбо подсчитывал лишь то, сколько раз ему удавалось совладать со страхом и передать его врагу. Однако, когда он до конца выучился этому делу, скучно сделалось и на войне.

Жамбо обдумывал вопрос гуру достаточно долго, но так и не нашел ответа. Тогда гуру задал другой вопрос:

– Может быть, ты хочешь что-то изменить?

«Что менять? – подумалось Жамбо. – Я ни о чем не сожалею и ни в чем не раскаиваюсь». Если бы время обратилось вспять, то он, пожалуй, прожил бы ту же жизнь.

– Я не знаю, – признался Жамбо.

– Вот видишь, – обрадовался гуру, – ты не знаешь. Ты не знаешь, чего хочешь. У тебя полно сил, но ты понятия не имеешь, куда их приложить. Это ирония судьбы, жестокая шутка создателя. Бог-творец одним дает силу, но обделяет идеями, другим дает идеи, но лишает силы. В моей голове множество замыслов, грудь переполнена порывами, а сил во мне – крохи. С тобой все наоборот. Так почему бы нам не слиться, чтобы каждый из нас за счет другого мог восполнить недостаток. Почему бы не создать из двух ущербных частиц одно полноценное целое.

– Каким образом?

– Способ есть, – заверил гуру.– Я изольюсь в тебя.

Жамбо хмыкнул и подумал: сразу ударить колдуна или повременить немного.

– Ты что, вода? – спросил он у старика. – Или иная жидкость? Если так, то я, выходит, крынка?

– Вот именно, – с жаром заявил колдун. – Я жидкость, а ты – сосуд. Во мне – духовная энергия и знание, в тебе – физическая сила и воля. Жамбо из рода Тома! – возвысил голос гуру Навин. – Ты должен довериться мне! Я знаю, как делаются такие дела. Я обучался у самых прославленных мастеров духовных практик. Я изучил расположение всех чакр и нади. Если ты последуешь моему совету, то в скором времени ты станешь сиддхи!

– Сиддхи? – от возбужденного вида колдуна Жамбо стало не до смеха. – А это что такое?

– Это способность творить чудеса, это сверхъестественная сила!

– Сверхъестественная?.. Старик, ты меня смущаешь. Мне не хочется обижать тебя, но это глупо. Какая еще сверхъестественная сила?.. Какая например?

– Ясновидение, предвидение, осведомленность в прошлом и будущем. Способность быстро перемещаться на большие расстояния. Становиться невидимым по собственному желанию. Обходиться без сна, еды и пития. Задерживать на долгое время дыхание и сердцебиение. Являть себя одновременно в двух и более местах. Лечить болезни, воскрешать. Направлять события в нужное русло!

– И всему этому ты меня обучишь?

– Нет. Все это придет к тебе само. Придет после того, как моя прана потечет по твоим нади, когда твои маховые колеса начтут разгонять мою духовную энергию.

«Странный, очень странный старик, – подумал тогда Жамбо. – Одно слово – колдун».

– То, что ты говоришь, удивительно. Глупо, как я уже сказал, но очень заманчиво. Кто откажется обладать свойствами, что ты перечислил? Творить чудеса – мечта любого человека, – Жамбо немного поразмыслил, а потом признался. – Позволить тебе излиться в меня – малая плата за обретение удивительного дара. Но, во-первых, откуда мне знать, что ты не надсмехаешься? Уж больно чудно звучат твои слова. А во-вторых, если все всерьез и без насмешек, как я могу быть уверен, что ты не завладеешь мною, как только изольешься? Я, признаться, не доверяю колдовству и всяческим дьявольским уловкам. Другими словами, я не против того, чтобы обрести чудесные способности, но при этом я хочу остаться самим собой – Жабо из рода Тома, а не превращаться в Чандру Навина. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Прекрасно, – горячо заверил старик. – Скажи, Жамбо из рода Тома, разве человек перестает быть самим собой, когда в него вливают чужую кровь?

Жамбо мотнул головой.

– С праной тоже самое. Кровь питает тело, а прана питает душу и сознание. Когда я изольюсь в тебя, ты останешься прежним Жамбо, с той лишь разницей, что по твоим нади будет течь моя прана. На один вопрос я ответил, а на другой не стану.

– Это почему же?

– Посмотри на меня, Жамбо, – призвал старик. – Разве я похож на шутника?

На шутника гуру Навин походил меньше всего.

– Хорошо, – с расстановкой проговорил Жамбо. – Тогда выскажу еще одно сомнение. Если верить твоим слова, в этой сделке я получаю все и ничего не теряю. Ты же отдаешь всего себя без остатка и ничего не получаешь. Зачем тебе это?

– Кое-что я все-таки получаю, – признался гуру. – Часть моей сущности с моей праной перейдет в тебя.

– Какая?

– Мои знания и мои устремления. Я странник срединного пути, я исповедую веру просветленных. Когда произойдет ротация, ты станешь одним из нас.

– Я стану верить в вашего бога?

– Да.

Жамбо почесал голову.

– В вашего, так в вашего, – согласился он, – это не страшно. Но мне все равно не понятно, для чего все это? Что ты с этого имеешь?

– Не я, моя религия. Она получит сильного человека, того, кто впоследствии сделается сиддхи. Мои устремления направят его усилия в нужное русло. Он сделает для нашей религии то, чего я – бессильный, – никогда не сумею сделать. Жамбо из рода Тома, ты обретешь то, чего не знал, ты обретешь приложение своим не дюжим силам. Так ты согласен?