Текст книги "Битвы зверей. Начало"

– В целом, да, – ответил Жамбо. – Только признайся мне еще в одном. Почему я? Почему не кто-то из Высоких телег? Ведь ты, как я понял, давно их знаешь?

– Я знаю их без малого десять лет. Я знаю их с тех пор, как пересек пустыню и перевалил через гряду.

– Опять чудно. Разве за грядой что-то есть? За грядой пустыня, а за пустыней пропасть. Там обрывается суша.

– За грядой и за пустыней – огромный мир. Его населяет множество народов, говорящих на разных языках. Я пришел оттуда, чтобы найти Поднебесную и угодил в плен к Высоким телегам. Со мной было несколько товарищей. Они погибли, а мне сохранили жизнь, потому что я умею врачевать. За десять лет я хорошо изучил своих хозяев и сумел распознать их сильные и слабые стороны. И понял, что никто из Высоких телег никогда не решится на ротацию.

– Почему?

– Потому что они, также как и ты боятся чародейства. Только значительно сильнее.

– Я не боюсь, – заявил Жамбо. – Страх мне не ведом.

– О чем я и говорю.

Жамбо раздирали сомнения. Он не знал, на что решиться.

– И когда же состоится эта самая… ротация?

– Еще не скоро, – успокоил гуру. – Прежде твои маховики должны набрать обороты, а нави обрести требуемую прочность. Это произойдет тем раньше, чем усердней ты будешь медитировать. Кроме того, тебе надо набраться некоторых знаний и выучить язык, на котором говорят мои единоверцы.

– Выучить язык? Сколько же времени на это уйдет?

– Год, а может два. А может больше. Все будет зависеть от твоего усердия.

– Усердия у меня предостаточно. Но хватит ли терпения у телег? Как долго они будут оказывать гостеприимство? Мне думается, не сегодня, так завтра меня погонят… и затем убьют.

– Я уже говорил тебе, как уберечься. Женись.

– Ты что сводник?

– Может быть. Лейсани хорошая девушка, кроме того, она приняла нашу веру, и я обещал ей помощь. Верь мне, она будет тебе хорошей женой.

– Ловок ты, старик, улаживать делишки, – Жамбо усмехнулся. – Ну, черт с тобой. Почему бы не жениться на девчонке, раз она этого желает. Надо же когда-нибудь обзаводиться семьей. Только уговор, – предупредил Жамбо, – за свата ты. По рукам?

Гуру и впрямь, как делец протянул руку.

Тем же вечером, когда чумазая пришла менять повязки, Жамбо, припомнив прежние навыки, начал жениховский разговор.

– У тебя ласковые руки, – проговорил он густым грудным голосом (фауны – знатоки любовной интриги – утверждают, что такой голос сильнее всего воздействует на женщин). – Прикосновения твоих рук волнуют, – Жамбо посмотрел на чумазую тем пристальным взглядом, который рекомендуют фауны. – И что особенно ценно – ты заботлива. По моему убеждению, умение проявлять заботу есть главнейшее женское достоинство. Я ставлю его выше других качеств, таких, как красота или, скажем, умение вести приятную беседу.

– Я умею вести беседу, – заявила девчонка.

– Если умеешь, тогда почему молчишь? За все время, что мы знакомы, я не услышал от тебя ни слова. Ты меня боишься?

Чумазая мотнула головой.

– Вот, опять ни звука. Язык что ли прикусила?

Девчонка сняла старые повязки и взялась промывать раны.

– Это не я, это ты прикусил язык.

Жамбо крякнул от удовольствия.

– Я?.. прикусил? Да я болтаю без умолку. Мозоль натер на языке. Кто же тогда, по-твоему, болтун?

Девчонка закончила с промыванием, отложила воду и глянула на Жамбо снизу вверх.

– Все, что надо было, я уже сказала. А вот ты отмалчиваешься.

«Ого! – удивился Жамбо. – Ловка», – и перестал смеяться.

– Да, слышал я что-то, – проговорил он, будто бы припоминая. – Но я тогда находился в беспамятстве. Так что сомнения у меня, правильно ли я понял?

– Если сомневался, мог бы и спросить.

Жамбо пришел в восхищение: «Толи простодыра, толи умница. Сразу не поймешь».

– Так ты и вправду хочешь замуж?

Девчонка кивнула головой.

– Но почему за меня?

– Ты сильный. А я хочу детей таких же сильных.

– Хорошо, – согласился Жамбо, – от меня дети возьмут силу. А что возьмут от тебя? Умение вести беседу?

– Я не подхожу? – девчонка насупилась.

– Я такого не говорил.

– Ты говорил, что я заботлива. И еще то, что это ценится тобой превыше всего.

– Еще мной ценится преданность, – заявил Жамбо. – Ты станешь преданной женой?

– В этом можешь не сомневаться. Мне достаточно будет тебя одного.

– Я не про преданность на ложе, – Жамбо склонился, схватил ее за подбородок и повернул к себе. – Мне нужна супруга, которая вся без остатка будет моей. Всеми чаяниями и помыслами.

Девчонка ответила, не отрывая взгляда от его лица:

– Я уже твоя.

– И ты сделаешь все, что я тебе скажу?

– Да.

– Тут в одном месте зарыто то, что принадлежит мне, – Жамбо проговорил это с расстановкой, роняя слова, как камни. – Скоро аил снимется и тронется в путь. Не оставлять же нажитое. Так что ты пойдешь к тому месту, отыщешь клад и принесешь мне в целостности и сохранности. Да так, чтобы никто не знал и никто не видел. Сумеешь?

– Сумею.

– И ты не спросишь, что это за клад?

– Чтобы там ни было, я тебе его доставлю. Где это место?

«Пожалуй, все же умница».

– Я объясню тебе, – пообещал Жамбо. – Но позже.

Он потянул ее к себе, привлек к груди и поцеловал. Прямо в губы. Девчонка отдалась его ласке со всем доверием. Если бы отстранилась или засомневалась хоть на миг, Жамбо бы понял: она обманет.

глава XII
Свами Шарма Триведи

Когда фауны прогнали из своей страны хиданей, те ушли на север и начали вражду с Волчьей степью. То было противостояние не на жизнь, а насмерть. Множество людей тогда, чтобы спастись от бедствий, которые принесли с собой хидани, оставили свои земли и ушли в другие страны в поисках убежища. В том числе и серы. Часть их народа ушла на запад, к южным отрогам Драконьей гряды, а большинство на юг, в Срединную равнину. Меньшинство достигло того, чего искало, а большинство нашло новые беды. Фауны, обретшие долгожданную свободу, не пожелали терпеть у себя инородцев. Они накинулись на серов и погнали прочь. Не отступали до тех пор, пока не загнали их в Драконьи горы. Серы бы неминуемо пропали, если бы не отыскалась в тех горах пещера. В сущности, то был длиннющий подземный ход из одной страны в другую. Серы вошли в пещеру в Поднебесной, а вышли из нее в Хинде. Места там оказались малолюдные, необитаемые, и это предоставило серам время набраться сил и привести себя в порядок.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Пиршественный стол не отличался разнообразием угощений, но зато мяса, проса и вина подавалось вдоволь. Для такого дела, как свадьба наследника, забили десять жеребят и, наверное, до сорока коз. Свами наелся, что называется, от пуза. С голодухи умял четыре больших куска отварной конины, залил в себя две миски жирного бульона, сдобренного просом, и сверх этого получил от шада, в знак особенной приязни, козлиную голову. Принимаясь за нее, он почувствовал, что лопнет, если не остановится.

Сейчас он лежал на берегу ручья, страдал, окунался поминутно лицом в холодное течение, надеясь этим улучшить положение, и не знал, что с собой поделать.

«Зачем я съел эту проклятую голову? – укорял он сам себя в запоздалом раскаянии. – Если бы не она, мне бы не было так плохо».

От тяжести в желудке стало тяжело дышать. Ему казалось, что нутро его вскипает и всходит горячей пеной, что-то в желудке разбухает и требовательно давит на стенки. Желая помочь своей несчастной утробе, Свами налег животом на камень, рассчитывая таким образом вытеснить из себя хоть что-то. Но от этого сделалось только хуже. Его пробил обильный пот, и холодок пробежал по телу. «Умираю».

– Слон страдает.

Опять этот голос. Он прозвучал еле слышно, как в первый раз. Но Свами догадался: девчонка рядом, стоит над ним и, наверняка усмехается. Он простонал и не нашел в себе сил, чтобы поднять на нее взор.

Помогла девочка. Опустилась рядышком, обхватила его за плечи и перевернула с живота на спину. И оказалось, что вовсе она не усмехается

– У тебя жар, – проворила она с сочувствием и пощупала лоб. – Не следовало так объедаться. Если бы ты сидел рядом со мной, я бы тебе не позволила.

На пиру Свами сидел по левую руку от шада. Это было второе по почету место. Самое почетное занимал первый знаменосец шада. У серов так заведено, что гости и хозяева не перемешиваются на свадебном пиру, а рассаживаются друг напротив друга. А жениха и невесту сажают во главе стола.

Сначала все – и гости, и хозяева – смотрели на Свами скорее с любопытством, чем с осмысленным интересом.

Обряд он провел на совесть, не придраться. Ни разу не сбившись, звучным певучим голосом прочитал три места из Рик-веди, в которых говорится о трех главных устремлениях: артхе, каме и мокше. Потом, связав жениха и невесту длинным кушаком, водил вокруг костра и исполнял гимн из упанишады, воспевающий величие бога-творца. В конце прочитал одно место из Яджур-веди, посвященное санатане-дхарме. Длилось все это не меньше часа, но никто не перебивал его, все слушали, затаив дыхание.

После обряда, когда Свами сошел с церемониального места и устроился за столом, люди уставились на него, как на диковину. На нем был красно-желтый хитон из подаренного шадом шелка, и, возможно, их больше заинтересовал хитон, а не Свами. Но так продолжалось лишь до тех пор, пока не подали угощение. После этого все внимание было приковано к самому монаху.

Свами не заметил, как в него влетел первый кусок мяса. Люди и четверти своего не съели, а Свами уже взялся за второй. У всех присутствующих это вызвало восхищение. «Ай да колдун! Ловок, ничего сказать». После второго куска люди проявили беспокойство. «А малыш не лопнет? – спрашивали они друг у друга. – Мелкий, тощий, а жрет, как здоровенный детина». Это и вправду было удивительно, ведь каждый кусок тянул на мину3434
  Мина – убойный вес цыпленка.


[Закрыть]. После третьего куска все начали смеяться, а громче других шад. «Вот это проглот! – наперебой загалдели гости. – Вот обжора! Воистину бездонная утроба!» А шад твердил: «Знай наших! У моего колдуна не обычная утроба. У всех людей в животе потроха, а у моего – волшебный горн. Все, что попадает в него, сгорает и выходит жаром. Об него сейчас обжечься можно. Точно, точно!»

Из присутствующих только один князь Вита Спантомано не находил ничего забавного в обжорстве Свами. Он был предводителем тысячи бактрийцев, прибывших на свадьбу, и приходился отцом невесте.

– Если парня не остановить, он плохо кончит, – предупредил князь, когда Свами разделавшись с бульоном и кашей, принялся за четвертый кусок. – Это жеребятина. От нее закипает кровь. Посмотрите, он сделался свекольного цвета.

– Так он же не простой колдун, а красный, – напомнил шад. – Какого же еще цвета ему быть? – и всучил Свами козлиную голову.

Напрасно он это сделал. И напрасно Свами принял.

Свами не мог понять, что на него нашло. Недоедание в предшествующие дни, безусловно, сыграло свою роль. Но только ли оно? От чего еще он повел себя так глупо, по какой еще причине он, утратив достоинство, сделался посмешищем людей?

С чего все началось? С красного хитона, который привлек всеобщее внимание. Облачившись в него, Свами встал на высоком месте и принялся читать стихи из вед, и все слушали его. От множества устремленных на него глаз он испытал волнение, и еще ни с чем несравнимое блаженство. Там на высоком месте он осознал, чего ему не хватало три последних месяца. Он понял, без чего он тосковал больше всего.

Свами с детства привык, что к нему относятся, как к одаренному, подающему надежды мальчику. Он привык, чтобы на него смотрели с любопытством, чтобы ждали, чем он удивит. Так было, когда он изучил упанишады и три основополагающие веды. Так было, когда в нем открылся дар агни, когда его прозвали Неопалимым и принялись приглашать на погребальные обряды. Привычка к всеобщему вниманию сделалась в нем непреодолимой. Он уже не мог обходиться без того, чтобы им восхищались, восхищались и ждали от Свами чуда.

И вот после трех месяцев забвения он вновь очутился в центре внимания. Здесь на самой крыше мира, где можно рукой зацепиться за проплывающие в небе облака, у высокогорного створа, именуемого перевалом Гиндукуш, он снова испытал то пьянящее, волнующее чувство, которое может быть вызвано только всеобщим любопытством. И ему было так досадно, когда закончилась брачная церемония. Ему хотелось оставаться в центре внимания как можно дольше. И поэтому, когда люди восхитились его способностью набивать утробу, он согласился удивлять их хотя бы этим. И не мог остановиться, когда шад заявил, что в его животе волшебный горн – ему захотелось доказать, что и это правда.

Не голод, а тщеславие явилось причиной его позора. Порочная привычка удивлять и потребность в восхищении сыграли с ним злую шутку и ввергли в пучину унижения. И только поэтому он терпел теперь страдания, умирал и не знал, как себя спасти.

– Тебе поможет чака, – заявила девочка. – Сейчас принесу.

У серов есть особый способ обработки молока. Сначала оно заквашивается, потом из него сцеживают воду, а из образовавшейся тестообразной массы лепят блины или шарики и сушат. В засушенном виде молоко может храниться сколько угодно долго. Такое вот сухое молоко и называется у серов чакой. Чаку можно употреблять как сыр, а можно, предварительно растерев, развести с водой и выпить. Именно питьевую чаку девочка и предложила Свами.

– Кислое молоко лечит больной желудок, – заявила она. – Это все знают. Пей.

Свами замотал головой. От одной мысли, что надо еще что-то принять в желудок, его заколотило. Но девочка стояла на своем. Она разжала Свами зубы и влила в него из здоровенной крынки. Половина пролилось, но кое-что попало.

– Сейчас станет легче, – пообещала девочка, – сам убедишься, – она пристроилась возле него и уложила голову Свами себе на бедра. – Мне понравилось, как ты читал стихи. Было непонятно, но красиво. Всем другим тоже понравилось. Удивительно, что в твоей голове помещается столько слов. Видно, она у тебя большая.

«Большая, – согласился Свами. – Но утроба больше».

– Я тоже много чего помню. И особенно песен. Если хочешь, я спою.

И она запела. Грудным женским голосом. О чем ее песни, Свами было непонятно, ведь он успел узнать не так много серских слов. Но от ее пения ему сделалась грустно, так грустно, что на глаза навернулись слезы.

Свадебный пир подходил к концу, и люди начали покидать застолье. Кое-кто, услышав песню, пришел к берегу ручья. Слушали девочку и охали под ее печальное пение. Некоторые, расчувствовавшись, подходили к Свами и выражали ему сочувствие.

Появились на берегу и шад с князем Витой Спантомано. Эти слушать песню не стали. Приблизились к Свами и посмотрели на него с любопытством.

– Что-то мне не нравится, как парень выглядит, – заявил шад. – И впрямь помирать собрался. Ты давала кислое молоко? – спросил он у дочери.

Князь Спантомано, встав за спиной у шада, уверенно заявил:

– Молоком тут не поможешь. Ему нужна вода.

– Князь думает, что в парнишку что-то влезет?

– Я говорю не о том, чтобы поить, а том, чтобы выкупать, – разъяснил бактриец. – Время для этого, конечно, не совсем подходящее. Но если шад Татори желает спасти своего монаха, он должен окунуть его в реку. Только холодная вода может вернуть мальчугана к жизни.

К словам князя отнеслись с должным почтением. Свами немедленно раздели и голышом внесли в воду.

В середине ручья течение было стремительным и холодным. Но и в заводи, где уложили Свами, оказалось не многим теплее. Его обожгло ледяной водой. На какой-то миг остановилось сердце.

Но потом пошло на поправку. Вся лишняя тяжесть начала выходить через поры. Выходила потом и застывала на поверхности воды кругами жира. Через несколько минут вокруг Свами собралось огромное пятно. Кто-то из серов попробовал его на ощупь.

– Вроде топленого масла, – сообщил он окружающим. – Интересно, можно на нем готовить?

– Как долго колдуну отмокать? – спросил шад Татори у князя.

– Пока все лишнее не выйдет. Думаю, одного часа хватит.

– А он не околеет? Вода-то ледяная.

– Внутри у него пожар. И не потому что он агнишатва, а потому что он обжора. Напрасно шад Татори позволил монаху объедаться.

– Да, похоже, тут я сплоховал, – признал справедливость слов собеседника шад серов. – Я-то думал как: раз он колдун, то ему все нипочем.

– Он монах, – взялся объяснить бактриец. – Он носит имя Агнишатва, и для нас, придерживающихся веры просветленных он — ахура3535
  Ахура – в переводе с дари «священный».


[Закрыть]. Пусть даже на поверку окажется, что молокосос ничего не стоит, главное, что люди верят в его дар и чтят в нем божью искру. В предстоящем деле шаду Татори этот монах может очень пригодиться, и поэтому монаха необходимо беречь.

– Опять истинная правда, – согласился шад. – Отныне монах будет находиться под моей защитой. Я уступлю ему свою палатку.

– На ночь приставьте к нему человека. Как только спадет жар, его следует опоить, хотя бы вашим кислым молоком.

Через час Свами вытащили из воды и перенесли в жарко натопленный шатер шада. Там положили на войлок и укутали мехами.

Свами после всего приключившегося испытывал такую слабость, что немедленно уснул. И приснилось ему, что лежит он на лугу под жарким летним солнцем, с гор задувает прохладой ветерок, колышет травы, и те ласково щекочут стебельками щеку. Так приятно было на согретой солнцем земле, так приятно было подставляться ветру, и нестерпимо сладко было выносить щекотку. Единственно, что мешало, так это сухость во рту. Но это была мелочь. Свами согласился бы всю жизнь проваляться вот так вот на лугу, подставляясь солнцу и ветру. Тем более, что земля на том лугу отчего-то была мягкая, как перина и терлась, терлась об него. Свами аж застонал от удовольствия. И только он выпустил стон, как опять раздался голос девочки.

– Что, плохо?

Голос прозвучал опять едва слышно, но на этот раз у самого уха. Будто девочка нашептывала ему. Он даже ощутил ее дыхание. Открыл глаза и увидел ее лицо.

Девочка лежала рядом, под одним с ним покрывалом. Она приподнялась и потянулась за крынкой.

Покрывало сползло с ее груди, и Свами увидел два крохотных бугорка с розовыми окружностями на вершинах. От вида обнаженной плоти он смутился. Быстро отвернулся и спросил:

– Почему ты здесь?

– Меня приставили на ночь. Велели опаивать тебя, когда проснешься, – она протянула Свами крынку. – Пей.

– Козье?

– Все у нас козье, – заверила девочка.

Молоко пришлось кстати. Оказывается, ему нестерпимо хотелось пить.

– Почему вы не держите коров? – спросил Свами, возвращая девочке крынку. – Потому что стали держаться нашей веры?

Девочка прежде, чем ответить, уложила Свами, пристроилась у него под боком и положила голову ему на грудь.

– Раньше держали, – сказала она. – Но потом избавились. Когда переходили горы. Коровам было трудно карабкаться по скалам, они спотыкались и падали. Пришлось нам зарезать стадо.

Эти слова покоробили Свами.

– Этого нельзя было делать.

– Почему? – удивилась девочка.

– Коровы священны!

Девочка удивилась еще больше.

– Коровы просто коровы. Они дают молоко и мясо. Вот вся их священность.

– Коровы олицетворяют изобилие и чистоту! Они благостны и жертвенны. Убивать корову и есть говядину – самые страшные преступления!

Все это Свами проговорил с таким жаром, что девочка оторвала голову от его груди и с любопытством посмотрела ему в глаза.

– Это у вас, у красных колдунов так принято? – спросила она. – Глупо. Если бы мы не убили коров, мы бы сами погибли. Их мясом мы продержались весь путь в Эмодах.

– В каких Эмодах? – теперь удивился Свами. – Где это?

Девочка указала рукой на юго-восток.

– Там нет иных гор, кроме Драконьих.

Девочка снова опустила голову на грудь Свами.

– Про драконьи ничего не знаю, – призналась она. – Фауны называют те горы как-то по-своему. Так чудно, что не выговоришь. Мы же назвали их Эмодами, потому что там много наших полегло. Кто замерз, кто свалился в пропасть. Особенно много погибло женщин и детей. «Эмод» – это кладбище по-нашему.

Девочка говорила что-то невразумительное, то, что Свами не мог понять.

– Откуда вы? – спросил он с раздражением. – Кто вы вообще?

– Мы из Сероки. Мы люди.

«Серока, Эмоды. О чем она лопочет?»

– Старая Серока находилась между Волчьей степью и страной хиданей. Ты знаешь про хиданей?

– Нет.

– У вас тут никто не знает про народы, живущие по другую сторону Эмодов. Хидани были царями над фаунами и правили в их землях. Но потом фауны восстали, и хиданям пришлось бежать. Они пришли в Волчью степь и начали сгонять всех со своих мест. Согнали и нас. Часть наших ушла на запад, к Драконьей гряде, а большая часть на юг.

– Как ты сказала… к Драконьей гряде?

– Ну да. Я думаю, там они пропали. За грядой пустыня, а за пустыней обрывается суша. Где им было спастись? Но и нам на юге пришлось не сладко. Там за нас взялись фауны. Гнали до самой реки, а когда мы переправились, загнали в горы. Много наших утонуло в той реке, и половина стада. Она была широкая-преширокая – эта река – и желтого цвета, наверно от ила. В горах мы проплутали больше года и пропали бы наверняка, если бы наши разведчики не отыскали проход. Мы вошли в него и оказались в этих землях.

Свами, отогнав раздражение, попробовал представить карту.

– Межу Драконьей грядой и Драконьими горами имеется только одна большая река. И она действительно называется Желтой, – его пронзило внезапной догадкой. – Выходит, вы вышли из Поднебесной? И вы на самом деле знаете туда дорогу!

– Знаем.

Свами испытал внезапное волнение.

– Теперь я знаю, почему судьба уготовила мне все эти ужасные испытания. Я знаю, зачем она свела меня с вами.

– Зачем?

– Я буду первым из просветленных, кто попадет в Срединную равнину! Мне предначертано добыть драконий огонь.

Девочка зевнула.

– Не думаю, что ты что-нибудь там добудешь. По ту сторону Эмодов идет война. И лучше там вообще не появляться.

– Но ведь и здесь намечается война, – напомнил Свами. – Чем та война хуже этой.

– Там воюют волки. Здешним людям далеко до них.

– Ты хочешь сказать, что люди здесь слабы? – Свами опять ощутил раздражение. – Думаю, ты ошибаешься. Согд и Бактриана сильные государства.

– Мы уже овладели Арахозией и половиной бактрийских земель. Оставшуюся часть сейчас завоевывается нашим ягбу. Когда он покончит с этим, двинется на Согд. Зайдет с запада, в обход этих гор. А мы в это время ударим с юга. Уже год, как наши разведчики собирают в согдийских горах мятежные отряды. Из беглых рабов, разбойников, всех тех, кому не хватило места на равнине. И даже князья, как ты видел, примыкают к нам. Нас мало, это верно, но мы не так слабы, как может показаться. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что у нас не осталось слабых. Слабые утонули в желтой реке и погибли в горах. У нас даже стариков и женщин осталось мало. Мой отец говорит, что на пути из старой Сероки в новую мы избавились от обузы.

Свами было удивительно слышать такие вещи. Девочка рассуждала о войне, будто была мужчиной.

– А тебе не страшно? – поинтересовался он. – Ведь на войне опасно.

– Страшно было раньше. Самое опасное осталось позади. Все, кто пережил побоище на желтой реке, и все, кто спасся в Эмодах, думают точно также, – девочка повернулась и глянула на него. – А тебе, похоже, страшно?

Волосы колыхнулись, коснулись его щеки, пощекотали, и это вызвало в нем что-то вроде трепета. «Вот от чего во сне мне было так приятно».

– Я не знаю, – признался Свами. – Наверно, страшно.

– Не бойся, – как взрослая сказала девочка. – Я не дам тебя в обиду, – она коснулась рукой его щеки и глянула ему в глаза. – Я знаю, отчего ты плакал, когда я пела. Тебе было грустно, ты скучал по дому, и еще оттого что, ты остался без друзей. Если хочешь, я могу стать твоим другом.

Прикосновение девочки и ее слова доставили Свами неожиданную радость, ту радость, которую он привык получать только от матери. Ему захотелось дотянуться губами до ее щеки, провести рукой по ее белокурой головке. Но он никогда прежде не был с женщиной, и он не знал, как себя вести. Прежде он не знал, как волосы щекочут щеку, как женская грудь упругим соском трется об бок. Не ощущал женского дыхания на своей груди. И не догадывался, какое волнение может вызывать ее близость.

– Меня зовут Свами, – проговорил он осипшим голосом. – Это значит «всезнающий».

– А меня Лоло, – отозвалась девушка. – По-нашему это «знающая».