Текст книги "Битвы зверей. Начало"

Когда Высокие телеги сделались обладателями прекрасной долины, в числе с прочей добычей им достались дрянные палатки, крытые худым войлоком. Жить в них, по мнению телег, было унизительно, а юрт на всех уже не хватало, так как в пути их народ значительно вырос числом. Дело в том, что от отрогов Драконьей гряды до Толосской долины к ним постоянно приставали люди – преимущественно женщины и дети, но были и мужчины, из тех, кого особенным образом поразила доблесть и удачливость Высоких телег, вызвав желание стать частью сильного народа. Телеги принимали людей в свою орду охотно. Им требовались и женщины, и воины, и дети. Воины нужны были, чтобы восполнить потери, которые телеги так или иначе несли в боях. Дети – чтобы подготовить смену. А женщины… ну как же обойтись без женщин. Каждому мужчине нужна жена.

Все жители нового мира – монгетауты, толосцы и другие были на одно лицо, и все вместе они в чем-то напоминали серов. И те, и другие были глазасты, носасты и имели вытянутые лица. По масти, правда, наблюдалось различие. Серы были златовласые, соловые или молочно-белые, с синими или зелеными глазами. А монгетауты и им подобные – вороные, караковые или темно-гнедые, черноокие или кареглазые. По росту и сложению также имелась разница. Серы – длинноногие, высокие, с горделивой и несколько женственной осанкой. А монгетауты статью больше походили на телег – были кряжистые и основательные.

В прежние времена, там, в старом мире, пленницы из серов ценились телегами, как удачное приобретение. Разбавить кровь с их помощью считалось весьма полезным делом. И теперь, на новом месте, телеги с увлечением взялись разбавлять кровь с помощью здешних женщин, исходя из того, что они напоминают серок. Даже хогн Орлиное перо, когда закончился поход, взял себе женщину из толосцев и еще сироту на воспитание.

С помощью женщин телеги стали осваивать здешнюю речь, и сами, в свою очередь, взялись обучить женщин волчьему. А с изменением речи, удивительное дело, меняются привычки. Осваивая незнакомый язык, человек по-новому начинает смотреть на знакомые вещи. Иными словами, взяв в жены чужеземок, мужи телег перестали быть прежними телегами, а женщины из монгетаутов, толосцев и им подобных, доставшись телегам, душой оторвались от своих. Здесь, в долине Толоса начал создаваться новый народ.

Создание нового народа сродни зачатию и вынашиванию плода в утробе. Очень многое требуется, чтобы плод созрел, и состоялись роды. Также многое нужно для создания народа и в числе с прочим – юрты.

Строительство юрт сопряжено с некоторыми трудностями и в первую очередь с тем, что для этого требуется заготовить добротный войлок. А последнее дело не одного дня. Для этого нужно вырастить значительное стадо и несколько лет стричь с овец шерсть. Овечье стадо у телег имелось, но не было у них нескольких лет. Юрты требовались срочно.

Чтобы решить, казалось бы, неразрешимую задачу, хогн Орлиное перо приказал собрать весь худой войлок, доставшийся от прежних хозяев, плотно сложить его в три слоя на ровном месте и основательно смочить. Когда это было проделано, хогн дал новое распоряжение: прогнать по войлоку табуны лошадей, много раз – из конца в конец, от края и до края. Лошади топтали мокрый войлок половину дня, и после этого за работу усадили женщин. Их вооружили ивовыми прутьями и заставили выстегивать шерсть вторую половину дня. И уже в сумерках мужчины подтащили освобожденные от коры прямые сосновые бревна, настелили поверх шерсти истлевшие шкуры и плотно скатали войлок. В таком виде войлок сушился несколько недель. И когда его раскатали, то получили из первоначального худого войлока добротный.

Это было примечательное событие. Строительство юрт из добротного войлока означало то, что Высокие телеги и здесь, на новом месте не забывают заветы предков и чтут свои обычаи. А строительство жилья, как такового, говорило о том, что телеги пришли сюда надолго и намерены сделать долину своей.

«Когда все утрясется и обустроится, – думал хогн, глядя на то, как на деревянные остовы кладется войлок, – нужно будет на какой-нибудь горе, что повыше, воздвигнуть стелу, да так, чтобы ее было видно со всех сторон. Надо будет начертать на ней письмена из книг, оставленных Навином. Стелу придется соорудить большую и основательную, чтобы на ней поместились все письмена. Люди по праздникам будут подниматься на гору и благодарить Бога Навина за все его дары».

глава XХII
Марк

Солнце Рума клонилось к надиру. Блистательное время величия и славы миновало, наступали сумерки. Румины все еще владели обширными землями, в сокровищницах страны хранились несметные богатства, и казалось, что румийская держава могущественна, как прежде. Но проницательному взору со всей очевидностью виделось то, что Рум смертельно болен. Все пороки мира произрастали на его теле. Разврат, пьянство, обжорство, праздность, пренебрежение приличиями и долгом – все это сделалось отличительной стороной Рума. Народ даже внешне переменился. Если раньше, как утверждают знающие люди, румийские женщины почитались, как первейшие красавицы, а мужчины славились статью и благообразием, то в последние годы народ Рума потерял всякую привлекательность. По улицам городов ходили не люди, а перекормленные овцы — жирные, толстобокие, неповоротливые.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Тит Красс, как всегда был занят составлением писем. Он заканчивал последние, когда к нему ввели сына.

– Как провел время, отпрыск? – спросил Тит Красс, связывая церу. – Не скучал?

– Я провел незабываемую неделю. Масса ярких впечатлений. Изысканное общество.

Тит Красс глянул на сына и скривил рот. Тот явился к отцу прямиком из тюрьмы, в том, в чем его выпустили.

– Время пролетело незаметно, глазом не успел моргнуть. Вы могли бы не торопить события. Посидел бы еще недельку.

– Мне было не до тебя, – буркнул Тит Красс.

Он устроился в кресле за столом и жестом пригласил сына занять место на скамье напротив.

– Не одному тебе выдалась бурная неделя, – проговорил Тит Красс раздраженно. – Ты об этом не знаешь, но пока ты наслаждался обществом преступников и тюремщиков, кое-что изменилось в мире, – он принюхался. – Это от тебя так воняет? Ты не помылся?.. Хотя не важно, – он взял со стола стиль и принялся вертеть его в руке, как делал всегда, когда брал слово на продолжительное время. – Так вот, пока ты прохлаждался в вонючем каземате, произошли события, если не тревожные, то настораживающие. Скифская кавалерия перешла границу и просит теперь убежища на нашей территории. Скифы напуганы, кто-то гонит их в спину. Коротко говоря, на востоке возникла угроза, и необходимо разобраться, насколько она серьезна.

– Зачем вы это рассказываете мне? Вы же знаете, я не интересуюсь политикой.

Тит Красс поморщился, он не любил, когда его перебивают.

– К тебе это имеет самое непосредственное отношение. Сейчас ты это поймешь. Дело в том, что, сидя в столице, решить задачу подобного рода невозможно, и, к сожалению, ни в сенате, ни в консулате не нашлось никого, кто взялся бы выехать на место событий. Мы в военной коллегии очень рассчитывали на молодого Кая Друза Хорея. Но твой приятель неожиданно сказался больным. Простыл в ту самую ночь, когда ты угодил в темницу. Сенат объявил премию в триста денариев4141
  Денарий – крупная серебренная монета равная двум квинариям; на реверсе монеты изображались диаскуры на конях.


[Закрыть], чтобы подвигнуть кого-нибудь из молодых нобилей к исполнению долга. Но, как ты догадываешься, никто на это не купился. Воистину, ваше поколение – это поколение бездельников и тунеядцев, – Тит Красс сокрушенно покачал головой. – В пору было самому собираться в дорогу. И тут я вспомнил о тебе.

– Вы хотите отправить на границу меня? – заподозрил Марк неладное. – Отец, если я правильно понял ситуацию, там сейчас опасно.

Тит Красс вздохнул.

– Что поделаешь. Я знаю, что там, мягко говоря, не сладко, но кто-то же должен оставаться верным долгу! Я был счастлив объявить сенату и трем консулам, что мой сын, Марк Красс Ликиний готов, рискуя жизнью и пренебрегая тяготами походной жизни, взяться за дело, которое, как выяснилось, другим не по силам. Когда я объявил об этом, сенаторы все до одного поднялись с мест и рукоплескали добрых пять минут. Видел бы ты облегчение, которое снизошло на них.

– Ради того, чтобы сорвать аплодисменты, вы согласились послать меня на верную смерть? – возмутился Марк. – Вы даже не поинтересовались моим мнением!

– Ты сидел в тюрьме, – напомнил Тит Красс.

– Ну и что?

– К тому же я был уверен, что ты обрадуешься. Моего сына всегда увлекали приключения. Он, что ни день, обязательно вляпается в какую-нибудь историю. А тут такое! В самый раз для моего сына.

– Приключения приключениям рознь! – заметил Марк. – Мне бы сгодилось что-нибудь попроще.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – сенатора явно забавляла беседа. – К тому же там будет не так страшно, как может показаться. Я кое-что предпринял с этой целью. В экспедиции тебя будут сопровождать две турмы, составленные из опытных и проверенных в боях кавалеристов, и одна турма для поддержания связи с метрополией. Кроме того, в твое распоряжение будет предоставлена сумма в тысячу ауреусов.

– И вы думаете, что триста всадников сумеют кого-то защитить? Или надеетесь одурачить меня, побрякав золотом? – Марк посмотрел на отца с усмешкой. – Слов нет, тысяча ауреусов заманчивая сумма…

– Это целое состояние. Тебе никогда такое не нажить.

– Так оставьте себе, – предложил Марк. – А мне моя жизнь дороже. Вы сильно ошибались, рассчитывая купить меня задешево.

– Задешево? Я в твои годы и мечтать о таком не мог. Я бы согласился бы на сумму и втрое меньше и радовался бы даже сотне всадников под своим началом. Я бы смотрел на экспедицию, как на прекрасный шанс заявить о себе и, поверь мне, не упустил бы случая отличиться, – Тит Красс, наигравшись со стилем, отложил его в сторону. – Неужели ты не понимаешь, что поездка на границу может стать стартом твоей карьеры? Ведь ты же не так глуп, как хочешь показаться, и ты должен сознавать, что давно пришла пора взяться за ум и устраивать жизнь. Я же в этом деле выступаю твоим союзником. Я желаю помочь тебе встать на верную дорогу.

– Благодарю, – сквозь зубы процедил Марк Красс, когда отец закончил, – я тронут вашей заботой. Но почему-то мне кажется, что вы, как обычно, больше печетесь о себе и по привычке норовите вытащить каштаны из огня чужими руками.

– Безусловно, я не вполне бескорыстен. Но что плохого в том, что мои интересы совпадают с твоими? Мы в одной лодке, пойми это.

– Ошибаетесь, в этом деле я сам по себе, а точнее, я в сторонке. Другими словами, я остаюсь в Ромле и никуда не еду. А дураков для своей махинации ищите в другом месте.

– Марк, – Тит Красс в первый раз за долгое время обратился к сыну по имени, – ты, видимо, не представляешь всю сложность ситуации.

Тит Красс поднялся из-за стола и прошелся по кабинету.

– В ту злополучную ночь тебе здорово досталось. Тебя били, причем по голове, – он присел у камина и поковырял кочергой в огне. – Видимо по этой причине ты не сумел разобраться, что случилось. А случилось вот что, – Тит Красс вернулся к столу и зачитал с клочка пергамента. – Сгорел сад, вместе с ним павильон, склады с припасами, конюшня – семь лошадей пострадало, а две сгорели заживо, – и дом. Общая сумма нанесенного ущерба составила семьсот ауреусов, – Тит Красс отложил пергамент и посмотрел на сына. – Внушительная сумма, согласись, – он снова опустился в кресло и снова взялся за стиль. – Но хуже всего то, что дом принадлежал Клементу Фурину. Консул жутко разгневан. И главное, он не может понять, зачем ты это сделал. В самом деле, для чего тебе и твоему дружку понадобилось устраивать поджог? Клемент Фурин вам чем-то насолил?

Марк не удосужился ответить. Он мрачно смотрел на отца и хранил молчание.

– Впрочем, и это не важно, – продолжил Тит Красс. – Что бы вас ни побудило к столь безобразному и безответственному поступку, оно не в силах оправдать вас перед законом. Придется держать ответ. Закон, как говорится, строг, но справедлив.

– К чему вы клоните? Вам жалко возместить ущерб?

– Приятного мало, вечно покрывать твои проделки. Но я, согласен, сумел бы наскрести требуемую сумму. Да только дело в том, – Тит Красс выдержал драматическую паузу. – Дело в том, что вместе с домом сгорела и супруга Фурина. Женщина была немощна, едва передвигала ноги, а слуги в суматохе забыли о ней. Говорят, она жутко визжала, пока не захлебнулась дымом. Клемент Фурин, положим, только рад, что избавился от старой фурии, но это нисколько не меняет сути дела. На тебе и твоем приятеле – смерть. Его ждет крест, а тебя пожизненное заключение. И у тебя есть только одна возможность избежать наказания – принять мое предложение. Так что решай, сынок, что хуже: тюрьма или граница?

Марк был ошеломлен словами отца. Он готов был услышать, что угодно, но только не то, что он преступник, обвиняемый в убийстве. Теперь ему стало понятно, почему ни Кай, ни Халим не навестили его в тюрьме. Их просто не пустили к убийце супруги консула.

Марк пытался сообразить, как поступить, но под нетерпеливым взглядом отца это ему плохо удавалось. В его присутствии он всегда склонялся к отцовской точке зрения.

«Не смерти же я боюсь, на самом деле. Страшнее заточение. И конечно, неприятно очутиться в изгнании, вдали от цивилизованного мира, – признался он сам себе. – Но кто сказал, что в провинции обязательно должно быть плохо? Вон, Халим уверяет, что даже в их пустыне можно найти немало удовольствий. Возможно, что и там, на границе со Скифией отыщется достаточно хорошего. К черту! В конце концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать».

– Когда я должен выступать? – спросил он, не додумавшись ни до чего путного.

Тит Красс от избытка чувств заерзал в кресле.

– Я знал, что глупость не входит в число твоих пороков. Как ни крути ты Красс! – он отбросил стиль и удовлетворенно потер руки. – Так-так. Значит, решено, никаких сомнений? Замечательно! Мне остается ввести тебя в курс дела. Итак, твоя первейшая задача встретиться с вождями скифов и принять у них присягу. После этого тебе надо будет выделить им территории под заселение. Там много свободной земли, но могут возникнуть претензии со стороны местного населения. Так что тебе придется улаживать противоречия и возможные конфликты. Но ты справишься. В конце концов, всегда можно приструнить особо несговорчивых. Для этого тебе и выделяется три турмы. Главное помни, что из скифских войск надо создать надежный заслон на границе. Это первая часть задания. Второе, что тебе предстоит сделать: выяснить, кто вытеснил скифов из их степей. Необходимо выйти с ними на контакт и завести переговоры. Эта задача посложнее, и триста кавалеристов тебе мало чем помогут. Зато пригодится тысяча ауреусов. Не скупись, раздавай их щедрой рукой, главное сумей войти к варварам в доверие. Именно на эти нужды сенат и консулат выделяет столь значительную сумму. А если тебе удастся склонить их вождей на нашу сторону, считай, что ты превзошел все наши ожидания. Скифы всегда считалась непревзойденными кавалеристами, однако и на них нашлась сила. Да, – проговорил Тит Красс мечтательно, – это было бы совсем неплохо заручиться поддержкой тех, кто сумел справиться со скифами. Этих варваров можно было бы бросить против фризцев. Или завоевать с их помощью земли россоманов…

Марк прервал полет его фантазии.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Тит Красс вздохнул, возвращаясь к реальности.

– Задача, как я уже сказал, непростая. Ведь тебе придется вести переговоры с дикарями, чуждыми всякой культуры. Могут возникнуть эксцессы. Но ты должен относиться ко всем возможным неприятностям со спокойствием и расчетливостью. И не думать, что тебя бросают на произвол судьбы. Судьбу, конечно, не одурачишь – это известно, но тебе надо будет продержаться всего-то месяц-два, от силы три. За это время мы завершим формирование трех легионов и отправим их под твое начало. А три легиона ромлинской пехоты, – Тит Красс возвысил голос, как привык делать в сенате в кульминационный момент выступления, – это сила! Сила, с которой придется считаться всем без исключения. Я не оговорился, – он взял со стола свиток. – Все войска республики и гарнизоны, подчиненные ректорам городов на востоке переходят под твое начало. Вот мандат. Ты назначаешься проведитором республики на территориях, прилегающих к границе.

Марк принял из рук отца свиток тонкой телячьей кожи, развернул и ознакомился с его содержанием. Ему непривычно было видеть свое имя, выведенное черными чернилами, на документе, скрепленном гербовой печатью.

Он заткнул свиток за пояс и напомнил:

– Я все еще жду ответа.

– Когда выступать? – Тит Красс опять вздохнул, подумал. – Следовало бы еще вчера. Но я добился отсрочки до завтра. А сегодня тебе надо выполнить еще одно небольшое дельце.

– Не слишком ли много вы требуете?

– Поверь мне, на этот раз речь идет о сущем пустяке. Перед дорогой тебе необходимо навестить свою невесту.

Марк недовольно свел брови у переносицы, совсем, как отец.

– Старик Маврикий, конечно, не в восторге от тебя, и это неудивительно. Он очень любит свою дочь и желал бы видеть ее мужем более достойного человека. Но я поднажал на него. В конце концов, единобожец нуждается во мне не меньше, чем я в нем. Одним словом, я уладил дело, а тебе остается одно: предъявить себя в лучшем виде. Так что ты постарайся, отпрыск, прояви все свои таланты, удиви девицу. Юлия Маврикия ждет тебя к ужину.

– И далась вам эта Юлия. Черт бы ее побрал! – Марк бы сплюнул с досады и выразился покрепче, но отец не любил сквернословия и не позволял пачкать пол в своем кабинете. – До ужина я, значит, свободен?

– Увы. До ужина тебе необходимо посетить храм единобожцев.

– Это еще зачем?

– Тебе предстоит пройти обряд… не помню, как он у них называется. Одним словом, перед тем, как жениться, тебе придется отказаться от пантеона наших богов и избрать их единственного.

Марк посмотрел на отца самым недобрым взглядом.

– Похоже, вы решили поиметь меня во все дырки.

– Не я, – Тит Красс удрученно развел руками. – Таково требование твоего будущего тестя.

«А какого черта, – решился Марк. – Меня, считай, уже использовали по-всякому. Будь, что будет!»

– Тит Красс, – обратился он к отцу официальным тоном. – Я выполню все ваши требования. Но в обмен вы удовлетворите пару моих.

– Опять торг?

– Как ни крути, я Красс. Итак, я требую состояния свободного гражданина для Халима из рода Ессадов. Он верблюжатник, раб в бойцовском зале. Во-вторых, придется выпустить из тюрьмы Арье Гада.

– Какого еще гада?

– Гад – это фамилия. Он омеретянин. И еще, мне нужна лошадь из конюшни ипподрома. Ее кличка «Милашка».

– Перебор, – остановил отец сына. – Речь шла о двух требованиях, а это третье. Милашку ты выкупишь сам. Тебе полагается премия сената, вот с нее и потратишься. На эти же деньги ты снарядишься в дорогу. Должно хватить. А теперь поторопись, – Тит Красс отвернулся от сына и придвинул к себе новую дощечку с воском, давая этим понять, что разговор окончен. – У тебя осталось мало времени. Желаю всяческих успехов Марк Красс Ликиний.

глава XXIII
Заступница Ракел

Во всех священных книгах омеретян, а их великое множество, со скорбью говорится о родине, утерянной их предками. Если верить книгам, то земля эта была дарована им Богом. В этих же книгах написано, что за прошествием лет им достанется владычество над всем миром. Возможно, по этой причине омеретяне никогда не пытались вернуть себе то, чем владели предки. Зачем проливать кровь, идти на жертвы, если однажды этот ничтожный клочок суши на берегу Внутреннего моря без усилий и потерь сам отдастся в руки вместе со всем остальным миром. Но, если народ не предпринимает попыток добиться желанной цели и предпочитает выжидать, то это означает, что нет у него цели, а скорбь его – обман, потому как желанное, когда оно недоступно, хочется хотя бы чуточку приблизить. Выходит, не особенно нужна была омеретянам земля Обета. Никому, кроме заступницы Ракел. Ей взбрело в голову отвоевать у восточных румин Терзерум, и с этой целью она надоумила шаха Ануширвана, над которым обладала властью, направить дарийское войско к берегам Внутреннего моря.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Ракел стояла на коленях со склоненной головой в середине зала. Иона Ашер в пяти шагах возвышался над ней, одной рукой упершись в высокую спинку кресла, а взмахами другой сопровождая свои гневные рулады. Дядюшка же, как обычно, забился в угол. Зал был огромный, занимал чуть ли не пятую часть дворца, который Иона Ашер воздвиг для себя и назвал скромно «Приютом мудрости». Удивительно было, как дядя умудрялся в один миг очутиться в самом дальнем углу при первом же крике учителя.

– Ты кем себя возомнила? Матерью народа, нашей прародительницей? Я тебя всегда выделял, не скупился на похвалы, ценил тебя за красоту и усердие. Но ты женщина и должна помнить о своем месте. Решать, что нужно избранному народу могу только я, так как не ты, а я князь изгнанья!

Ракел хорошо знала своего учителя и помнила, что, когда Иона Ашер в гневе, лучше помолчать. Он был чванлив сверх меры, не терпел возражений и очень любил льстецов и подхалимов.

Вспышки гнева случались с Ионой Ашером нередко. Чаще всего после обеда. Старик страдал несварением желудка, но отказать себе в обильной и вкусной пище не мог. Страдая после всякой трапезы, он желал, чтобы вместе с ним страдали и другие, и набрасывался на всякого, кто подвернется под руку. В этот раз подвернулась Ракел.

– Ты женщина, грязное существо, которое раз в месяц становится рассадником заразы. Бог наделил женщину лоном, в котором мужчины находят для себя усладу. И сделал это с одной лишь целью: чтобы женщина, к которой мужчина при иных обстоятельствах не приблизился бы, всегда была привлекательной. Это с тем, чтобы народ плодился. Но женщины, по своей природной распущенности и глупости, решили, что дар божий – оружие, с помощью которого они возобладают над мужами. Они используют лоно, как приманку, и, заманив мужчин, пытаются внушать им свои дурные мысли. В этом вся их гнусная сущность. Тебе же была дана возможность подняться над своим порочным естеством, использовать свои прелести не для корыстных целей, а для общей пользы. Я дал свое согласие, чтобы ты взошла на ложе царя. Это великий грех – отдаваться мужчине, не связав себя с ним предварительно узами брака. Но я дал свое благословение и тем самым придал твоей связи с царем законный облик. Иными словами, я избавил тебя от греха. И сделал я это не для того, чтобы ты внушала царю всякие глупости, которыми забита твоя красивая головка, а внушала то, что нужно мне! И мне не нужно, чтобы дарийский царь направлял свое войско на край света. Мне нужно, чтобы войско оставалось здесь, в столице и оберегало нас от его подданных. А Терзерум… Да кому он нужен, этот бесплодный клочок земли?

Из угла донесся хриплый кашель дяди. Несчастный дядюшка никогда не обнаруживал себя и не покидал укрытия, покуда старик вдоволь не накричится. А тут, значит, раскашлялся. Дядя был неглупый человек и за долгие годы не хуже Ракел сумел изучить нрав старого спесивца. По тому, как Иона Ашер ленивой отмашкой сопроводил свою последнюю фразу, дядя угадал, что гневу пришел конец, и теперь начнутся нравоучения и нудные наставления.

– Ты должна понимать, девочка, что у каждого в этом мире есть свое предназначение. Одни рождены, чтобы ими управляли, а другие пришли в этот мир повелевать. Вот твой глупый дядя, который из угла, как собачонка косит на меня глаза, призван подчиняться, потому что предоставленный самому себе он по глупости и лени заварит такую кашу, что расхлебывать придется не одному ему, а всему народу.

Это был обычный прием Ионы Ашера. После криков и оскорблений он всегда переводил разговор на дядю, желая сказать, что все обстояло бы куда лучше и не потребовалось бы напрасной ругани, если бы олух царя небесного был хоть сколько-нибудь умен и проявлял хоть какое-нибудь усердия.

– А что такое повелевать? Это значит нести бремя ответственности за весь народ, это значит думать за других, потому как большинство людей, хотя и будут умней Мардуха, но тоже лишены способности разумно мыслить. И должен сказать, что бремя власти – тяжелая ноша. Она потяжелее будет, чем вьюк, который несет на себе верблюд. Я не верблюд, но я несу свою ношу с достоинством, не отказываюсь, не пытаюсь переложить на чужие плечи. И рассчитываю только на то, что, когда особо тяжко, кто-нибудь из вас меня поддержит. Не Мардух конечно. Рассчитывать на него – вершина наивности. Но вот ты, Ракел… На тебя, признаться, я рассчитывал. Именно для этого я, отказывая во внимании всем другим воспитанникам, пестовал тебя. Я был щедр с тобой, потому что надеялся, что в трудную минуту смогу опереться о тебя. Но, видимо, я ошибся. Видно, полагаться следует только на собственные силы.

Поток нравоучений иссяк, и Иона Ашер готов был принять покаянные речи. И, если не выступить сейчас, старик будет изливаться жалобами до поздней ночи.

– Рабе, вы не ошиблись, – сказала Ракел звонким, певучим голосом. – Вы смело можете рассчитывать на меня. Поверьте, впредь я не совершу ни одной ошибки. Я буду вашей надежной опорой до самой смерти.

– Это одни слова. А дела твои внушают другое, – капризно проговорил вредный старик. – Твоя последняя выходка убеждает в том, что ты меня ни во что не ставишь. Ты всегда была своевольна и подвержена гордыне. Еще в раннем детстве, когда сопливой девчонкой дядя привел тебя в мой бейт-сефер, я разглядел в тебе два этих порока. Но тогда я счел, что они пойдут во благо – помогут тебе быстрее других усвоить все наши священные книги. В этом я, прочем, не просчитался. Ты обогнала в учении всех своих сверстников, что меня очень радовало. Но ты, похоже, зазналась. Ты решила, что закончив бейт-сефер, познала всю премудрость жизни. Ты возомнила, что мудрей тебя нет никого на свете, что даже твой учитель ничто в сравнении с твоим великолепием и совершенством. В твоей полупустой головке утвердилась мысль, что ты можешь столкнуть его со своего пути, как старую рухлядь, и тебе за это ничего не будет.

Гневливый спесивец, похоже, собрался оседлать новую волну. Выслушивать еще полчаса утомительную ругань Ракел не желала. Она открыла было рот, чтобы возразить, но старик требовательным взмахом руки призвал к молчанию.

– Ты ошиблась, девочка. Я все еще чего-то стою. Я могу стереть тебя в порошок без всяких на то усилий. И не думай, что положение наложницы царя и звание заступницы народа тебе помогут. Мне достаточно отозвать свое благословение, и ты из заступницы превратишься в шлюху. Тебя станут называть не иначе, как «дарийская подстилка», и никто не встанет за тебя.

– О, рабе, – низким грудным голосом выдохнула Ракел, – как больно слышать эти слова.

– Помолчи.

Ракел не желала молчать.

– О, рабе, конечно, я заслужила их. Но прежде вы так часто хвалили меня. Не мудрено, что похвалы ваши вскружили мне голову, ведь нет ничего дороже добрых слов, слетевших с уст рабе Ионы Ашера.

Новая волна пронеслась мимо, и рабе Иона Ашер помахал ей ручкой.

– Я действительно поддалась гордыне. Но вы, рабе, открыли мне глаза, и я прозрела. Мне больно видеть то, как я разочаровала вас. И я теперь готова пойти на любую жертву, только бы вернуть ваше расположение.

Иона Ашер покачал головой. Потом вздохнул.

– Слишком много сил я вложил в тебя, слишком много… Говоришь, что готова на любую жертву? Для того, чтобы вернуть мое расположение, достаточно проявлять покорность и во всем следовать моим наставлениям. Если такая жертва тебя не пугает, подойди ко мне.

Ракел поднялась и приблизилась к трону Ионы Ашера. Старик холенной рукой схватил ее за подбородок, привлек к себе и поцеловал. Обычно на людях он целовал любимицу в лоб, но с дядей Мардухом он нисколько не считался, и потому обслюнявил губы.

– Подойди и ты, Мардухай, – обратился Иона Ашер к дяде, отпустив Ракел.

Дядя с опаской вышел из укрытия. Он всегда в ответ на обвинения начинал оправдываться. Вот и теперь, быстро шлепая сандалиями в направлении к Ионе Ашеру, он затараторил плаксивым голосом:

– Рабе, ну чем же, чем же я провинился? Я же говорил, что не надо отпускать Ракел во дворец. Я предупреждал, что это плохо кончится. Я предупреждал. Помните, помните. А теперь выходит, Мардух опять во всем виноват. А в чем моя вина? Что вы велели, то я и делал. Вы велели не путаться у Ракел под ногами, я и не путался. А теперь что-то пошло не так, и опять «Мардух, иди сюда». Вы, рабе, слишком часто меняете свои суждения: то не путайся у Ракел под ногами, то приглядывай за ней. А я за вашими мыслями не поспеваю.

– Ты глуп, Мардух, – остановил скороговорку дяди Иона Ашер. – Ты настолько глуп, что после твоей кончины я повелю сделать с тебя слепок и выставить на площади с подписью под ним «Монумент глупости».

– Не столько глуп, сколько нерасторопен, – подбираясь к креслу Ионы Ашера, заметил дядя, – что простительно, ведь я уже в годах. Но вы, рабе, в еще больших годах, и по сему, надо думать…

– Тебе не надо думать, Мардух! – прикрикнул Иона Ашер. – Ты не просто глуп, ты ужасающе глуп! Ты настолько глуп, что мне становится не по себе.

– Рабе…

– Не смей встревать!.. – гаркнул Иона Ашер, – Пока я не закончил мысль!

Но дядя встрял:

– Так и я не закончил. Я хотел сказать, что вы, как человек старшего возраста, должны помереть вперед меня, и по этой причине с монументом у вас ничего не выйдет.

Пока дядя говорил, Иона Ашер так на него смотрел, что казалось, старик собрался испепелить неугомонного дядю взглядом.

– Мардухай, мне следовало избавиться от тебя еще тогда, когда ты ходил в мой бейт-сефер. Ведь с самого начала было ясно, что ты так невыразимо глуп, что ждать от тебя чего-нибудь путного, еще большая глупость. Но в твоем саду произрастал цветок, на который я возлагал особые надежны. Я доверил тебе совсем не трудное дело: воспитывать девочку, пока она не войдет в возраст. Но ты, вместо того, чтобы заниматься воспитанием, каждый божий день напивался на те деньги, которые я передавал на содержание сиротки. Потом, когда Ракел подросла и поступила во дворец, я позволил тебе сопровождать ее и занять место советника, с тем чтобы ты советовал царю то, что я велю.

– Я и советовал, – сказал в свою защиту дядя.

– Молчи, Мардух! Ты, безмозглый пропойца, перевирал все мои слова, ты ставил с ног на голову все мои замыслы. Ты не справился даже с самым пустячным делом. Я велел тебе приглядывать за Ракел, чтобы она по молодости лет и излишней горячности не совершила невзначай оплошность.