Текст книги "Битвы зверей. Начало"

глава VIII
Свами Шарма Триведи Агнишатва

Хиндустанцы в большинстве своем держатся престранной религии. Она учит тому, что душа человека после смерти не отлетает в мир иной, как утверждается во всех других религиях, а остается на земле и поселяется в новое тело. Притом не обязательно в человеческое, а в какое угодно, скажем, в дерево, или, того хуже, в какую-нибудь отвратительную тварь вроде клопа или скорпиона. И выходит, если верить их учению, что нет отдельной человеческой души, а есть одна на всех. И эта единая душа является воплощением божественного начала, изначального пламени, из которого вышло все живое. Души – язычки большого костра, а жизни людей, животных и растений вроде угля или поленьев, питающих костер. Еще хиндустанцы верят, что душа в новой жизни поселяется в то тело, которое она заслужила в прежней. Скажем, прожил человек гадко, значит, возродится гадом, или другое: проработал, скажем, муравей, весь свой век усердно, не отлынивая, значит быть ему в новой жизни кем-нибудь получше, допустим, птахой или бабочкой, радующей взор. И это на наш взгляд имеет разумное начало, так как побуждает людей к достойной жизни. А еще есть среди хиндустанцев некие просветленные. Они почитают огонь и утверждают, что больше всего его в драконах. Так много, что он выходит из них дыханием, в своем натуральном виде. Цель просветленных – заполучить дракона.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Семья Свами принадлежала к высокой жреческой касте, и на это указывало его второе имя. Одним фактом рождением ему уготовано было служить в храме Кали, где с годами он имел полную возможность занять место верховного жреца – авторитет семьи способствовал бы этому. Но в еще большей мере тому же самому содействовали бы таланты Свами.

Ему не было и десяти лет, когда он изучил три основополагающие веды, за что и получил свое третье имя. Он знал наизусть упанишаду, и мог процитировать с любого места, куда ни ткни пальцем. Но что поистине было замечательным в Свами Шарма Триведи, так это умение выносить огонь и не бояться жара.

Впервые этот дар в нем был замечен в пятилетнем возрасте. Тогда Свами упал в очаг, и мать бросилась спасать его. В результате мать обожгла руки – они навсегда сделались уродливыми, а Свами отделался пустячными ожогами, да еще опалил волосы на голове, ресницы и брови.

С того самого дня отец и взялся за сына всерьез. Пригласил в дом знаменитого отшельника, знатока духовной гимнастики, и под его наставничеством за шесть лет необычайный задаток Свами развился в уникальную способность. Он научился входить в огонь и выходить из него невредимым, каким бы сильным ни был жар.

Для того, чтобы проделывать такое, необходима была тщательная и в некотором роде изощренная подготовка. Месяц требовалось сидеть на особой диете: есть, как можно больше острого и как можно меньше пить, а в два последних дня совершенно отказаться от напитков. И конечно, необходима была каждодневная и многочасовая медитация.

Второе чему обучился Свами под наставничеством отшельника – самому рождать огонь. Для этого фокуса главным было умение концентрировать агни. На священном языке вед агни– это огонь, дух, энергия первого и второго. Чтобы родить огонь, надо было уметь в нужное время освободиться от мыслей и забыть о чувствах, надо было на время разучиться видеть и слышать, и помнить только о кончиках пальцев. И тогда в какой-то миг вся огненная энергия, что есть, соберется в них, и из рук полыхнет жаром, будто из жерла вулкана.

Впервые свои способности Свами продемонстрировал прилюдно на похоронах одного бродяги. У того не было родни, чтобы достойно провести обряд освобождения атмана, и поэтому погребение проводилось за счет храма. Собрались только жрецы, и они с сомнением смотрели на мальчика, который взялся их чем-то удивить. Им пришлось прождать с четверть часа, и они начали проявлять нетерпение, когда вдруг от рук Свами вспыхнула солома, а от соломы огнем занялись дрова. Жрецы, в силу своих занятий привычные ко всякому, в тот день были в полном смысле ошеломлены. Они смотрели на Свами, на пламя, которое языками подбиралось к телу покойника, и не верили своим глазам. Но самое удивительное началось позже.

Поленницу для погребального костра нищих и неимущих собирают бедную. Костер на скудном топливе угасает прежде, чем тело успевает сгореть и превратиться в пепел. По сути, такой костер не может считаться погребальным, потому что атман освобождается для нового рождения только в жарком пламени. От недогоревшего тела избавляются, бросая в реку, чтобы рыбы доделали то, с чем не справился огонь. И это тоже плохо, так как чаще всего рыбы отказываются есть горелое мясо, и нетронутая плоть покойников разлагается и отравляет воду. От этого происходят болезни.

В тот день поленница была не только мала, но еще и собрана из сырых дров. Костер сжег саван, опалил растительность на теле бродяги и пошел на убыль. Тогда Свами к изумлению присутствующих взял и вошел в огонь. И тут же сырые дрова, охваченные его жаром, вспыхнули, как хворост, и пламя заплясало жадными языками.

Свами простоял в огне ровно столько, сколько требовалось, и вышел из него без одежды, без волос, ресниц и бровей, и без единого ожога. А от тела бродяги остался только пепел.

После этого Свами получил свое четвертое имя «Агнишатва», что значит «неопалимый» или «суть огня», и слава о нем разнеслась по всей стране. Посмотреть на него приезжали люди из самых отдаленных мест, а знатные и богатые горожане, к удовольствию отца, принялись приглашать Свами для проведения обрядов, в особенности погребальных.

Одним словом, Свами Шарма Триведи Агнишатва был необычным юношей и подавал большие надежды. Да что там, ему был уготован трон роскоши и славы. Но к удивленью многих и к разочарованию семьи он предпочел трону путь. Он избрал срединный путь просветленных. Кто это такие просветленные, и что это за путь?

Первым на кого нашло просветление, был Сидха Гама. Он происходил из касты царей, и его отец правил богатым княжеством на юге. До шестнадцати лет он рос во дворце и не знал о том, как живут простые люди. Дни Сидхи Гамы проходили в празднествах и развлечениях. Его окружали друзья, гораздые на выдумки, и подруги, готовые удовлетворить любую прихоть. Но однажды ему наскучила такая жизнь, и он тайком выбрался в город. То, что он увидел, поразило его до глубины души. Мир за пределами дворца оказался наполнен горестями и бедами. Впервые он увидел калек, больных, покрытых гнойными язвами, попрошаек, голодных детей, безобразных женщин. Он понял, что жизнь не так прекрасна, как он привык думать, и что дни большинства людей наполнены страданиями. Под глубоким впечатлением от увиденного он возвратился во дворец, где полным ходом шла обычная пирушка. Он безучастно наблюдал за весельем друзей и размышлял о бренности бытия. Глубокой ночью, когда пирующие угомонились, он поднялся и мучимый бессонницей принялся бродить по комнатам. Его друзья и подруги спали вповалку, прямо на полу, порой в собственной блевотине. У одной танцовщицы во сне изо рта стекала слюна. Безобразие этой картины подтолкнуло его к решению. Той же ночью он покинул родительский дом и стал скитальцем, каких немало было в те времена на землях Хинда.

Он начал заниматься аскетическими практиками под руководством просвещенных отшельников, а также дыхательными упражнениями, голодал, спал то на холодных камнях, то на углях, медитировал, месяцами жил в джунглях. Но спокойствия духа так и не обрел.

Однажды он медитировал под платаном, когда рядом остановилось двое музыкантов. Сидха Гама услышал, как один взялся поучать другого: «Для того, чтобы ситар выдавал мелодичные звуки, надо научиться правильно натягивать струны. Если натянуть слишком слабо, они будут болтаться, и ты не добудешь приятных звуков. А если перетянуть, струны не выдержат и лопнут». От этих слов Сидху Гаму словно молнией пронзило. Он понял всю ошибочность своей жизни. Он понял, что постоянно находился в двух крайностях: сначала жил в роскоши и праздности, потом предался суровой аскезе. А истина всегда была посередине. Так Сидха Гама стал просветленным, и так появилось учение о срединном пути.

С этим учением Свами Шарма познакомил один бродячий монах. Свами тогда только провел погребальный обряд и, устроившись под тенистым деревом, собрался перекусить свининой, которую получил в качестве платы от родни покойного. В эту самую минуту к нему подошел монах и спросил: не находит ли он несправедливым то, что одни объедаются, когда другие голодают?

– Боги создали людей непохожими друг на друга, и каждому уготовили свой путь, – ответил юный Свами. – Мне жаль голодных, но не отказываться же из-за этого от мяса, которое досталось мне по праву.

– Верно, – согласился монах. – Это было бы ошибкой. Но можно выбрать что-то среднее. Ты мог бы, допустим, поделиться. На этом блюде я вижу достаточно мяса, чтобы им наелись двое.

Свами ничего не оставалось, как пригласить монаха к своему столу, и тот за трапезой рассказал об учителе просветленных – Сидхе Гаме – и его необычайной жизни.

При этом монах был столь красноречив и излагал с таким воодушевлением, что слова его запали в сердце Свами. Монах сообщил, что направляется в город Ченнаи, правитель которого избрал срединный путь и оказывает поддержку просветленным.

Напоследок монах сказал еще одно:

– С каждым годом несправедливость мира будет все больше угнетать тебя. Настанет день, когда кусок не полезет в горло, когда прохладные одежды перестанут доставлять удобство, а прекрасные наложницы – радость. Тот, кто пользуется благами жизни – нищ душой, тот, кто лишен их, но жаждет – нищ вдвойне. Спокойствие обретает лишь тот, кто встает посередине. Жизнь устроена так, что благ в ней ровно столько, чтобы каждому хватило по куску. Если один забирает больше, то другой остается ни с чем.

– В этом ваше учение? – поинтересовался Свами Триведи. – Если так, то это примитивная проповедь преимуществ аскезы.

Монах ответил вопросом на вопрос:

– Что есть реинкарнация?

– Переселение бессмертной сущности, цепь перерождений.

– Верно, – согласился монах. – В Рик-веди сказано: «Кто его создал, тот его не ведает; он спрятан от того, кто его не видит, скрытый в лоне матери; родившийся многократно он пришел к страданиям». А в Яджур-веди говорится: «О бессмертная сущность, сверкающая подобно солнцу после кремации, смешавшись с огнем и землей для нового рождения и найдя прибежище в материнском чреве, ты рождаешься вновь. Как человек, снимая старые одежды, надевает новые, так и атман входит в новые тела, оставляя старые и бесполезные; но как утомительно это бесконечное переодевание!» Люди такими, какими мы привыкли их видеть, произошли от драконьего огня. Именно поэтому мы сжигаем отжившие тела с тем, чтобы освободить души для нового рождения, – монах указал на догорающий костер. – Опаленная душа не ведает покоя, следуя в бесконечность по пути перерождений, и тяготы мира обрекают ее на бесконечные страдания. Опалившись однажды драконьим огнем, душа человека побывала в волчьих и львиных шкурах, носила оперение орла, обзаводилась хвостом и гривой лошадиной, и вместе с одеянием зверей переняла звериные привычки. Прежде все звери и человек помещались в одном саду и довольствовались плодами деревьев. Потом, когда сад сгорел, душа человека, побывав в волчьих и львиных шкурах, приучилась к вкусу мяса, побывав в лошадином теле, полюбила простор, а, поносила орлиное оперение, и ей стало мало тверди земной и потребовалось небо. Человек сделался требовательным и жадным до всего. Стремясь испытать, как можно больше наслаждений мира, душа человека научилась рождаться вновь и вновь. А ведь сказано в Упанишадах, что мир подобен сну и по природе своей преходящ и иллюзорен, а пребывание в плену сансары – результат невежества и непонимания истинной сути вещей. После многих рождений душа, в конце концов, разочаруется в ограниченных и мимолетных наслаждениях и начнет поиск высших удовольствий, возможных только при наличии духовного опыта. Однако последнее является достоянием лишь немногих, а лучше сказать единиц. Приучить все человечество к духовной практике, как показал опыт, невозможно – люди слишком привязаны к иллюзорному миру. А поэтому нашими мыслителями был изобретен новый путь. Суть его сводится к следующему: чтобы душа человека вернулась к изначальному совершенству, надо чтобы ее во второй раз опалил драконий огонь!

Свами Шарма удивился.

– Но ведь это невыполнимо. Драконы давным-давно померли.

– Верно, померли, – опять согласился монах. – Скажи, где хранятся останки последнего дракона?

– Последний помер в Поднебесной.

– Дракон помер, но секрет его огня достался людям, живущим в той стране. Чтобы вернуть душу в прежнее гармоничное состояние, необходимо, чтобы она во второй раз опалилась драконьим огнем. А для этого надо добыть огонь или возродить драконов. И наши подвижники полагают, что легче всего добиться намеченных целей там, где погиб последний дракон и, где людям в наследство досталась часть его секретов. Иными словами, надо попасть в Поднебесную. Нашими подвижниками предпринималось несколько попыток найти дорогу в ту страну, но все без результата. Никто из тех, кто ушел на поиски драконьего огня и Поднебесной, назад не возвратился. Однако мы не отчаиваемся и верим, что однажды отыщем дорогу и добудем огонь. Надо только идти своим путем, который мы называем срединным. Кстати, срединным он называется еще и потому, что второе название Поднебесной, куда мы стремимся – Срединная равнина. Если хочешь, присоединяйся к нам. Нашему братству нужны образованные люди. К тому же, кому искать драконий огонь, если не Агнишатве, тому, кто по определению есть суть огня.

Того монаха звали Браговат Асора, и он умел обращать людей в свою веру. Свами Шарма Триведи, оставив прощальное письмо родителям и, покинув отчий дом, направился со странствующим монахом сначала в город Ченнаи, а оттуда, год спустя, пустился на поиски Срединной равнины и драконьего огня. Но дорога оказалась недолгой. Свами и его товарищи даже не успели выйти за пределы Хинда. Неведомый народ, оседлавший перевал в горах, захватил просветленных братьев и сделал их пленниками, чего прежде не случалось.

И еще, и это печальней всего, Свами Шарма Триведи утратил свой великий дар. Он разучился держать огонь и растратил большую часть агни. На первое недвусмысленно указывали волдыри на ладонях, а на второе – тот факт, что здесь в горах он познал, что такое холод. Он замерзал каждую ночь и с головы до пят покрывался гусиной кожей, чего прежде не бывало. Конечно, там, в низине не было и морозов, и не с чего было мерзнуть. Но разве огонь внутри Свами не должен был согревать его даже в самую лютую стужу? Снег под его ногами должен был бы превращаться в лужи и паром подниматься к небу, мерзлая земля оттаивать и покрываться травами в том месте, где он ступил. Но этого не происходило. Свами мерз, а это означало, что огонь внутри Свами Шармы Триведи угас или его осталось мало.

В этих проклятых горах он взял в привычку лязгать зубами по ночам, да так громко, что порою пробуждался из-за собственного шума. В этих горах он впервые увидел снег, увидел льдины, о которых прежде знал только по книгам. Здесь он отощал, оброс волосами и даже внешне перестал походить на Агнишатву.

Возможно, причина утраты дара заключалась в дурном питании? Ведь агни надо поддерживать, как всякий огонь подкармливается дровами. А что это за топливо – просяная болтушка, тем более, когда ее мало? Для жаркого огня нужен уголь, а для сильного агни – перец. Много перца! А где его взять? Свами не видел перца с того самого дня, как угодил в неволю.

И еще для агни нужна мокша. Чтобы огонь был жарким, в горн мехами подается воздух. А чтобы агни оставался сильным, а пуще того разрастался, необходимы медитация и мокша. Мокша для агни то же, что воздух для огня. А медитация, считай, те же меха. И откуда было взяться мокше, раздувающей агни, если не было мехов, подающих ее в горн? Свами не знал медитации ровно столько, сколько не видел перца.

Однако в чем бы ни была причина, факт оставался фактом – Свами Шарма Триведи утратил дар, и огня в нем осталось мало. Перестав быть Агнишатвой, он сделался обычным человеком.

– Слон плачет.

Голос девочки прозвучал неожиданно, невнятно, словно из другого мира. Невнятным напоминанием о ничтожной сущности бытия, неуловимым посланием из глубин космоса. Голос девочки едва коснулся слуха, но сотворил то, чего Свами жаждал больше всего – отвлек его от печальных мыслей.

Свами высунулся из-под днища повозки. В вышине над ним сыпал снег, и длинноногая девочка из поднебесья посылала ему призрачную, как лунный свет улыбку. В лунном сиянии колыхались пряди ее волос. И будто звезды в черном небе светились изумрудами глаза. Это зрелище было таким необычным, что Свами припомнилось словечко из словаря Браговата Асоры «Маха аватар»3232
  «Маха аватар» на языке вед означает «Велик Бог в своих воплощениях».


[Закрыть].

– Почему слон?

Девочка ответила вопросом на вопрос.

– Ты не видел слонов?

Свами мотнул головой.

– Видел? Ну, тогда ты должен знать, что у слона вместо носа хобот. Мне об этом один знающий человек рассказывал. Твой нос длинный как хобот. И еще ты плакал. Вот я и сказала, что слон плачет.

Дари девочки был не на много лучше, чем дари шада, так что Свами опять засомневался: правильно ли он понимает речь. Но, если правильно, то выходило, что девочка права – он плакал.

– Или ты обезьяна?

– С чего бы?

– Тот человек рассказывал и про обезьян. Он сказал, что обезьяны – вроде людей, только покрыты волосами с головы до ног. Ты волосат, – девочка хихикнула. – Только твои волосы не греют. Ты мерзнешь.

И опять девочка сказала правду! Свами не просто мерз, он умирал от холода. В вырезе его порванного красно-желтого хитона виднелась волосатая грудь, а из коротких рукавов торчали столь же волосатые руки (волосатость была у них в роду). Но под волосами кожа имела цвет индиго. От холода.

– У обезьян шерсть, а у людей волосы. Если бы я на самом деле обладал, как обезьяна шерстью, – заявил Свами, выбравшись из-под повозки, – то был бы только счастлив этим. Но у меня волосы… как у всех людей.

– На, получай.

Девочка стянула с плеч козлиную шкуру и бросила Свами. Он подобрал ее и спросил:

– Как тебя зовут?

Девочка не ответила. Развернулась и умчалась прочь.

Свами долго смотрел на то, как нелепо она вымахивала своими журавлиными ногами, растворяясь в ночи. И как на бегу колыхались ее волосы, отливая лунным светом.

Заворачиваясь в подаренную шкуру, Свами решил, что и среди дикарей попадаются отзывчивые души.

«Но как же она несуразна, – подумалось ему, – маха аватар! Как несправедливо с ней поступили боги».

В ту ночь впервые за два месяца Свами уснул в тепле.

На следующий день с утра пораньше, как и обещал шад, его люди покинули лагерь – все пешие воины и пленники. Сам шад, его дочь и двадцать всадников остались.

– Мы догоним вас в пути, – пообещала девочка, проводив Свами до дороги.

Она сунула ему кусок сыра и сказала при этом, что не любит козий. А Свами подумал: «Все-таки женщины и дети лучшие из людей. Они не так суровы, как мужчины».

Девочка долго стояла у дороги и провожала его взглядом. Смотрела вслед уходящему каравану, пока тот не скрылся за поворотом.

«Она, конечно, груба и неотесанна, – размышлял Свами, вышагивая за повозкой, к которой был привязан. – Но это только потому, что она живет среди своего народа, – Свами окинул взором окружающий ландшафт. – И еще потому, что кругом нее вот эти горы».

Свами никогда не видел таких суровых, мрачных мест. Высокие, неприступные утесы, заснеженные склоны, вершины, увенчанные сверкающими коронами ледников. И кругом из-под снега и льда выглядывают серые замшелые камни. И щебень на отсыпях, много щебня, так много, что под ним совсем не видно земли. И почти нет растительности. Деревья тут такая редкость, что на каждом взгляд останавливается, как на диковине. Одним словом, суровый и бесприютный край. И чем выше в горы, тем печальней и безжизненней делается пейзаж.

На второй день пути деревья вообще исчезли. Изредка еще попадались на глаза кустарники – в ложбинах, по берегам ручья. Да иногда трава зеленью чуть скрашивала вид, пробиваясь по низменностям сквозь камни.

В высокогорье сделалось еще холоднее. Снега стало больше. Он лежал в распадках тяжелыми сугробами, стянутый поверху ледяным настом. Ко всему прочему ветра обрели нешуточную силу. Они внезапными порывами налетали из ущелий и снежной крошкой ударяли в лицо. От их пронизывающих порывов не спасала и козья шкура.

Свами с тоской смотрел на двуглавую гору в вышине, сверкающую на солнце зеркалами ледников. Два ее заснеженных склона, сходясь внизу, образовывали проход. На карте Браговата Асоры он именовался «Гиндукуш». Он вел из Хинда в Согд. «Что нас ждет там, за перевалом? Неминуемая гибель? – спрашивал сам у себя Свами. – Они-то все, положим, сумеют выжить. У одних шкуры, у других шерстяные накидки. А как выжить мне там, в снежном плену? Как выжить мне, когда я утратил агни?». Пленники выглядели угрюмыми, но не было страха в их глазах. А воины вышагивали так бодро, будто вышли на прогулку.

Плетясь на привязи за повозкой, Свами смотрел на этих людей, и ему представлялось, что внутри них пусто, и нет у них души. Их лица не выражали никаких переживаний, и казалось, что они сделаны из камня. Эти люди редко когда смеялись и мало говорили. Перекинутся парой слов и снова замолкнут. Правда, они любили попеть. Да только песни их все больше напоминали завыванье ветра, и навевали тоску и тревогу. Еще эти люди любили перебранки и ссорились из-за всяких пустяков, к примеру, из-за дров, места у костра или из-за кости, выуженной из общего котла. И в целом создавалось впечатление, что они больше звери, нежели люди, хотя и называют сами себя «серами».

За два месяца, прислушиваясь к речи серов, Свами сумел выучить несколько их слов. Он знал, как по-ихнему будет солнце, и как по-серски называется вода. Они часто произносили слово «соз», отдавая приказы, и это означало «быстро!» Шад и девочка, переговариваясь друг с другом, называли его капа, и этим хотели сказать, что он колдун. А вот слов «слон» и «обезьяна» они не знали, девочка произносила то и другое по-дарийски. «Надо же какое прозвище выдумала дурацкое, – вспомнил о ней Свами и вздохнул. – Она, конечно, не особенно умна, но с ней сейчас было бы приятно. Хотя бы словом перекинулись. А то, глядишь, и угостила бы чем-нибудь опять. Она пообещала, что нагонит. Когда интересно?»

Шад, девочка и двадцать всадников нагнали отряд к полудню четвертого дня. Лошади под ними шли крупной рысью. От лошадей отлетала пена, и пар из ноздрей валил, как дым из печной трубы. Чувствовалось, что животные устали. Но вся кавалькада проскакала мимо, не сбавляя хода. Задержались только девочка и шад. Шад придержал лошадь у головы колонны. А девочка подъехала к Свами.

– Здравствуй, слон, – сказала она и, перегнувшись в седле, взялась распутывать ремни, которыми он был привязан к задку повозки. – Улыбнись и не вешай хобот, – она и сама улыбнулась, подавая пример. – Теперь все твои печали остались в прошлом.

– Меня освобождают? – не поверил Свами.

– Не совсем. Ты остаешься с нами. Отец тебе сам это разъяснит, – девочка глянула на шада.

Тот, закончив разговор со старшиной колонны, бросил команду «Соз!», потом развернулся к дочери и Свами и крикнул:

– Колдун, ты ездишь на верхах?

Свами Шарма, который никогда не садился на лошадь, в ответ мотнул головой.

– Придется начать!

Девочка покончила с узлами и подвинулась в седле.

– Прыгай.

Лошадь под ней была рослая, как и она сама – в холке не меньше дхануса – вороной масти, нервная – косила на Свами глазом и сопела.

– Ну же, – поторопила девочка.

А шад прикрикнул:

– У нас мало времени!

Свами ничего не оставалось, как подчиниться. Он вдел одну ногу в стремя, другой оттолкнулся от земли и запрыгнул в седло позади наездницы.

– Держись, – повелела та и огрела плеткой лошадь.

Вороная взяла с места галопом.

Свами впервые смотрел на мир с высоты коня. Пешие воины и пленники глядели на него снизу вверх и выглядели меньше, чем были на самом деле. «Вот почему у всадников всегда такой надменный и гордый вид, – подумалось Свами. – Легко привыкнуть к такому, когда на тебя взирают, задрав голову».

– Почему ты сразу не дал знать, кто ты на самом деле? – высказал шад порицание, когда вороная девочки поравнялись с его лошадью.

Голос у него был строгий, лицо суровое. Но Свами сообразил, что суровость – это маска. «Не важно, как звучит его голос, и какое у него лицо. Главное, какие у него глаза, – сказал себе Свами. – „Три корзины“ учат: все, что таится в голове, выдают глаза. У этого они умные. А с умным человеком, как утверждают знающие люди, можно сладить».

– Я бы рассказал, если б только знал, что вас интересует.

Шад хмыкнул.

– Меня интересует все. И в первую очередь люди высокого положения. Ты должен был назвать свое звание, чтобы я мог оказать тебе должное обхождение. Как мне было разгадать, кто ты есть, видя эдакого оборванца?

Свами счел нужным напомнить:

– Я сразу признался, что я монах.

– «Монах»? Что это такое?

– Капа, – разъяснила девочка.

– Я тебе кое-что расскажу, парень, – заявил шад, меняя тон, – а ты послушай. Когда человек затевает большое дело, то первое о чем ему следует позаботиться, так это о том, чтобы завести союзников. Причем искренних. А когда возможен искренний союз? – спросил шад и сам ответил. – Только тогда, когда совпадают интересы. Мой интерес закрепиться на этих землях. А чего желаешь ты?

Свами больше всего желал возвратиться домой, но не стал признаваться в этом.

– Все красные колдуны, я знаю, желают отыскать дорогу к фаунам. Верно?

Про «фаунов» Свами впервые слышал. Люди это или звери, а может быть какая-то серская святыня?

– И еще вы спите и видите то, как весь мир обратится в вашу веру. Угадал?

– Мы стремимся донести до человечества истинность нашего учения и указать цели срединного пути.

Шад недовольно поморщился.

– Ну что ты, как лиса хвостом виляешь, выражайся ясно. Скажи, ты хочешь, чтобы в Бактриане и в этой, как ее… Согдиане стояли ваши храмы? И побольше, чем ныне?

Свами нерешительно качнул головой.

– Это было бы неплохо.

– Неплохо, – шад крякнул. – Скажи «замечательно»!

– Это было бы настолько замечательно, – признался Свами, – что даже боязно мечтать.

– Красный монах, – заявил шад с торжественностью в голосе, – считай, что мы нашли друг друга! Мне нужны новые подданные в Согде, тебе и твоим товарищам – приверженцы. Наши интересы совпадают, и между нами может установиться искренний союз. Скажи для начала, в чем заключается смысл вашей религии? Только по-простому, без лишних слов.

Говорить на скаку о санатане-дхарме и карме было просто нелепо. Вряд ли этот малообразованный мужчина, который, как успел заметить Свами, всегда куда-то спешит, станет вникать в премудрости духовной практики и разбираться в различиях между тремя устремлениями: артхой, камой и мокшей. Поэтому Свами ограничился тем, что сказал:

– Смысл нашей религии заключается в том, чтобы приучить людей обходиться без излишеств. Мир только тогда обретет гармонию, проповедуем мы, когда люди научатся делиться.

– Делиться, говоришь. Но чем?

– Благами.

Шад ухмыльнулся.

– Богачей такому вряд ли научишь. Но ваше учение, без сомнения, понравится беднякам. А их в любой стране больше, чем богатых. В этой части ваша религия разумна. Хош-хош, – подбодрил шад. – С этим ясно. А теперь про огонь.

«Зачем ему это? Поговорить больше не о чем?»

– Вы, полагаю, хотите услышать об агни?

– Говори уже.

Свами вздохнул и начал:

– Огонь есть энергия и божественная сущность. Он разбросан малыми частями во всем сущем. Он в теле людей, зверей, растений. Тела приходят в негодность, отмирают, а бессмертная сущность всякий раз находит новое вместилище. И при этом всегда стремится вырваться из плена сансары и слиться частями в целое. И это мы называем пари-мокшей.

– Проще, проще! – потребовал шад.

Свами выразил искреннее недоумение:

– Куда уж проще?

– Я слышал, что у некоторых людей огня бывает больше. Как вы таких называете?

– Агнишатва.

– Агни… агни… – попробовал повторить шад. – Вот же слово заковыристое. А трудно стать этим самым – агни…

– шатвой.

– Во-во.

– Для этого требуется длительная практика, – признался Свами Шарма.

Шад поморщился, отчего шрам багровым рубцом наполз на щеку.

– Как это?

– В двух словах не объяснишь. В первую очередь это подразумевает медитацию.

– Трудно с тобой разговаривать, – признался шад. – Других я отлично понимаю, будь то бактрийцы или твои единоверцы. А вот тебя с трудом. Ну да ладно, об этом поговорим попозже. А сейчас я хочу познакомить тебя с сыном.

В эту минуту они нагнали конный отряд, и шад подозвал молодого воина, скакавшего в хвосте колоны. Когда он, откликнувшись на зов, подъехал к шаду, тот сообщил:

– Это мой наследник – тегин Рох Татори. Он вступил в тот возраст, когда пора обзаводиться семейством. Мы серы предпочитаем находить невест среди своих, но с ними у нас сейчас не густо. Так что для моего сына сделано исключение. За него сосватана дочь одного знатного бактрийца. Он примкнул к нам после Арахозии. Обычно за сватовством следует долгая возня, но, ввиду того, что впереди поход, и неизвестно, что кого ожидает в будущем, мы сочли нужным сыграть свадьбу немедля. Сватья и невеста прибудут в наш лагерь завтра утром. Так вот я хочу знать, сумеешь ли ты обставить свадьбу моего сына по всем вашим правилам, да так, чтобы комар носа не подточил?

– По всем нашим правилам? – переспросил Свами, не вполне уяснив, чего от него хотят.

Шад взялся разъяснить:

– Невеста и ее родня держатся бактрийской веры, это верно. А мы – своей. Однако свадьба, как всем известно, должна проводиться по тому обряду, какой принят стороной жениха. Мы серы чтим своих героев и духов предков. Но я, поразмыслив, пришел к выводу: там, где серы хотят построить новую Сероку, и вера должна быть новой. Из всех известных мне религий вера красных колдунов показалась мне самой подходящей. Так что я решил, что мы отныне будем держаться вашей веры – красных колдунов. Что ты на меня так смотришь?

– Вы желаете вступить в наше братство? – изумился Свами.

– А что, не подхожу?

Свами ответил так, чтобы не обидеть шада.

– Всякий подходит. Всякий, кто определил для себя срединный путь.

– Не знаю, что это за путь, и почему он срединный, – шад отмахнулся. – Да, это и не важно. Важно другое. Нас серов мало, а в Согде и Бактриане много тех, кто принял вашу веру. Выйдет великая сила, если собрать под одним знаменем всех ваших единоверцев. Под красно-желтым знаменем! У меня даже заготовлена для этого подходящая тряпица. Рох, – повелел он сыну, – покажи.