Текст книги "Битвы зверей. Начало"

– Так я приглядывал, – снова встрял дядя.

– Пошел вон, глупый Мардухай! – заорал Иона Ашер. Он выскочил из-за кресла и пинками погнал дядюшку из зала. – Неделю мне на глаза не показывайся! И девицу свою забери, проклятый олух!

Выскочив из зала и покинув дворец, Ракел долго и от души смеялась, вспоминая то, как один тучный старик пинками гонял худого, и как при этом один ругался, а другой причитал, вспоминая прародительницу Мерит.

Мужчины глупы, – лишний раз убедилась Ракел, усаживаясь рядом с дядей в паланкине. Один глупы и безобидны, как бедный дядя. Вторые глупы и строптивы, как Иона Ашер. А третьи глупы и наивны, как царь Ануширван. Но самое замечательное – все они при этом слепы и самонадеянны настолько, что не замечают собственной глупости.

Ракел с малолетства научилась с помощью нехитрых уловок управлять дядей. Позже, немного повзрослев, взялась за Иону Ашера. С этим пришлось сложней. Иону Ашера отличала подозрительность и смекалка, присущая торговцам. Но старый учитель был отпетый сладострастник, так что, в конце концов, удалось справиться и с ним. Трудней всего оказалось подчинить Ануширвана. Казалось бы, что может быть проще, как захватить в силки бесхитростную птаху. Для искусной охотницы – это пустяк. Но трудность заключалась в том, что бесхитростный, наивный шах совсем не понимал намеков. Язык заигрываний, который к пятнадцати годам усваивали все мужчины, для Ануширвана и в двадцать оставался непостижимой тайной. Он никак не отвечал на прикосновения, на чувственные вздохи и томные взгляды. Его оставлял равнодушным шелест юбок, покачивание бедер при ходьбе. А однажды, когда Ракел, с тем чтобы придать взгляду кошачье выраженье, пальцами оттянула к вискам уголки глаз и замерла в таком положении, он участливо спросил: «Голова болит?»

Ракел была на грани отчаяния, когда пожаловалась Ионе Ашеру: «Я уже не знаю, что предпринять. Он не поддается ни на какие уловки. Боюсь, я зря стараюсь». – «Думаешь, он из другого теста? – предположил Иона Ашер. – Слышал, он всюду водит с собой бачи, парнишку, с которым вырос». На что Ракел с досадой огрызнулась: «Да нет же. Какой еще бачи? Он, верно, из другого теста, да только из совсем, совсем другого. Он глух к зову плоти, будто бы аскет. Жаден до книг. Он мог бы забирать дядюшкины книги во дворец и читать их у себя, но он изо дня в день приходит в лавку и слушает то, как я рассказываю что-то из этих книг. Ничего не понимаю». И тут ее осенило. Все очень просто – шах приходит слушать, шаха манит голос. Шаха Ануширвана манит и завораживает голос Ракел!

От рождения Ракел достался густой и басовитый голос, с легкой хрипотцой. Но в бейт-сефере Ионы Ашера эту особенность сочли пороком и обучили ее птичьему пению. Когда Ракел поняла, в чем ее сила, она запела для Ануширвана и жаворонком, и перепелом, стала заливаться соловьиной трелью и ворковать, как голубка. А однажды, устав от долгого щебетания, она забылась и заговорила своим природным голосом. Низкий грудной звук, как далекий раскат грома вырвался из ее нутра и наполнил тесную комнату в дядюшкиной лачуге. Ракел опомнилась, но было поздно. Она прикрыла рот рукой и испуганно глянула на шаха. Тот был потрясен. Поднявшись со скамьи, он сделал шаг навстречу к девице, упал на одно колено, приник щекой к ее лону и прошептал: «Как ты прекрасна». Вот такие странные вещи случаются, когда имеешь дело с мужчинами. У всех у них свои причуды.

– Как я устал от всего этого, – со страдальческим вздохом проговорил дядя, заерзав на мягком ворсистом коврике паланкина. Он чуть пихнул племянницу локтем, чтобы привлечь внимание. – Дрязги, интриги, пересуды, мышиная возня. Похоже, этому никогда не придет конец. За что мне такое наказание?

Ракел отвернулась и заткнула уши. Она по опыту знала: раз уж дядюшка принялся бухтеть, то это надолго. Кроме того, ей требовалось обдумать свое положение. Ракел клятвенно заверила Иону Ашера, что откажется сама и переубедит царя Ануширвана от идеи похода к берегам Внутреннего моря. Но мало ли всякого разного она наобещала за всю свою жизнь? Она крайне редко выполняла обещанное.

Иона Ашер придерживался мнения, что война неоправданно дорогостоящее дело, тем более с Антико. Пограничные стычки с руминами – куда ни шло, это, можно сказать, уже обычай. А вот дальний поход с участием всех дарийских войск – истинное разорение. На эту безрассудную затею потребуется немало средств, как материальных, так и духовных. Прольется много крови. А народ в Дариане и без того озлоблен. Новые беды, которые обрушатся на головы огнепоклонников, последние не мудрствуя, свяжут с происками иноверцев. В стране вспыхнет восстание, и тогда их всех погонят поганой метлой, как это не раз случалось с избранным народом. «Мы здесь хорошо устроились, – говорил Иона Ашер. – Будем вести себя благоразумно и продержимся еще много сотен лет».

Иона Ашер, конечно, был во многом прав в своих рассуждениях. Большая война это прорва, в которой в один миг пропадает то, что копится многими годами. Большая война – это реки крови, это боль и отчаяние сотен и сотен осиротевших, разоренных, обескровленных людей. Но в то же время война – это огонь, воспламеняющий самые возвышенные чувства, первое из которых – радость победы. И нельзя забывать о военной добыче, которая есть возмещение затрат и потерь. Добыча – это награда за отвагу и доблесть. Во все времена люди уходили в далекие походы, чтобы добыть себе нечто большее. Конечно, для того чтобы война приносила прибыль, есть одно необходимое условие: война должна быть победоносной. Иона Ашер очень сильно сомневался в победе, а Ракел нисколечко. Иона Ашер просчитал все за и против и подвел итог: не будет ни победы, ни поражения, только разорение. А Ракел полагала, что война и бухгалтерия – две вещи несовместные. На войне все решает порыв и вера в победу. Ракел не просто верила, она твердо знала, что победа будет. Откуда она могла это знать? А неоткуда. Почему не допускала сомнений? А просто так. Не допускала и все! Она черпала знания и убежденность из сокровенного источника, который румины называют интуицией.

В отношении никчемности Терзерума и особой ценности Дарианы Иона Ашер также был во многом прав. В Дариане избранный народ зажил, с этим не поспоришь, встал на ноги, обогатился. А Терзерум проигрывал в сравнении даже с самой захудалой страной. Половину его территории занимала пустыня, а другая половина была завалена камнями. Там нельзя было развить ни земледелие, ни скотоводство. В обыденном, житейском смысле Терзерум не представлял никакой ценности. Но там, в пустыне, под спудом раскаленного песка хранились останки прародительницы Мерит. А все, что касалось Мерит, для избранного народа было выше обыденного, житейского понимания. Все, что имело отношение к Мерит, приобретало высшее, символическое значение, причем не для одних омеретян, а для всего человечества. Ведь кто такая была Мерит? Дракон, первым павший в первой звериной битве, которого очеловечила человеческая память. Ракел намеревалась после победы воздвигнуть над могилой Мерит самый роскошный храм. В нем верующие будут воскуривать фимиам и возносить хвалу щедрому лону прародительницы и милости Господа Бога.

Так что напрасно Иона Ашер заявил, что Терзерум никому не нужен. Нужен, еще как нужен. И в первую очередь Ракел. Кроме всех прочих причин имелась еще одна, чтобы отхватить восточный берег моря. Ракел с недавних пор сгорала от желания сделаться царицей. На корону Дарианы она, по понятным причинам, претендовать не могла – чтобы стать дарийской царицей, Ракел должна была прежде стать законной женой царя Ануширвана, а последнее не могло случиться в силу того, что ни один маг-огнепоклонник ни за что на свете не решится освятить проклятый огненным богом союз. А вот корону Терзерума добыть было вполне по силам. Для этого требовалось сначала отвоевать этот несчастный клочок земли, а заодно и весь восточный берег моря, а после устроить так, чтобы влюбленный Ануширван даровал ей новоявленное царство. Все очень просто.

Одним словом, было из-за чего ломать копья, было из-за чего пойти на риск. Ради заветной цели можно было и Иону Ашера подвинуть, а лучше всего столкнуть, раз уж он встал на ее пути. Как старую рухлядь, так он, кажется, выразился? Раз уж вредный старик сделался помехой, эту помеху необходимо устранить. Вопрос только – как? Этим и были заняты мысли на пути от княжеского дворца до царского.

Иона Ашер не соврал, сказав, что Ракел не следует уповать на положение царской наложницы и рассчитывать на царскую поддержку. Ануширван, который так или иначе потакал всем ее капризам, когда дело касалось казни, делался нерешительным и несговорчивым. Он все тянул, тянул, в надежде, что, в итоге долгих разбирательств, дело решится само собой. Но с Ионой Ашером доводить до разбирательств было неосмотрительно. Ее старый учитель слыл мастером подковерной борьбы. Он был самым ловким интриганом и непревзойденным крючкотворцем.

Иона Ашер не соврал и тогда, когда сказал, что избранный народ отвернется от своей заступницы по мановению его руки. Покуда все эти мелкие людишки лобызают руки прекрасной Ракел, с обожанием и подобострастием заглядывают ей в глаза. Но стоит только раввинам в доме Бога назвать Ракел потаскухой, как тут же эти подлые свиньи набросятся на нее с проклятиями.

К моменту, когда паланкин донес Ракел и дядю до царского дворца, она укрепилась во мнении, что рабе Иону Ашера необходимо устранить одним ударом, и что стилет да разбойничья пика лучшие средства для этого. Оставалось только подыскать умельцев, тех, кто лучше других владеет этими видами оружия.

Царь Ануширван поджидал ее во внутреннем дворике, в саду. Сидел на скамье в беседке, обвитой виноградной лозой, и любовался тем, как в просветах густой листвы солнечный луч весело разбивается на все цвета радуги.

– Как прошел разговор с учителем? – спросил Ануширван, когда Ракел, процокав каблучками по каменной дорожке, вошла под сень беседки.

– Разговор по существу не состоялся. Мой учитель без конца кричал, – Ракел устроилась на деревянном полу, в ногах Ануширвана. – Я устала.

– Твой учитель нравится мне все меньше и меньше.

– Днем с огнем не сыщешь того, кому нравится Иона Ашер.

Ануширван захватил ее волосы в ладонь и принялся струями пропускать сквозь пальцы.

– И твой дядя мне не нравится.

– Угу, – отозвалась Ракел.

– Но больше других мне не по душе – я сам.

Первую половину дня Ракел надоедал старый учитель, а вторую, похоже, будет изводить нытьем юный царь. Старик очень высоко себя ставил, он надоедливо выпячивал свою значимость, высокий сан и страшно собой гордился. А юный Ануширван наоборот, относился к себе с презрением и частенько занимался самоедством. Когда на него находила хандра, он спасался тем, что сам себя порочил.

– Я только начал самостоятельную жизнь, а уже успел совершить немало преступлений. Приказал убить собственного дядю. Предал друга. Попрал законы, нарушил обычаи, освященные веками. Я совершил столько всего ужасного, что теперь меня преследуют кошмары, и мучает бессонница. По ночам, когда ты так сладко спишь, я как сомнамбула брожу по аркадам дворца.

«Сомнамбулы не гремят дверьми и не надоедают вопросами: Ракел, ты спишь?»

– Мне нельзя было становиться царем. Я не подхожу для этого – слишком слаб. И было бы лучше родиться сыном книжника, чем сыном царя. Тогда бы я всю жизнь занимался книгами.

«Тебе бы это быстро надоело», – подумала Ракел, а вслух сказала:

– Ты не слаб, просто ты другой, из другого мира.

– Мир один, другого мы не знаем. И в этом мире правят убийцы и предатели. И я один из них.

– Ты не убийца и не предатель. Ты прекрасный царь, – проговорила Ракел, теряя терпение, – щедрый справедливый, великодушный. Ты сделал целый народ счастливым.

– Твой народ! – выпалил Ануширван, вдруг взбеленившись. – Я возвысил твой народ, а свой народ унизил! И все из-за тебя, вернее, из-за твоего дяди и учителя.

«Господи, какой зануда!»

– Я бы приказал убить и их: Иону Ашера и книжника Мардуха! Но боюсь, что после этого их призраки окончательно сведут меня с ума!

– Ну все! – воскликнула Ракел и вскочила на ноги. – Хватит причитать и давить на жалость! – она схватила Ануширвана за руки и содрала со скамьи. – Посмотри мне в глаза. Что ты видишь?

– Ты злишься, – проговорил Ануширван, мигом присмирев.

– Да, я злюсь. И злюсь оттого, что человек, у которого есть способности и средства вершить великие дела, сидит и стенает точно баба.

– Какие великие дела?

– Прекрати, прекрати! – взмолилась Ракел. – Ты знаешь какие.

– Ты о войне? – Ануширван замотал головой. – Но я не хочу войны. Я предпочитаю решать все вопросы мирно.

– Мирно не получится. Сначала нужна война.

– Прольется много крови.

– Да. Тебе придется выкупаться в море крови. Но только так ты сможешь заявить о себе. Только так ты сможешь заставить считаться с собой. Когда твое чело обхватит венец победителя, люди забудут, что когда-то ты приказал убить собственного дядю. А главное ты и сам забудешь. Тебе будет не до этого. Великие дела не оставляют время для досужих мыслей.

На Ануширвана было больно смотреть. Он выглядел жалко и униженно. Он странно повел головой и проговорил:

– Все это зыбко, не надежно.

– Ты забыл, забыл? – хриплым басом пророкотала Ракел. – Мир и благоденствие установятся только тогда, когда свершится предначертание. Мы с тобой читали об этом. Что написано в книге Дана Звулуна?

– «Рано или поздно, но повторится, – начал по памяти воспроизводить чужие слова Ануширван.– Три дракона сойдутся вместе. Случится это на Святой земле. И тогда из песков забьют ключи, пустыня покроется цветами, вырастут деревья, и место это станет райским садом». Но драконы… Откуда они возьмутся?

– Мы с тобой говорили и об этом. Забыл?

– Нет. Но мне не верится.

– Первый дракон – это ты. У тебя голова дракона. Второй – я. У меня лоно дракона. Когда ты оросишь его над могилой Мерит, родится третий. У него будут ум и сердце дракона. Он станет хозяином вселенной. Но чтобы это произошло, мы должны попасть на могилу Мерит.

– Да, я помню, ты говорила. Твой бог не даст нам дитя, покуда мы не возляжем на могиле вашей Мерит.

– И для этого у нас есть только одна возможность.

– Война.

– Так ты согласен? – Ракел встряхнула царя за плечи. – Начнем готовиться?

Ануширван обреченно вздохнул.

глава XXIY
Роксан

Трансоксонию с севера и востока окружали племена воинственных массагетов. Эти кочевники с детства были приучены к насилию и разбою, но враждуя между собой, они не помышляли о нападении на оседлые земли. Такое мирное сосуществование наблюдалось, в первую очередь, в силу покровительства, оказываемого Дарианой трансоксонским городам. Во вторую, по причине того, что кочевники, не производящие ничего кроме молока и мяса, нуждались в товарах, производимых на оседлых землях. Массагеты испытывали потребность в хлебе, овощах и фруктах, изделиях кузнецов, гончаров, ткачей и во многом другом. И надежней было добывать все это не войной, а путем обмена. Однако мир, державшийся веками, расстроился, когда в кочевьях массагетов появились пришлые люди.

Гэсер Татори. История от начала времен.

Буланый оказался страшным человеком. Роксан не могла понять, ради чего она связалась с ним. С самого начала было видно, что от такого лучше держаться подальше. В тот день он все улыбался, шутил, но обмануть ее не смог. Глаза его выдавали. Роксан все глядела в них – в такие маленькие, узкие, вытянутые к вискам – и не могла разглядеть ничего хорошего. Ледяные с синими прожилками белки и посередине карие с желтизной зрачки. Хищные глаза, как у камышовой кошки. Совершенно безжалостные.

Он ее купил своей дурацкой фразой: «Как приятно досадить хозяину, которого хочется убить». Она потом несколько ночей повторяла, прежде чем заснуть: «Как приятно досадить, когда нет возможности убить. Как приятно досадить… Как приятно…» Повторяла, повторяла и купилась. И тогда уж постаралась досадить, как следует.

Роксан стала передавать буланому все, что ей удавалось подслушать и подглядеть в доме своего хозяина. Кто к нему приходит в гости, о чем они болтают. Жамбо ее хвалил, но требовал большего. «Мне нужно подцепить шахриарту на крючок. Я видел пакостника, видел его лицо и убежден, что за ним должно быть что-то особенное, что-то особенно плохое. Раскрой мне это, саврасая». Он требовал настойчиво, жестко. Сверлил ее своими желтоватыми глазами и твердил: «Раскрой мне тайну, савраска».

И Роксан раскрыла. Не хотела, но выдала.

Когда Роксан поступила к шахриарте, ей исполнилось двенадцать лет. Хозяин, как новенькую, завел ее к себе в покои и начал расспрашивать, кто она и откуда. Как будто бы сам не знал.

Роксан предупреждали, что старики, прежде чем взять девочку, ведут беседы. Это с тем, чтобы успокоить новеньких. Роксан была подготовлена и дала на все исчерпывающие ответы. Сказала, что она сирота, воспитывалась в доме у тетки до девичьего совершеннолетия и обучена тому, как себя вести.

Роксан желала быстрее разделаться с тем, чего невозможно было избежать. Она все ждала, что ей предложат раздеться и лечь. Но хозяин тянул. Расспрашивать уже не о чем было, а он все не решался приступить. Потом взял с блюда крупную желто-красную сливу и целиком засунул в рот, так что щеки раздулись. Покатал ее во рту, надкусил, пошамкал стариковскими губами, и выпустил из уголков рта слюну, перемешанную с соком. А под конец вытянул губы трубочкой, будто собрался свистнуть, и выдавил в дырочку круглую сливовую кость.

«Любишь фрукты?» – спросил старик, сложив тонкогубый рот в неприятную ухмылку. Потом он распахнул халат и улегся на ватном тюфяке. – Угощайся. А косточку прибереги».

Шахриарта, не отрываясь, проследил, как девочка съела сливу, и когда косточка очутилась в ее ладони, перевернулся на бок, откинул полу халата и показал свой дряблый зад.

«Она ведь скользкая, верно? Ее нетрудно будет просунуть».

Роксан была готова ко многому, но не к такому.

«Ну же! – прикрикнул на нее пакостник. – Не зли меня!»

Когда закончился тот кошмар, шахриарта пригрозил:

«Знаешь, что бывает с болтливыми?»

«Им отрезают язык».

«Верно. А еще отдают в храм прислуживать собакам. Ими пользуются жрецы самого низменного состояния. И кормятся они тем, что остается от собак».

Всю ночь Роксан не могла заснуть. А на утро, не дожидаясь, когда ее призовут, сама явилась к хозяину.

«Чего тебе?»

Роксан молчала, не решалась заговорить. Только сверлила хозяина глазами.

«Язык отсох? Ну-ка покажи», – старик потянулся к ней рукой.

Роксан отскочила.

«Что?!»

«Не надо, – попросила девочка. – Не отдавайте меня жрецам».

Пакостный старик смерил ее надменным взглядом.

«Я буду делать все, что захотите. Только…»

«Только ты не любишь фрукты, – не дал ей договорить хозяин. – Я убедился в этом»

«Я не могу…»

«Убедился и в этом – ты ничего не можешь. Такая мне в покоях не нужна. Будешь черной девкой, как того заслуживаешь. Дура».

Роксан перевели на черную работу, но хозяин продолжил пользоваться ей. Только иначе. И не в покоях, а в подвале, который слуги называли «пыточной». Там Роксан за малейшую провинность в присутствии хозяина охаживали плетьми. Это зрелище доставляло шахриарте не меньшее наслаждение, чем косточка в заду.

Когда Роксан рассказала Жамбо об этом, он очень обрадовался.

«Это то, что я хотел услышать, – сказал он со счастливым видом. – Но ты меня ошеломила. Надо же какой изощренный способ. Никогда не слышал о таком». И рассмеялся. Роксан тогда сильно пожалела, что раскрылась Жамбо.

Уже на следующий день буланый заявился к шахриарте. Привратнику сказал, что он купец и хочет показать хозяину заморские товары.

Представ перед шахриартой, нагло ухмыльнулся. Не поклонился, не приветствовал подобающим образом, как это заведено в знатных домах.

«Ты что скалишься, подлец? – набросился на него шахриарта. – Показывай, что принес и проваливай».

«Я принес товар особенного свойства. Я не могу его показать. Но могу кое о чем поведать, и это только для твоих ушей, – ответил Жамбо. – Прикажи страже удалиться».

«Поведать?»

«Да, я пришел продать тебе твою же тайну. Ведь у тебя есть тайна?» – Жамбо стер с лица ухмылку. Сощурился так, что веки сложились в щелки. Глаз в них не видно стало. Только желтоватый холодный свет.

Под взглядом незнакомца шахриарта потерял кураж. Он отпустил стражу, как и повелел ему Жамбо.

«О чем ты болтаешь, чужестранец? О какой тайне?»

Жамбо перестал щуриться, распахнул глаза и всем своим видом выразил восторг.

«А ведь сразу не скажешь. Нет, видно, что ты прохвост. Но кто бы мог подумать, что такой проказник?»

Проказник закашлялся.

«Что, косточкой поперхнулся? – буланый хмыкнул. – Когда она выходит из задней дырки, ты тоже кашляешь или пускаешь ветры?»

Кашель шахриарты оборвался. У проказника вытянулось лицо, отвисла челюсть, и он заорал во весь голос:

«Это вранье!»

«Пусть так, – согласился буланый с улыбкой на устах. – Но какое забавное вранье. Очень многим будет интересно послушать про такое. А что скажет Турсан, узнав про косточку в заду?»

«Ты никому ничего не расскажешь! Я прикажу схватить тебя и вырвать твой поганый язык!»

«Это врядли, – Жамбо отвел полу халата и показал меч на боку. – Я воин в отличие от увальней в твоей страже. К тому же не один я владею тайной. Прежде чем прийти к тебе, я позаботился об этом. Но болтать лишнего никто не станет, если мы договоримся».

У шахриарты широко раскрылся рот. Он стал беззвучно хватать им воздух.

«Не части, – посоветовал Жамбо. – И лучше носом. Вдохни поглубже».

Шахриарта так и поступил. Вдохнул полной грудью, на некоторое время задержал дыхание, а как выпустил воздух, спросил чуть живым голосом, будто только-только разминулся со смертью:

«Чего ты хочешь?»

«Ты удивишься, но за свой товар я попрошу немного. Всего об одной услуге. Ты пообещаешь впредь во всем следовать моим советам. Следовать так, как хороший сын следует наставлениям отца».

Шахриарта уронил голову на грудь.

«Ну, не надо падать духом. Я не желаю славному Нанидату ничего плохого. Я хочу, чтобы он прожил сто лет и на радость горожанам оставался шахриартой. От моих советов ему будет только польза».

«Ох, – обреченно вздохнул Нанидат. – Кем ты ко мне подослан?»

«Провидением, которое проявляет заботу. Оно поручило мне дать тебе верный совет. Первым делом шахриарте Нанидату следует явиться в храм просветленных. Сначала одному, позже со всеми домочадцами и слугами. После этого ему понадобится сменить веру. Ведь это не сложно для Нанидата?»

Шахриарта уставился на Жамбо мертвыми глазами.

«Не сложно. Во вторую очередь ему придется одну из своих служанок, ту, которую зовут Роксан, перевести из черных девок в ключницы. Это затем, чтобы предоставить девушке доступ во все помещения. И, само собой, следует прекратить истязания. Нанидат может лупить кого угодно, но не ее».

Шахриарта ничего не сказал. Он продолжал смотреть на Жамбо пустыми безжизненными глазами.

«Надо же, какой впечатлительный оказался. Расстроился. Эй, проказник! Ничего не говори, просто качни головой, если ты согласен».

Шахриарта качнул.

Таким образом, жизнь Роксан вдруг переменилась. Ей выделили богатые покои, она стала получать деньги на расходы, и главное – ее оставили в покое. Нанидат после разговора с Жамбо перестал ее замечать. Смотрел сквозь нее, словно она бесплотна.

Роксан, можно сказать, ступила на светлую полосу. И ей бы радоваться и благодарить за это Жамбо, но радости не было, а благодарить хотелось меньше всего.

То, как буланый расправился с ее хозяином, произвело на Роксан сильное впечатление. С первого дня, как она попала в дом, ей казалось, что страшнее человека, чем Нанидат не может быть. Справиться с извергом самостоятельно девочка не могла и приучилась бессонными ночами к мысли, что однажды явится отважный витязь, избавит ее от страха и позора и заберет с собой. Он рисовался ей таким, каким был выписан у сочинителя Фирдауса, книга которого имелась в доме ее родителей. Витязь Рустам верхом на Громе. Прекрасный лицом, отважный сердцем. Блестящий шлем укрывает чело, длинное копье в одной руке, в другой – солнцеликий щит, и острый меч на боку.

В общем, мечтала девушка о прекрасном витязе, а явился буланый. Кривоногий, косоглазый, с огромной головой. От позора буланый ее избавил, а от страха – нет. Он внушил ей страх еще больший, чем тот, что жил в ней прежде.

«Так он расправляется со всеми. Легко, шутя и без всякого сомнения. Расправится и со мной, когда захочет».

Что интересно, на миниатюре в книге витязь Рустам был изображен победителем многорукого чудовища, у которого было совершенно безобразное лицо – круглое, как блюдо, с жидкой бороденкой, с маленькими, узкими глазами. Витязь Рустам копьем прижимал врага к земле, а свирепый Гром топтал копытами. Чудище при этом с ужасом и раскаянием взирало снизу вверх на своего победителя.

В девичьих мечтах Роксан представляла на месте поверженного врага своего хозяина. Ей было приятно представлять то, как ужас исказит холенное лицо старого пакостника. Но теперь, когда Жамбо расправился с шахриартой, девушка вдруг поняла, что лицом чудовище во всем походит на буланого. «Надо же», – подумалось ей.

Оставшись в доме шахриарты, Роксан стала служить новому хозяину, который представлялся теперь истинным чудовищем. Чудовище пока не делало ей ничего плохого, но необходимость являться каждый вечер к Жамбо с донесениями стало для Роксан невыносимой пыткой. Буланый пугал ее всем своим видом. Тем, как ухмыляется, ерничает, шутит без конца. Пугал и злил одновременно. Но больше другого ее злило его обращение «Савраска».

Она стала откладывать деньги из тех, что получала от шахриарты, в надежде, что когда-нибудь ей представится случай сбежать.

Накануне роковых событий, которые вновь изменили жизнь девушки, Жамбо стал часто и надолго отлучаться. Чаще всего выезжал в горы. И всякий раз возвращался чрезвычайно возбужденным и довольным. Судя по всему, его темные дела складывались наилучшим образом.

К тому времени Роксан сумела собрать достаточную сумму и удивлялась себе, почему все тянет. «Мне нужен знак, – призналась она. – Знамение. Потому как без божьей помощи я не справлюсь». И она получила знак, только не тот, на какой рассчитывала.

В тот день у Нанидата собрались гости, те, что чаще других наведывались к нему. Роксан командовала слугами, следила, чтобы вовремя подавались яства, убиралась грязная посуда, и когда необходимо, разгонялся опахалами спертый воздух.

Слуги первым делом подали фрукты, сладости и вина. Роксан, наблюдая за ними, встала в дверях, а заодно принялась подглядывать и за гостями.

– И чего мы нянькаемся? – визгливым голоском пожаловался тощий Вивисват, испив вина и закусив мягким, без семечек, инжиром. – Это нам даже не к лицу. Мы все уважаемые люди, а он кто? Выскочка, мальчишка.

– Он наделен властью, – напомнил хозяин дома.

– Что у него за власть? Сторожить границу? – Вивисват тонко хихикнул. – Ну и пусть сторожит, а в наши дела соваться нечего.

– Он царедворец.

– Бывший.

– Он друг царя Ануширвана.

– Все равно, – не согласился Вивисват, – церемониться с ним нет никакой нужды. Он заявился к нам с целым войском, чтобы выслужиться перед царем. Так надобно сразу поставить сопляка на место, чтобы знал, кто в Анахите истинный хозяин.

– Каким образом? – Жамбо отказался от предложенного вина и сам себе налил шербета.

Вивисват пожал плечами и потянулся за вторым инжиром.

– Если у нашего друга нет идей, я могу предложить свою, – гнусавым голосом сказал жирный Ашхатха. – Молокососа следует хорошенько выдрать.

– Выдрать? – Жамбо усмехнулся и покачал головой.

Ашхатха, уплетая огромный ломоть дыни, исподлобья глянул на Жамбо и проговорил с набитым ртом:

– Не годится?

За Жамбо ответил Самкерс:

– Розги с сардаром не помогут.

– А кто говорит про розги? Следует выдрать кнутом.

– Кнутом? – у Самкерса, в отличие от всех присутствующих, был весьма благообразный вид. Длинные до плеч намасленные волосы и ухоженная кудрявая бородка. Он бережно огладил эту самую бороду, прежде чем сказать. – Ваша идея, уважаемый Ашхатха, превосходна. В том смысле, что порка надоедливого юнца, несомненно, должна всех нас потешить. Но речь сейчас не о потехе. Речь о том, что юнец, как справедливо заметил наш хозяин, наделен определенной властью и к тому же царский выдвиженец, и его вмешательство может послужить помехой в намеченных нами делах.

Ашхатха доел дыню, бросил кожуру на стол и обтер о скатерть липкие от сока руки.

– Ну, тогда предлагаю – убить.

– Ваши идеи превосходят одна другую, – Самкерс провел рукою по бороде. – И кто выполнит это ответственное дело? Вы?

– Нет. Я не обладаю опытом и навыками. Но добрый Жамбо знает, как устраняются помехи.

– Что?

– Я хочу сказать, что у доброго Жамбо найдутся заплечных дел мастера и умелые дельцы по части кровопусканья.

Только жирный Ашхатха высказал предположение, как над столом нависла тишина. Вивисват, высматривая себе инжир помягче, замер с протянутой рукой. Нанидат смущенно закашлялся в кулак. Самкерс оставил в покое бороду и выжидающе уставился взором в пол. А Ашхатха, осознав, что помянул то, что не следовало поминать, нервно заерзал толстым задом на подушке, бросая исподтишка взгляды на своих сотрапезников.

– Убить, конечно, можно, – проговорил Жамбо после долгой паузы. – Для знающего человека это дело и впрямь не трудное.

Ашхатха облегченно вздохнул. Самкерс отодрал взгляд от пола и недоверчиво покосился на Жамбо. Нанидат перестал кашлять. Только Вивисват так и остался с протянутой рукой.

– Но стоит ли?

Все снова напряглись.

– Пока я не услышал против сардара ни одного серьезного обвинения, кроме того, что он юнец. Но за такое даже порка – неоправданное наказание. Достопочтенный Вивисват, – обратился Жамбо к тощему сладкоежке, – не можете подобрать то, что по зубам?

Вивисват ощерился и показал свой беззубый рот.

– Дайте, я вам помогу, – Жамбо выбрал с блюда смятый в лепешку, перезревший плод и протянул Вивисвату.

– Вы сама учтивость, – пропищал тот. – Это мне по деснам, – и снова ощерился.

– Челюсти, что я вам обещал, скоро прибудут из-за границы.

Вивисват изобразил радость на лице.

– Волчьи челюсти. С ними вы забудете о фруктах и вспомните о мясе. Наберете вес.

Ашхатха гоготнул.

Жамбо перевел взгляд на него.

– Вы со мной согласны?

– Насчет веса?

– Насчет порки.

Теперь хихикнул Вивисват.

– Я с вами, добрый Жамбо, почти всегда согласен. Ваши слова для меня, что заветы пророка.

– Тогда вы их ни во что не ставите.

Толстяк глупо заулыбался.

– Почему?