Текст книги "Битвы зверей. Начало"

– Прелестница, – сладострастно протянул Ашхатха, и взгляд его заплывших глаз сделался кошачьим.

– О-о-о, – застонал Вивисват и закатил глаза.

Праведный Самкерс ничем не выдал своих чувств, но и он не смог отвезти взгляд от девушки в необычном наряде.

– У доброго Жамбо все птички хороши, – промурлыкал Ашхатха.

– Но Меванча желанней всех, – простонал Вивисват.

– Однако, добрый Жамбо обещал эту птичку мне.

– Меванча признана лучшей певуньей и танцовщицей в нашем городе, – пояснил дарийцу праведный Самкерс.– Если у кого-то в доме встречают дорогого гостя, там всегда поет и пляшет Меванча.

– Совершенно верно, – согласился с праведником подлый сводник. – Достопочтенная Гаухар, прослышав о нашем госте, поручила мне передать славному дарийскому воину ее бесценный дар. На весь срок, что вы пожелаете остаться в Анахите, – обратился он к Коро Чубину, – прелестная Меванча передается в ваше полное распоряжение.

– О-о-о, – простонал Ашхатха.

– О-о-о, – вторя ему, заныл Вивисват.

Подыгрывая бубном, плясунья прошлась по трапезной и встала напротив Коро Чубина.

Тот с недоумением посмотрел, как девица с поклоном опустилась на колени. Потом он перевел взгляд на буланого, с него на Самкерса и остановил на шахриарте.

– Вы совершаете ошибку, ужасную ошибку, – сказал он дрогнувшим голосом. – С севера и востока надвигается беда. Большая, чем та, о которой мы с вами говорили. Сарматы ощутили ее первыми. Неизвестный воинственный народ согнал их с исконных земель. Не сегодня, так завтра они возьмутся за ваших соседей массагетов. И что вы будете делать, когда они разделаются с ними, что вы будете делать, когда враг вторгнется в Согдиану? Что вы будете делать без войска? Договариваться?

Шахриарта, на которого был устремлен взгляд Коро Чубина, развел руками.

– Придется. Ведь шахин-шаху не до нас. Его армия занята более важными делами.

– Не думаю, что вам удастся договориться с телегами и китаями.

– С кем?

– Кстати, откуда вы, Жамбо?

Буланый не ждал такого вопроса.

– О, – проговорил он, на секунду замешкавшись, – я и сам не знаю. Порой мне кажется, что я отовсюду, – заявил он с таинственным видом. – Часть меня принадлежит одной стране, другая часть – другой, и таким образом я есть принадлежность всего мира. Я человек без родины и без знамени.

– Наш друг Жамбо проповедник хиндустанской веры, – сообщил шахриарта, чтобы внести ясность.

– Он выражался фигурально, – добавил от себя Самкерс.

– В их учении есть представление о единстве мироздания и множественности жизней. Возможно, наш друг Жамбо хотел сказать…

Коро Чубин вскочил на ноги и буркнул себе под нос:

– Прощайте, – обернулся к сотнику и скомандовал. – Вставай!

– Вы покидаете нас? – спросил буланый.

На ходу застегивая пояс, дариец обогнул Жамбо и буркнул еще раз:

– Жаль, что не удалось договориться.

– И нам жаль.

Дариец и его спутник покинули трапезную и в дверях чуть не сшибли с ног Роксан. Она, всем своим видом выражая сочувствие, протянула юноше золоченный шлем. Дариец даже не глянул на нее, схватил шлем и стремглав бросился к выходу. За ним, криво улыбнувшись, проследовал сотник.

– Что будем делать? – спросил Ашхатха, когда за беглецами захлопнулась парадная дверь.

Жамбо не ответил.

– Мальчишка оказался никуда не годным. Размазня. Видели, как он жевал сопли? – Ашхатха ухмыльнулся. – Думаю, он не представляет опасности. Оставим его в живых?

– В живых? А разве он живой?

– О чем вы, достопочтенный Вивисват?

Тощий сластолюбец вожделенно разглядывал полуголую плясунью, которая после ухода Коро Чубина не знала, куда себя девать и пребывала в замешательстве.

– Человек, не умеющий ценить прекрасное, может ли считаться живым? – сластолюбец послал плясунье томный поцелуй. – Тот, кто не видит прелестей Меванчи, все равно что труп.

Плясунья улыбнулась старику и потянулась к столу.

– Прочь, – закричал на нее Жамбо. – Вон! – крикнул он музыкантам и танцовщицам.

Вся свора вертихвосток и бездельников бросилась к дверям.

Сластолюбец приуныл. Праведный Самкерс насторожился. Когда трапезная опустела, он проговорил вполголоса:

– Вопрос жизни и смерти сложный и весьма ответственный. Тут надобно все хорошенько взвесить.

Жамбо недовольно покосился на него.

– Хотя, возможно… – Самкерс не договорил и снова принялся теребить бороду.

После долгого молчания решился высказать мнение Нанидат.

– Сардара надо убрать с дороги.

– В смысле убить? – уточнил Самкерс.

– Сардар упрямец. Сопли он, может быть, и жевал, но с нами ни в чем не согласился. Он остался при своих убеждениях. Такие всегда опасны.

– Ну убить, так убить, – беспечно брякнул Ашхатха. – Что нам за это будет?

Теперь Жамбо скосил недовольный взгляд на толстяка.

– Поздно уже. Надо расходиться.

– И то правда, – поддакнул Вивисват. – Хозяину низкий поклон, а нам пора и честь знать.

Буланый, ни с кем не прощаясь, первым покинул трапезную. За ним потянулись другие.

Когда трапезная опустела, Роксан подошла к столу, присела на тюфяк, еще хранивший след дарийца, прикрыла глаза и мазок за мазком нарисовала в воображении образ сардара Коро Чубина. Он во всем напоминал рисунок витязя из книжки. Дариец был прекрасен собой, наделен силой и отвагой, обладал непреклонной волей. Но в одном он отличался от витязя Рустама. Он не проявлял участия к нуждам обиженных и слабых. Он нес бремя своих переживаний. И не было ему ни до кого никакого дела, в том числе и до Роксан. Он ее даже не заметил. И вот что еще… со всей очевидностью мечтательной девушке открылось, что больше, чем она в помощи и защите нуждается дариец. Черные тучи нависли над его головой. И кто-то должен разогнать эти тучи, тот, для кого жизнь сардара представляет ценность.

глава XXY
Тобас

Жуанская орда представлялась современникам непоколебимой державой. Но, как это часто случалось в истории, представление современников оказалось ложным. Не потребовалось даже одного удара, хватило демонстрации военной силы, чтобы орда Тобаса распалась розно. Вышла из хвойных лесов и буковых рощ Драконьей гряды копьеносная латная конница баландеров, показала миру златую волчью голову на алых полотнищах знамен, и былое величие Тобаса развеялось, как дым. Поданные и слуги один за другим покинули незадачливого хогна, и степь легла к ногам нового властителя – Теймура-хогана, принявшего титул «Быстрый и Смелый». А позже и союзники отказали в дружбе Тобасу. И первой, как всегда, была У Мина.

Гэсер Татори. История от начала времен.

«Не торопись, Теймур, прежде хорошо подумай. Власть предержащему должно проявлять дальновидность и осмотрительность, – наушничал зловредный старик. – И еще вырви жалость из сердца, не бойся быть жестоким. Жалость в твоем положении – роскошь, а жестокость – необходимость. Если ты сейчас оставишь подлеца в живых, впоследствии горько пожалеешь об этом. Ты еще молод и многого не знаешь, и мир тебе видится в розовом цвете. Но это не так, и с этим не поспоришь».

А Теймур и не спорил. Слушал, молча, и наматывал на ус.

«Меня называют Мудрым. Это потому, что моему взору открыто то, что от других сокрыто завесой тайны. Обойди всю степь, перевали через горы, по Тележным следам пересеки пустыню, но ни где ты не найдешь человека, более образованного чем я. Всякий властитель возрадовался бы и вознес хвалу Вечному небу, получи он в советники меня. Но я служу тебе и битый час твержу одно и тоже: не торопись, прежде хорошо подумай, взвесь все, как следует, Теймур».

На самом деле мудрейший из мудрых битый час твердил о другом. О том, что он пять лет обучался у фаунов, закончил академию и получил императорский диплом, которого якобы за всю историю удостоились только трое. Будто бы в молодые годы мудрейшего из мудрых высоко ценил сам… какой-то там фаунский ученый и позволял ему пользоваться своим книгохранилищем. Будто бы книг в том хранилище было видимо не видимо, и мудрейший из мудрых прочитал все до единой!

Нашел чем хвалиться.

«Я пестовал тебя с самого рождения, – настойчиво твердил старикан. – Я дал тебе знание и привил благоразумие. Так не посрами меня и вынеси верное решение. Что ты улыбаешься?»

А Перевертыш и вправду улыбался. Причем улыбался уже давно. Слушал занудливого старикашку, кивал головой и тихо улыбался в рыжеватые усы, что завелись у него после последнего полнолуния. Но ученый болтун, увлеченный собственными словами, заметил это только теперь.

«Разве я сказал что-то смешное?»

«Нет, – Перевертыш оскалился во весь рот. – Просто я вспомнил былое. Помнишь, как ты учил меня снимать маски с притворщиков. Ты рисовал на овчинных кожах лики и заставлял меня распознавать по ним лживые ужимки».

«Ну, было такое», – подтвердил старик.

«Ты говорил, что, если кто при разговоре теребит нос, тот лжец. Ты говорил, что если человек улыбается искренне, то взор его распахнут. Но если он, улыбаясь, прячет глаза под веками и хоть немного щурится, значит, он желает ввести в заблуждение. Помнишь?»

«Да. Это тайное знание фаунских ученых. Наделенный им всегда распознает лжецов и заговорщиков. Это весьма полезно для правителя, и в этом нет ничего смешного».

«Да, да, – согласился Теймур. – Но помнишь еще, как однажды с кожи потекла краска».

«Помню. Кожа была сырой».

«Ты рисовал улыбку, но краска потекла, и получалось, что губы смотрят вниз. Ты тогда рассердился, замахал кистью и перепачкал всю шкуру, – Перевертыш хохотнул. – Но самое смешное началось потом, – поведал он Рябому и Вислоусому, которые находились тут же. – Учитель так сильно осерчал, что содрал с жерди шкуру и принялся углем малевать на новом выбеленном войлоке. Нарисовал рожу и говорит: „Видишь, улыбка до ушей. Так натужно улыбаются только притворщики. Улыбнись. Покажи мне ужимку самого заядлого притворщика“. И тут к нам подбегает мать. „Я тебе сейчас улыбнусь, – говорит, – так улыбнусь, что век будешь помнить!“ И давай хлестать моего учителя мокрой тряпкой».

«Мокрой тряпкой?» – удивился вислоусый.

«Мать в ручье полоскала белье и все поглядывала на нас. А как увидела, что стало с новой юртой, примчалась и давай махать тем, что в руке оказалось».

«Мокрой тряпкой, – заметил Рябой и хмыкнул, – больно. Но поделом».

«А то. Мать три месяца готовила войлок для новой юрты. А тут, видит, углем его изрисовали. Как она ругалась!»

«Ее можно понять».

«Как хлестала! Мать, значит, тряпкой орудует, а учитель уворачивается и кричит: „Уймись, женщина! Веди себя прилично“. А мать ему: „Выходит, ты не видел неприличных. Так я покажу“. Бросила тряпку и схватилась за палку».

«Женщины слишком привязаны к вещам, – высказался старик, пытаясь сохранить достоинство, – и пекутся о всякой ерунде».

«А палкой-то больнее», – сказал вислоусый, не обращая внимания на старика.

«Еще бы. Я вздумал вступиться за учителя, так и мне от матери досталось».

«И никто не попробовал остановить побоище?» – поинтересовался Рябой.

«Не-е. Сбежались соседи, но никто не решился полезть матери под горячую руку. Она угомонилась только тогда, когда позвали деда».

«Твой дед мудрый человек», – проговорил старик, все еще сохраняя важный вид.

«Да, учитель. Но и он не стал перечить матери, когда она заставила нас отмывать испачканный тобою войлок. Мы провозились до самых сумерек, – сообщил Перевертыш своим товарищам. – И учитель тогда сказал: «Видишь, как бывает, когда в расчет не принимаются детали».

«Какие детали?»

«Вот и я тогда не понял. Спросил учителя, и он объяснил: «Уголь, как выяснилось, въедлив и слишком дружен с войлоком. Не откажись я от краски, мы бы уже давно покончили с проклятым делом. Ты бы спал, а я попивал кумыс. Впредь надо помнить, что уголь въедлив». Теперь понятно?

«Теперь понятно, – подтвердил Рябой. – Уголь въедлив».

«И дружен с войлоком», – добавил вислоусый.

И оба загоготали, не стесняясь старика.

«Видишь, учитель, – обратился Перевертыш к последнему, – какой дар в тебе таится. Двое надрывают животы. А у третьего, – Теймур указал на Тобаса, – поднялось настроение. Ты, как никто, умеешь развеселить, и только притворяешься серьезным».

«А вот ты даже притвориться не хочешь, – сказал старик, сделавшись пунцовым. – Вижу, что сегодня ты не настроен на серьезный лад. Что ж резвись. Но утром, – злой старик откинул полог юрты, – я жду от тебя решения. И очень надеюсь, что оно будет взвешенным».

Старик ушел, и Перевертыш вздохнул, проводив его взглядом. Он дождался, когда Рябой и вислоусый затихнут, и тогда поднял глаза на Тобаса.

«Ты слышал?»

Тобас не ответил.

«Мудрый Юкук к утру ждет от меня решения».

«Жизнь или смерть», – брякнул вислоусый.

Теймур помолчал, налил себе чай из запасов Тобаса.

«Неужто он на самом деле так полезен, как говорят? На вкус не очень. Хочешь?».

Тобасу очень хотелось прокатить по небу глоток освежающего чая, но он мотнул головой.

«Мудрый Юкук призывает меня к благоразумию и осмотрительности. А я в делах полагаюсь на совесть. И совесть давно внушила мне: нельзя лишать жизни будущего тестя. Это грешно, и это отравит жизнь моей невесте, – Перевертыш допил чай. – Так что решение я вынес. И теперь хочу услышать твое слово».

Тобас молчал. Смотрел в раздвинутые колени на черный войлок, на то, как, продираясь через ворс, карабкается по гребню мурашек.

«Ты на меня обижен?»

Тобас оторвал взгляд от пола, печально посмотрел на Теймура и сказал:

«Я дивлюсь тебе».

Теймур в ответ вздохнул.

«Ты совсем не переменился».

«Разве?»

«Я не про наружность. Если не считать, что ты вымахал под потолок и раздался в плечах в четыре раза, ты остался таким, как прежде. Такой же чудной, как в день знакомства».

«Чудной? – повторил Теймур. – Так меня еще не называли».

«Да, чудной. Во всем чудной. Вот я и дивлюсь тебе».

Перевертыш поморщился, чуть прикусил губу.

«Может, выпьешь», – предложил он, снова наполнив чашу.

«Ты потчуешь меня моим же чаем. Разве не чудно все это? Все, что случилось с нами?»

Теймур опустил чашу перед Тобасом.

«Как такое могло произойти?» – спросил Тобас.

«Это должно было произойти».

«Ты был мне вместо сына. Я искренне любил тебя».

Теймур посмотрел на Тобаса сквозь прищур – снова оценивал его.

«Скажи, ты с самого начала меня ни во что не ставил? С самого начала вынашивал замыслы против меня?»

«Я с самого начала чувствовал твою заботу, – ответил Теймур, перестав щуриться, – твою привязанность ко мне. Я и сам к тебе привязался. Именно поэтому ты все еще жив. Я понимаю, что для любви не осталось места. Возможно, и для уважения. Но мы можем соблюсти приличия».

«Приличия? Так совесть твоя велит?»

«Мы можем соблюсти приличия, чтобы избежать вражды. Мне не нужен враг в лице Тобаса. А Тобасу не нужен враг в моем лице. Я стану худшим его врагом».

«Приличия были бы соблюдены, если бы ты не восстал против меня. Зачем ты это сделал, Теймур? Ради власти? Но ты получил бы всю ее без остатка, женившись на Асель. Воистину, так бы вышло куда приличней».

«Нет, Тобас, – возразил Теймур, – тут ты врешь. Не восстань я, ты бы уступил мне только долю власти, большую часть оставил бы себе. Так ведь?»

«Да я бы с великой радостью избавился от утомительного бремени! Ты представить себе не можешь, что за ноша – власть! Я дождаться не мог того часа, когда передам тебе бразды правления. Правь, Теймур, – так сказал бы я после свадьбы, – и предоставь старику покой».

«Вижу, что ты врешь не мне, а самому себе. У тебя, Тобас, был свой порядок. Ты его создавал годами. И не позволил бы мне нарушать его. Признайся в этом».

«Хватать генералов моих союзников? И разорять их крепости? Этого я точно не позволил бы».

«О чем и речь. Так что покончим с досужей трескотней. И перейдем к насущному, – Теймур потер лоб. – Ты отдашь за меня Асель?»

Тобас ухмыльнулся.

«Если не отдам, ты возьмешь ее сам».

«Я же сказал, что хочу соблюсти приличия, – Теймур, похоже, терял терпение. – Последние приличия, которые мы еще не нарушили. Мне надо, чтобы мою невесту под белый войлок подвел отец. Ты готов к этому?»

«А если не готов?»

Перевертыш с досадой посмотрел на Тобаса.

«Ты убьешь меня?»

«Нет».

«Отпустишь?»

«Тебя убьет Чоло. Или Змеиный след».

Рябой и вислоусый кивнули головой в знак согласия.

Тобас, по-прежнему ухмыляясь, поднял остывшую чашу.

«Я подведу Асель под белый войлок. Давно об этом мечтал».

Так пообещал Тобас. А что ему еще оставалось? Дочь-то его, красавица, по уши влюбилась в подлеца, влюбилась так, что тошно вспоминать об этом. «Папочка, – закричала глупая девица, когда Тобас, вернувшись с берегов Змеиного озера, весь в дорожной пыли, ворвался в юрту, – Теймур рассказал мне обо всем». Тобас готов был придушить подлеца, который, как ни в чем ни бывало, сидел на сложенном вдвое войлоке за его столом, без всякой застенчивости пил из его пиалы и глядел на него невинными глазами. «Что ты делаешь в юрте наедине с мужчиной?» – набросился Тобас на дочь. «Но это же Теймур, – ответила глупышка. – Ты его не узнал?» Узнать в высоченном, плечистом богатыре паренька, который месяцем раньше покинул ставку, было трудно. Но въедливый прищур никуда не делся. И наглая ухмылка тоже.

«Он переменился, правда?»

«Выйди», – потребовал Тобас.

«Ну, папочка…»

«Вон!»

Дочь выскочила из юрты и уже из-за полога пропищала: «Папочка, умоляю, не ссорься с Теймуром!»

А ведь действительно умоляла. Тобас никогда не слышал, чтобы у его красавицы Асель так дрожал голос. Тонко, пронзительно, будто спущенная тетива лука. Такая дрожь способна взволновать любого. А Тобас и так был до крайности взволнован.

«Желаешь с дороги чаю?» – предложил подлец.

«Чего я действительно желаю, – ответил Тобас, бросив на Перевертыша злобный взгляд, – так это изрубить тебя на мелкие кусочки».

«Вызываешь на поединок?»

«Нет!»

Перевертыш поднялся на ноги, во весь свой исполинский рост. Тобас, не желая того, поразился его могучему сложению.

«Вижу, разговор у нас с тобой не выйдет, – сказал богатырь, застегивая широкий ремень с мечом и кинжалом. – Так выйдем к людям, Тобас».

Дорогой Тобас не раз представлял, как свалит паренька сокрушительным ударом, приставит сапог к горлу и заставит молить о пощаде. Но в мечтах представлялся паренек, а сейчас, подпирая головой свод юрты, возвышался над ним великан. Как такого свалишь? Едва кулаком до лица его достанешь.

Великан вышел из юрты, и Тобас последовал за ним.

У входа караулил вислоусый Чоло с десятком всадников. Под холмом, на вершине которого стояла юрта Тобаса, поджидал Рябой с двухтысячным отрядом. Дальше, за кругом юрт, занимаемых темниками и тысячниками, выстроилось все войско перевертышей. В тысячных колонах, разбитых на сотни, под волчьеглавыми хоругвями. А впереди войска на чалом жеребце сидел вредный старик с жидкой фаунской бородкой, и его окружала горстка вестовых и есаулов. И все в чешуйчатой кольчуге, такой, какая используется фаунами, и черной пластинчатой броне поверх нее. И что интересно, лошади перевертышей также были защищены нагрудными пластинами.

«Не считая чая и сладостей, я твоего не тронул, – сказал Теймур, предоставив Тобасу полную возможность полюбоваться своим войском. – Ты можешь вернуть себе свое, решившись на схватку. Но стоит ли?»

Перевертышей в строю было три тумена, и еще две тысячи под началом Рябого под холмом. Ветеранов Тобаса, что расположились под противоположенным склоном холма, насчитывалось больше. К тому же кое-кто из Серой стаи пожелал остаться с Тобасом. Так что у него под рукой имелось примерно сорок тысяч. И, главное, ветераны были испытанными, закаленными в боях бойцами, а перевертыши, в большинстве своем, не имели никакого опыта. Подобно своему предводителю они только-только принимались за ратный труд.

Так что стоило попробовать. Но Теймур предложил Тобасу другое:

«Прольется много крови. И она ляжет на нас пятном. Я не желаю такого. Предлагаю прибегнуть к старинному обычаю. Пусть спор за нас решат поединщики. Чья возьмет – тому почет, кто проиграет – сложит оружие и удалится восвояси».

Перевертыш взмахнул рукой, и на его зов на холм взлетел богатырь, во всем повторяющий своего повелителя. Он был такой огромный, что даже рослая широкогрудая лошадь под ним казалась клячей.

«Это мой представитель, – сказал Теймур. – Предъяви своего и выбери оружие».

У Тобаса имелся умелый боец. Размерами он уступал поединщику Теймура, но зато по части опыта и боевой сноровки, без сомнений, был куда сильнее. Не особенно крупному, но умелому бойцу против превосходящего противника предпочтительней орудовать мечом, так как на копьях исход поединка по большей части решает сила.

Тобас вызвал своего бойца и выбрал оружием меч.

Поединщики встали на ровном месте под холмом и по сигналу, озвученному ударом булавы в щит, сошлись.

В первой сшибке противники никак себя не показали. Оба осторожничали. Помахали клинками в воздухе, потоптались, притираясь друг к дружке, и разошлись. Зато со второго раза схватились всерьез. С лязгом скрестили мечи и, налегая друг на друга, дали на месте круг. Перевертыш был крупнее и сильнее, он скалой нависал над жигитом Тобаса, но тот лучше управлялся с лошадью. Он мелко бил коленями по ребрам и тем принуждал свою кобылу настойчивее напирать на нервного жеребца противника и кусать его за круп. Лошади замкнули круг, и покусанный жеребец, вскинув зад, вырвался из схватки. Клинки с присвистом расстались, и на излете острие тобасовского меча зацепило ногу перевертыша, почти у самых чресл. Если бы не кольчуга поверх нее, остался бы глубокий порез, до кости.

Перевертыш, раздосадованный собственной оплошностью, ринулся в новую атаку с полной решимостью немедленно разделаться с врагом. Он так высоко занес меч, что жигит Тобаса легко, рыбкой, нырнул под его руку. Он провел свою послушную лошадь мимо разгоряченного жеребца противника, вышел за его спину и с короткого замаха, выводя руку снизу вверх, ударил великана под лопатку. Удар вышел хлесткий и настолько выверенный, что непременно должен был отсечь руку перевертыша и половину груди. Но этого не произошло. Закаленный клинок со скрежетом прошелся по иссини черной кольчуге и только высек искры. Удаляясь от невредимого противника, жигит Тобаса с беспокойством рассматривал свой меч.

В четвертой сшибке перевертыш как будто потерял кураж. Он уже не атаковал, а только отбивался. Отбил один удар, отбил другой и терпеливо ждал следующего.

Но следующего удара не последовало. Жигит Тобаса остановился и с самым глупым видом уставился на свое оружие.

Поведение поединщика весьма удивило Тобаса. Он напряг зрение, и то, что он увидел, повергло его в смятение.

Изогнутый клинок в руках его жигита был искорежен. Чуть выше рукояти имелась глубокая зазубрина. Нет, не зазубрина, а зарубка. Огромная выбоина на полширины клинка. Тобас еще не видел, чтобы железо так корежило железо. Меч в руках его жигита был испорчен непоправимо. Еще одного удара он выдержать не мог. И это было ясно не только для Тобаса, но и для его поединщика. Он выбросил пришедшие в негодность оружие, слез с лошади и припал перед противником на одно колено.

«Вы ковали для меня плохое железо», – проговорил Тобас, осознавая, что он повержен.

«Мы ковали хорошее железо, – ответил Теймур. – Но для себя использовали другой металл».

Все смотрели на Тобаса и ждали, когда он сойдет с лошади.

«Этот металл называется булат, – хвастливо заявил старый Тоньюкук, подъехав к своему вождю. – Секрет этого особого металла был открыт мной в древних книгах. Из него мы выковали доспехи и оружие для всего своего войска. Булатный меч крепче железного, ты это видел. Так что сойди с лошади и склонись перед Теймуром-коганом».

Но Тобас не сошел. Он не смог. Он словно прирос к спине своего гнедого.

«Тобас отказывается выполнять условия поединка, – заявил Тоньюкук. – Он отказывается признавать поражение и тем самым нарушает древний обычай. За такое полагается смерть. Убей его, Теймур. А твое войско разделается с жуанским войском!»

Тобас и Теймур в окружении телохранителей находились на вершине холма, а их войска стояли по обе его стороны и ждали приказов. Теймур же ждал, что предпримет Тобас. А Тобас… он и сам не знал, чего ждал.

Так продлилось немного, немало, но этого времени хватило бы, чтобы выдоить кобылу. В конце концов Тобас кое-как оторвал зад от седла, грузно спрыгнул на землю и, ни слова не говоря, направился к юрте. Теймур с досадой повел плечами, но промолчал, и никто не посмел остановить упрямого жуана.

Тобас просидел в юрте до сумерек. Смотрел пустыми глазами в стену и ни о чем не думал. А с заходом солнца заявился Теймур.

– Я отдам за тебя дочь, – пообещал Тобас. – И ты меня отпустишь?

– Как я и сказал, – подтвердил Перевертыш.

– Меня и моих жигитов?

– Уговор дороже золота.

– Но мои жигиты не сложат оружия. Без оружия в степи – смерть. Они это понимают.

– Твои жигиты могут встать под мою руку, и тогда сохранят оружие.

– Если я не покажу пример, они не встанут.

– Тебе решать, Тобас.

А на утро, нарядившись в шелковые одежды, нацепив поверх них дорогие доспехи, Тобас вышел к народу и принес присягу верности царю перевертышей. После этого он призвал к себе дочь и подвел под белый войлок. Там он поцеловал ее в лоб и сказал положенное:

– Я вырастил дочь, ты же обрел жену. Теперь она твоя забота.

Теймур, который по случаю тоже облачился в шелка, завел Асель за спину и ответил:

– В моей юрте она найдет все то, чем обладала прежде. Теперь она моя забота.

Невеста за спиной жениха, как полагается, всплакнула, и старик Юкук, выступив вперед, сказал за всех:

– Мы все свидетели договора. Да останется он нерушимым.

Асель увели в юрту невесты, и участники договора разошлись до следующего дня.

А на другой день закатили пир. Всю равнину между двумя холмами устлали дастарханами, а в центре под сотней котлов разожгли огни. Весь скот, что Тобас припас на свадьбу, пустили под нож. Весь запас хлеба пошел в дело. Не поскупился и Теймур. В его войске зарезали сотню жеребцов.

На склоне холма, что смотрел на север, устроили места для молодоженов и знатных гостей. Тобас находился подле дочери и много пил. Быстро охмелев, он начал горланить:

– Вы только посмотрите на невесту! Разве не красавица? Глаз невозможно оторвать. А какие на ней наряды! Вы посмотрите на украшения! Ничего не пожалел для дочери, все лучшее отдал. А теперь она принадлежит другому. Ешьте, дорогие гости, пейте, ничего не жалко!

А когда ближе к вечеру заиграли музыканты, Тобас первым пустился в пляс. Выделывал такие коленца, что все кругом покатывались со смеху. А потом, наплясавшись, он расстался с фаунской бутылью спирта, к которой прикладывался все время, и затянул богатырскую песню. Тобас спел про честного парня, который с тем, чтобы накормить семью, вышел на охоту. Брел он долго по следу убегающего стада и завалил самую жирную косулю. После чего вернулся с добычей домой и обнаружил на месте родного аула пепелище. Женщины от горя рыдают, а мужчинам так поступать не полагается. Честный парень в священной роще на вершине священной горы разжег костер и принес в жертву Вечному Небу добытую косулю. Наевшись сам, он отошел ко сну. А поутру, продрав глаза, обнаружил, что за ночь у его скакуна выросли крылья, а на себе – волшебные доспехи. Они сияли, как полная луна. Честный парень вскочил на крылатого коня, и тот понес его через леса и горы. Нес весь день и всю ночь и с первыми лучами солнца вынес на широкую равнину, посреди которой честный парень увидел тех, кого искал. И тогда завязалась схватка. Врагов была ровно сотня, а он один. Но под ним был волшебный конь, и на нем – волшебные доспехи. Взмахами крыльев его конь отбивал пущенные врагами стрелы, а волшебные доспехи отражали удары мечей и копий. Честный парень сразил девяносто восемь врагов, но к тому времени крылья коня устали, а на доспехах лопнула завязка. Конь не взмахнул вовремя крылом, и стрела врага пронзила горло, а копье пропороло бок. На этом закончился земной путь честного парня и начался небесный – крылатый скакун унес его в заоблачные выси. Ведь всякий честный человек, как известно, по смерти встает под руку небесного владыки.

Песня была такой трогательной, что все, кто присутствовал на свадьбе, слушали певца, затаив дыхание. Голос его лился по равнине сладкими перекатами, как прохладный вечерний ветер, принося умиротворение. Тобас был хорошим певцом. Его песня выжала слезу у всех, кто слушал. Тобас и сам заплакал, закончив песню. Упал на руки своим ветеранам и лишился чувств. Те отнесли его в юрту, где Тобас, придя в сознание, имел с ними недолгую беседу.

Под утро, как только занялся рассвет, ветераны Тобаса прокрались в юрту невесты. Асель спала одна, с подругами. Ее молодой супруг, как это предписывается обычаем, в первую ночь после свадьбы не был к ней допущен, с тем, чтобы не зачать больное дитя. Утренний сон самый сладкий и глубокий. Асель пробудилась, когда ее уже связали. Открыла, было, рот, чтобы позвать на помощь, но не смогла. Помешал кляп, который ей затолкали в горло. Ее выволокли наружу и мешком перекинули через спину лошади.

Войско Тобаса уходило на крупных рысях. Треть его осталась в бывшей ставке прикрыть ночное бегство. Треть отделилась на марше, чтобы отбить погоню. И большинству из них наверняка пришел конец. Тобас с остатком своей орды пробирался на запад, а павшие герои вставали в эту минуту под руку небесного владыки. Немногим, думается, удалось спастись. Кто-то, возможно, вернется за прошествием дней. Кто-то сумеет прибиться к чужим стаям. Кому-то удастся добраться до границы и податься к фаунам. Но большинство из них (из тех, кому поначалу выпала удача) погибнут изгоями, потому что в степи в одиночку невозможно выжить.

Еще вчера под началом у Тобаса было тридцать тысяч опытных бойцов. Теперь только один тумен. Но что с того? Он все равно сделает то, что задумал. И тогда его дух воспрянет. Он всем покажет, чего он стоит, накажет всех своих врагов. А если не удастся осуществить задуманное, тогда он погибнет. Но смерть не страшна. Ведь всякий честный человек по смерти встает под руку небесного владыки.