Читать книгу "Ромул – первый царь Рима. Эпическая повесть"

18 Предательство

Прошло лето, за ним – осень, а последнюю сменила зима. В этот раз зима выдалась на удивление холодной: на замерзшей земле выпадал иней, заморозки губили холодостойкие посевы, засеянные на зиму, иногда шел мокрый снег да поднимался сильный и холодный ветер. Жители, не привыкшие к таким холодам, призывали богов на помощь, воскуряли благовония и приносили богам жертвы: колосья пшеницы, лепешки из полбы, глиняные фигурки животных да сухофрукты. А погода все ухудшалась: часто моросил мерзкий холодный дождь, дороги превратились в непролазную грязь, с деревьев слетела последняя, потемневшая от сырости да отсутствия солнца листва. Все замерло вокруг – казалось, природа погрузилась в зимнюю спячку, как делают это медведи в северных странах, которые у греков и италийцев именуются гиперборейскими, там, где в воздухе летают белые хлопья. А люди продолжали топить печи, заготавливать дрова в окружающих лесах, дабы их хватило для отопления жилищ до теплой весны.

К этим напастям, что ниспослала людям зимняя погода, прибавились и неприятности иного рода: похищенные римлянами женщины не хотели рожать детей, а может быть, им не удавалось этого сделать. Но, как бы то ни было, потомство, которого так желали римляне, не появлялось. Ромул заподозрил неладное: с чего бы это? Совершенно здоровые сабинянки, которых боги не обделили ни красотой, ни здоровьем, не приносили потомства римлянам. А его римляне, чем они хуже других, своих многочисленных соседей? Пышущие здоровьем, кровь с молоком, отважные охотники да пастухи, что много времени проводят на лоне природы, вдали от городского шума и грязи! Так думал Ромул, спрашивая себя о причинах этого бедствия.

Затем Ромул обратился к этрусским жрецам, чтобы они дали ему мудрый совет, помощь могущественной жреческой касты, которая разрешила бы эту проблему. И жрецы наказали римскому царю следующее: необходимо совершить обряд жертвоприношения Юноне, покровительнице брака и женских родов, а потом провести обряд очищения.

Ромул все понял. Он повелел, несмотря на холодную погоду, всем собраться в роще, посвященной Юноне. К счастью, эта священная роща находилась неподалеку от города и была довольно спокойным местом. Итак, римляне и сабинянки, одетые в теплые одежды, собрались в этой роще. По знаку этрусского жреца они преклонили колени и принялись звать Юнону по имени да возносить ей молитвы.

Вместе с ними был и Гостилий, хоть и не отличался он набожностью. Но уступил просьбе своей жены Герсилии, которая очень хотела иметь от него детей. Все в роще принялись вновь и вновь повторять слова, которые им повелел произносить этрусский жрец:

– О Юнона, устроительница браков, о Юнона, присматривающая за рождением детей, снизойди к нам! Пожалей нас, тех, кто хочет иметь здоровое и многочисленное потомство, и дай нам сил, чтобы это сделать!

Жрец повелел всем взять молодого, но крупного козла, зарезать его, и из его шкуры нарезать лоскуты кожи. Потом рассказал удивленным римлянам, что этими лоскутами им необходимо отхлестать своих сабинских жен, которые для этого должны раздеться донага. Все принялись за дело с усердием: мужчины в исступлении бичевали своих жен, те стонали от боли, бегая вокруг, но терпели, зная, что это необходимо. И только Гостилий стоял в стороне: он не посмел поднять руку на свою жену, красивую и хрупкую Герсилию. Жрецы подошли к колеблющемуся Гостилию и потребовали исполнения ритуала Юноны, но Гостилий молча замотал головой, давая понять, что не станет подвергать свою жену бичеванию.

Ромул подошел к Гостилию:

– Что же ты, Гостилий! Дерзай же!

На что Гостилий твердым голосом ответил:

– Не могу, о вождь! Не могу причинить боль своей любимой супруге!

Герсилия заплакала, потянула за руки Гостилия и попросила исполнить обряд:

– В противном случае у нас никогда не будет детей, Гостилий! Неужели ты не хочешь детей?! Я полюбила тебя тогда, когда увидела тебя в первый раз!

Но Гостилий был неумолим. Тогда жрецы суровым тоном повелели Гостилию с женой убраться отсюда, чтобы не осквернять своим присутствием этот священный обряд. И Гостилий с плачущей Герсилией ушли, а Ромул с сочувствием посмотрел им вслед. Ромулу тоже было жалко красивую, но хрупкую Герсилию, которая к тому же продемонстрировала свои истинные материнские чувства. Какое-то доселе неизвестное чувство наполнило его, когда он посмотрел на ее точеные черты лица, нос греческого типа, нежные руки с ухоженными ногтями да полноватые бедра. Может быть, любовь? Или всего лишь преступная страсть? Но она с Гостилием! И Ромул вздохнул.

Ненастная погода стала отступать: выглянуло солнце, холодный ветер стих, снег прекратился, в ближайшей роще запели птицы, в густом лесу стали появляться другие дикие животные: косули, кабаны, а вдалеке радостно завыли волки. Небо прояснилось, солнце засветило ярче, влажный и холодный воздух становился все прозрачней и теплей. Природа после холодной погоды, казалось, пожалела бедных людей и ниспослала им избавление от ненастья. Холодные и снежные дни сменились теплыми и солнечными, все вокруг ожило, ожило уже в ожидании весны.

В один из прекрасных дней месяца, следующего за тем, что посвящен Марсу, ровно через год после основания города, Ромул приказал провести торжественные жертвоприношения и праздничные игры. На Палатине и на Капитолии, на установленные жертвенные камни по указу жрецов, но уже не этрусских – Ромул недавно учредил здесь жреческую коллегию, по их указу жители положили немного зерен пшеницы, оставшихся с прошлого года да лепешек из полбы, политых оливковым маслом. И все это подожгли, а хорошо прожаренное на вертеле мясо потом распределили между пирующими жителями, а на поляны выкатили деревянные бочки с красным вином. Забыв о невзгодах, римляне веселились, как им хотелось; веселились после дождливой зимы, которая была в этот раз особенно холодной.

Была тихая и звездная ночь, и в поселке пастухов тоже было тихо, лишь где-то шумел камыш да с пронзительными криками проносились летучие мыши. Акка Ларенция cпала после трудового дня, спала крепким сном – весной работы у италийских крестьян непочатый край. Вдруг поднялся да завыл ветер, а где-то на холмах тоскливо заплакали волки, да так пронзительно, что, казалось, они оплакивали покойника. Акка Ларенция, заворчав, перевернулась на другой бок, пытаясь вновь заснуть, но не тут-то было: ветер завыл еще сильней, а ему дружно вторили волки да летучие мыши, которые пронзительно пищали в унисон ветру. Вдруг послышались еле различимые звуки, напоминающие шелест листвы на деревьях, и при свете луны показалась бледная тень. Акка Ларенция вскочила на ложе, шепча молитвы Морфею, божеству сна, но напрасно. Тень приблизилась, скользя почти бесшумно по комнате, и уже напуганная Акка Ларенция увидела очертания человека.

Хозяйка протерла глаза да ущипнула себя за щеки, но тень не исчезала. Более того, Акка Ларенция услышала знакомый голос, который, казалось, шел из недавнего прошлого. О боги, этот голос! Хозяйка готова была поклясться небесами, что голос, идущий от бледной тени, принадлежал убитому год назад Рему!

И вот что ей сказала тень убитого:

– Не бойся, мать моя приемная. Я – тень Рема, которого год назад убил Целер, бывший одним из друзей Ромула. Хочу сказать, что Ромул не виновен, но виноват я: я всячески старался повредить Ромулу и не дать ему основать новый город.

Акка Ларенция, вся побледневшая, схватилась за голову и заплакала.

Тень убитого продолжала тихо вещать:

– Но моя невинная душа не знает покоя. Я блуждаю между миром живых и миром мертвых. Если вы принесете на Авентине, там, где я был убит, искупительные жертвы спустя ровно год и день после основания города и возведете мне алтарь, то моя бедная странствующая душа сможет пересечь Ахерон с помощью Харона и спуститься в Орк, царство теней. Во имя богов и ради меня сделайте это, прошу вас.

Акка Ларенция, кивая головой и всхлипывая, попыталась обнять бесплотную тень, но та, легко ускользнув, отступила и исчезла в ночном мраке.

На следующий день взволнованная Акка Ларенция через посланников рассказала Ромулу о ночном госте, о том, как тень Рема просила ее принести искупительные жертвы его невинной душе. Ромул послушался своей приемной матери, он приказал провести специальный ритуал и построить алтарь на Авентине, на том месте, где был убит Рем, а место назвал Реморием.

Когда Ромул, окруженный своими ликторами, жрецами и печальными друзьями, вспоминающими своего незабвенного Рема, совершал обряды и намечал место для постройки алтаря, к нему подошла Герсилия и спросила его:

– Только что вчера у нас были торжества, посвященные годовому юбилею города! И мы с достоинством отметили этот торжественный день! Но что за жертвоприношения, что за линии, размеченные на земле, что за камни, лежащие рядом? Что сие означает, Ромул? И прости мне мое любопытство.

– Мне тяжело говорить это, Герсилия, но эти обряды производятся в честь павшего здесь в случайной стычке моего родного брата, – с волнением в голосе произнес Ромул, а по его щеке потекла слеза, – я помню все, как будто это было вчера!

– Кто же осмелился убить твоего любимого брата? У кого поднялась рука сделать такое злодеяние? – задышав чаще от волнения, спросила Герсилия.

– Это сделал один из моих бывших друзей, а произошло убийство из-за горячей словесной перебранки! Мы спорили друг с другом, когда хотели основать город. Но каждый из нас представлял его на том месте, где получил благоприятное предзнаменование. Но не будем больше об этом, подземные боги да успокоят душу моего бедного брата!

И царь Рима вновь горестно вздохнул, Герсилия никогда не видела его таким печальным. Ей стало жалко Ромула, и она подала ему кусок льняной ткани, чтобы вытереть слезы, все еще катящиеся по щекам римского царя. И Ромул, видя сочувствие со стороны Герсилии, женщины, которая нравилась ему больше других, успокоился.

Вдруг Ромул увидел красивую девушку в белой длинной одежде, которая стояла с кувшином для воды и жадно взирала на кусочки серебра и меди, разложенные на камнях для жертвоприношений. Казалось, блеск меди и серебра ослепил ее, и она стояла как зачарованная.

Ромул подошел к ней и, как настоящий правитель, который старается быть в курсе всех дел своего государства, спросил:

– Приветствую тебя, девица! Кто ты и что ты здесь делаешь?

– Я – Тарпея, одна из весталок и дочь начальника крепости. Меня привлек сюда шум и большое количество людей! – и полноватое лицо весталки немного вытянулось от удивления, а глаза загорелись неподдельным интересом.

– Я понимаю твое любопытство, но здесь происходят обряды, которые тебя не касаются, – строго проговорил Ромул, и лицо его помрачнело. Он, конечно, заметил, что Тарпея жадно смотрела на серебряные и медные украшения, глупо разинув рот, и это ему не понравилось.

– Уходи! Здесь не место тебе! Я – царь Рима, и велю тебе уйти, дабы не осквернять твоим присутствием священнодействия!

Тарпея недовольно фыркнула, но отступила, а потом повернулась и пошла прочь. Ромул с гневом посмотрел ей вслед, а Герсилия положила руку ему на плечо, пытаясь его успокоить. Ромулу хотелось прикрикнуть на весталку, но сдержался – здесь происходили обряды в честь Рема, а это требовало тишины и порядка. Ромул не мог и представить, что этот случай будет иметь горькие последствия!

После совершения очистительных обрядов Ромул направился к своему дому, который располагался на Палатине. И тут к нему подошел гонец и, протянув римскому царю кожаный сверток, сообщил новость:

– О вождь наш! Письмо от твоего царственного деда, да будет славно его имя! А еще из города Солоний прибыл этруск Лукумон, который ждет тебя около твоего дома.

– Отлично, теперь можешь идти!

Ромул взял сверток, развернул его и принялся читать. Он понял, что дед его откликнулся на просьбу о помощи в возможной войне против сабинян – прислал внуку продовольствие в виде зерна и мяса. Нумитор, письменно приветствуя Ромула, сообщал ему, что состояние дел у него в городе превосходное, но он тревожится за Ромула и его город. Ромул удовлетворенно вздохнул и продолжил свой путь по направлению к своему жилищу.

Там его уже ожидал верный ему Гостилий и человек небольшого роста, приземистый, но коренастый, c широким лицом, раскосыми глазами, темными волосами да длинным и широким носом, не таким, как у римлян. Одеждой он тоже немного отличался: на нем была своеобразная рубаха, на голове – круглая шапочка с загнутыми полями, а на ногах были сандалии с загнутыми кверху носками.

Гостилий подошел к Ромулу и представил ему гостя:

– Вот, Ромул, это Лукумон, один из самых знатных этрусков! Ромул с радостным лицом пожал локоть этруску, на свой манер, и проговорил:

– Приветствую тебя, о Лукумон!

– Приветствую тебя, Ромул, царь Рима! – зычно отозвался тот.

– Я окажу тебе гостеприимство. И здесь ты можешь чувствовать себя как дома!

Лукумон слегка поклонился:

– Безмерно рад, о Ромул!

Ромул произнес:

– Дорогой гость, у нас уже много людей селятся на холмах, места для всех не хватает. Так бери же холм Целий, который я отдаю тебе на заселение! Этот холм уже включен в священную границу города.

Лицо Лукумона засияло от восторга, и он ответил взволнованно:

– Какая большая честь для меня и моего войска, о Ромул! – и повернулся, чтобы дать указания своей армии.

А через несколько дней на Авентине был построен алтарь, и было дано имя ему – Ремория, а потом Ромул учредил специальную коллегию жрецов для отправления здесь культа. И после этого дух Рема больше не тревожил Акку Ларенцию своими ночными визитами.

Прошел сезон дождей, весна вступила в свои права, но погода стояла, скорее, летняя – до того было жарко. Вокруг города простирались обширные поля, уже засеянные крестьянами, а на зеленых лугах пасся скот под неусыпным взором пастухов. Щебетали птицы; деревья под нежным напором ветра слегка шевелили своими зелеными листьями; на опушке леса появлялись дикие звери: косули, кабаны, да раздавался в густом лесу настойчивый стук дятла.

Спустилась ласковая ночь и бережно обволокла затихшую местность темнотой, которую прорезала лишь дорожка лунного света, падавшего с неба. Где-то слышалось монотонное уханье ночной совы да прерывистый вой волков в ближайшем лесу. По дороге, что вела в Рим, быстрым шагом да босиком шла весталка Тарпея, которая несла кувшин воды. Она возвращалась от ближайшего родника, обещав своей наставнице, что вернется в город до наступления темноты. Но Тарпея, заглядевшись на закат дневного светила, столь похожий на сияние серебра и меди, потеряла счет времени и теперь была вынуждена спешить, ибо другие весталки, да и ее отец, могли заметить ее отсутствие. Впрочем, родник располагался совсем недалеко от города, в нескольких шагах. Вдруг совсем рядом Тарпея услышала легкий шум и треск ломающихся веток. Ей показалось, что она слышит осторожные шаги. И тут – о ужас! – перед ней словно выросла чья-то фигура и сильной рукой зажала ей рот, да так, что Тарпея не смогла позвать на помощь. Кувшин с водой для священнодействий упал и разбился. Ну теперь она поплатится за свое любопытство и неосмотрительность, подумала Тарпея, беспомощно размахивая руками.

– Не кричи, девица! В противном случае тебя ждет смерть! – крикнул ей кто-то. Тарпея была немного трусливой, поэтому она покорно послушалась приказания и опустила руки. И когда ей освободили рот, Тарпея принялась жадно вдыхать воздух. Кто-то подошел к ней, широкоплечий, одетый в хорошие одежды и добротно вооруженный, с бородой. А мелкие детали лица Тарпея не смогла разобрать. Но она, несмотря на свою недальновидность, поняла, что перед ней предводитель воинов, которых, кажется, было немного. Тарпея немного успокоилась: то ли спокойное лицо мужчины и умные глаза подействовали на нее; то ли глоток свежего воздуха.

Потом этот знатный, судя по одежде и по поведению, воин начал речь:

– Соратники, не вздумайте причинить зло этой женщине! Она должна нам помочь.

– Кто вы такие и что вам нужно? – Тарпея немного попятилась назад.

– Не бойся, девица! Я – предводитель соседнего племени, а сейчас нам нужно проникнуть на Капитолий.

– Но зачем?

– Не женское это дело, девица. Скоро узнаешь, зачем.

Тарпея знала, что Капитолий – это крепость Рима. Знала она также, что ее отец, начальник крепости, сейчас нездоров и лежит у себя в жилище. А Капитолий сейчас почти без охраны – настолько Ромул положился на городские стены. И тут она вспомнила, как Ромул прогнал ее с Авентина, на котором происходили очистительные обряды. Она хотела незаметно выкрасть медные и серебряные украшения, пока все были заняты свершением обрядов. А гнева богов она не боялась.

Но что это? Как блестит, какая роскошь! То, что привлекло внимание алчной Тарпеи, было не что иное, как браслеты и перстни из золота и серебра. Глаза Тарпеи заблестели, а вождь вооруженного отряда перехватил ее взгляд:

– Девица, что с тобой?

– Эти браслеты и перстни на левой руке – они ваши?

– Да, теперь наши, – не скрывая усмешки, ответил самый главный из воинов.

Остальные молчали, дав возможность своему предводителю говорить с девицей.

Тарпея про себя подумала: а что если провести воинов в Капитолий? Ведь на Капитолии мало воинов, а остальные римляне в городе и они спят. Что сделает эта кучка вооруженных воинов такому могущественному и многолюдному городу, как Рим? Отправит на тот свет парочку защитников крепости да пограбит немного, а римляне проснутся и уничтожат их. Ну погоди, Ромул! Я тебе отомщу, со злорадством подумала Тарпея и выдохнула со злостью:

– Я согласна! Но пусть предводитель даст залог.

– Чего же ты хочешь в залог?

– То, что у каждого из вас на левой руке, – ответила Тарпея.

– Клянусь богами, ты это получишь, когда придем к крепости! – воскликнул вождь отряда. И Тарпея кивнула в знак согласия головой. Тогда отряд во главе с предводителем тихо, но торопливо двинулся по направлению к воротам города, к крепости, что высилась на Капитолии.

Под покровом темноты группа людей вместе с Тарпеей незаметно подошла к воротам Капитолия; и вдруг в этот момент словно из-под земли выросли фигуры. И было их много, очень много, и все мужчины были в доспехах и хорошо вооружены! Этого наивная Тарпея никак не ожидала, она только от удивления тихо вскрикнула, но предводитель войска оказался тут как тут и крепко зажал ей рот. Однако крик девушки был услышан – сверху, с крепостной стены, раздался тревожный вопрос:

– Кто там?!

– Открывай ворота, иначе ты не получишь обещанного, девица. Открывай, быстро, – тихо приказал ей вождь войска. Тарпея стала судорожно отпирать ключом небольшие ворота; этот ключ ей доверил отец, начальник крепости, чтобы она ходила за водой без всяких препятствий. Несколько мгновений – и ворота крепости открылись, и воины все, как один, ринулись по ступенькам на крепостные стены.

– Эй, а как же обещанное?! – не сдержавшись, крикнула Тарпея.

– Вот тебе, девица! Получай за свою жадность! – с этими словами предводитель отряда снял свои перстни и браслеты, а также бронзовый щит, что был у него на левой руке и бросил его вместе с украшениями в лицо Тарпеи. Та вскрикнула, отбросила щит, но не тут-то было: остальные воины живо последовали примеру своего вождя. Все принялись снимать перстни, браслеты, щиты и бросать их в Тарпею. От ударов бронзовыми щитами весталка просто не смогла устоять – она упала, погребенная ими, от боли и отчаяния теряя сознание и с ужасом чувствуя, что она покидает этот мир, а ее беспокойная душа, соблазнившись золотом и серебром, отлетает в Орк, мрачное царство теней.

– Получай, алчная девица за свою жадность и предательство! – были последние слова, которые она услышала.

19 Примирение

Из крепости раздался крик городских стражей:

– Сабиняне! Сабиняне проникли в Капитолий!

Но было уже поздно: сабинские воины, воодушевленные своим вождем Тацием (а человеком, кто руководил отрядом, оказался Тит Таций) и другим сильным и храбрым воином, Меттием Курцием, – стремительно опрокинули плохо подготовленных к нападению стражей и прикончили их всех до единого.

Схватив факел, Меттий Курций, дал знак тем воинам, которые еще оставались внизу, у подножия крепости. Те, поняв команду, бегом устремились через открытые Тарпеей ворота по лестнице, что вела вверх, на башни Капитолия. И вот уже почти вся крепость была занята врагами Рима. Но сабинян, что привели Таций и Курций, оказалось так много, что они не могли все уместиться в небольшой тогда крепости. И тогда Таций, скрепя сердце, отдал приказ спуститься вниз, но не в узкое место между Капитолием и Палатином, а на склон Капитолия.

Незадолго до того случился разлив реки, и уровень воды понизился лишь несколькими днями раньше, оставив на низменных участках слой рыхлого ила, толстый, но неприметный для глаза. В этой теснине и решились сабиняне дать бой римлянам.

А в это время Ромул, разбуженный криками, что раздавались повсюду, выскочил из своего жилища с обнаженным мечом в руке. К нему подбежал верный Гостий Гостилий, тоже вооруженный, но, как обычно, не теряющий самообладания.

Ромул принялся отдавать приказания:

– Римляне! Соратники мои! Стройтесь в ряды по отрядам, как я учил вас на Марсовом поле! Пехотинцы, стройтесь в квадраты; знаменосцы, держите отличительные знаки выше! О бессмертные боги, а где конница? И сколько у нас воинов? – спросил взволнованный Ромул, у которого сердце колотилось в груди с неимоверной частотой.

– Лошади еще не готовы, о Ромул! Лошади в конюшнях, некоторые из них, буйные нравом, стреножены! А пехотинцев у нас двадцать тысяч, а конников, скорее всего, восемьсот.

– Тогда вперед с пехотинцами, и да помогут нам Дий Громовержец и Марс Воитель! – зычным голосом прокричал царь Рима.

Римские пехотинцы построились в боевые порядки, выставив вперед копья и прижав к груди щиты, образуя отряды по три тысячи человек в каждом. Тут подбежал этруск Лукумон, в полном боевом облачении и при оружии. Он не выказывал страха, как и Гостий Гостилий, потому что тоже был опытным воином:

– Ромул, я и мои воины готовы к битве, кто бы нам ни противостоял! Ведь я – твой почетный гость!

Увидев, как стойко держатся его офицеры, Ромул приободрился. И он приказал вести войско в теснину между Капитолием и Палатином, навстречу уже готовым к бою сабинянам.

И тут к Ромулу подбежали стражники:

– О царь, помилуй нас! Капитолий захвачен!

– Как он посмел?! Я же доверил крепость Тарпею! – с негодованием прогремел Ромул. – Где Спурий Тарпей?!

– Он лежит нездоровым у себя на ложе, в своем доме, – взволнованно ответил один из стражей средних лет.

– Приведите его сюда! – повелительно прокричал царь Рима.

Его приказание было незамедлительно исполнено: через некоторое время стражники явились, но были не одни – они вели закованного Спурия Тарпея, еще не оправившегося от болезни.

– Тарпей! Что ты натворил! – вскричал Ромул.

– О царь мой, вина моя! И зачем я доверился своей ветреной дочери! – душераздирающим голосом ответил Тарпей и схватился за свою седую голову.

– За предательство твоей дочери будешь отвечать ты, Тарпей! Тебя ждет казнь! – продолжал метать громы и молнии царь Рима. Давно его не видели в такой ярости.

– Я готов, царь Рима! Это моя вина, – произнес твердо начальник Капитолия. Ромул махнул рукой и Тарпея увели.

С тех пор скалу на юго-западной оконечности крутого Капитолия стали называть Тарпейской. И совершали там римские власти казнь осужденных за измену и другие преступления – сбрасывали со скалы.

Тит Таций и Меттий Курций уже подготовили свое войско к битве. Завидев приближающихся римских пехотинцев, держащих строй и готовых идти, как ему показалось, на приступ Капитолия, Курций тем не менее не испугался вида вооруженных до зубов и многочисленных римских воинов. Он дал приказ своим воинам спуститься с холма в низину, между двумя холмами, для того чтобы не дать римлянам занять высоты Капитолия. Курций, которому Таций доверил верховное командование как более опытному военачальнику, предпочел сражаться в полном боевом порядке в низине и на склоне, чем терпеть осаду со стороны искушенного в этом врага в ужасающей тесноте, в небольшой крепости на Капитолии. А Таций остался в крепости, чтобы в случае опасности и неудач принять воинов Курция под защиту крепостных стен.

И вот римские легионеры первыми ударили в боевые порядки врага: они забросали сабинов короткими дротиками, а потом выхватили мечи и выставили щиты. А вел их за собой в бой Гостилий, которого Ромул послал вперед. Видно было, как вожди торопили события и воодушевляли пламенными речами своих воинов, поэтому столкновение боевых порядков оказалось довольно ожесточенным: появились первые раненые и убитые, особенно среди сабинов, но остальным было не до них – все получили приказ не отступать. Впереди римского строя пешим сражался Гостилий, который орудовал мечом и щитом. Гостилий даже не удосужился надеть защитный шлем, полагая, что без шлема будет лучше узнаваем для своих солдат. А чуть поодаль от него, в этрусском боевом облачении, со шлемом в виде конуса, с наконечником на верхушке шлема, с длинным копьем да прикрываясь щитом, сражался этруск Лукумон.

Гостилий крикнул что есть силы:

– Вперед, римляне! Да помогут нам боги! Наш царь скоро подойдет со свежими силами!

Гостилий уже успел поразить длинным мечом нескольких вражеских воинов, как тут увидел знакомое лицо, совсем недалеко от себя. Где-то он видел его! Этот юноша с длинными темными волосами, собранными в узел на затылке, да с горящими глазами! Это тот самый, что осматривал их город и даже подходил к Капитолию разузнать больше сведений о крепости. Да, это Меттий Курций!

– Ну погоди, Курций! Тебе несдобровать! – и Гостилий с яростью набросился на сабинского военачальника. Курций заметил Гостилия, кинувшегося к нему и уже выставил щит вперед и поднял руку с мечом, приготовившись к нападению. Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут кто-то из ближайшего окружения Курция метнул в Гостилия сильной рукой дротик. Дротик пробил легкий бронзовый доспех и насквозь прошёл через мускулистый торс Гостилия. Гостилий, обагренный кровью и издавая хриплые звуки, упал на груду уже павших воинов. Из его рта и из зияющей раны на груди ручьем потекла алая кровь, его тело затрепетало в предсмертной агонии. Потом голова Гостилия безжизненно свесилась набок, а душа покинула его уже неподвижное тело.

Немного дальше Лукумон, храбро сражаясь пешим и отправив на тот свет нескольких воинов из сабинян, сам был повержен длинным и острым копьем меж ребер. Он почувствовал острую боль, кровь хлынула у него из зияющей раны, и у него перехватило дыхание. И только смог он прохрипеть сквозь зубы:

– Я умираю, но вы, сыны Великой Этрурии и воины молодого Рима, не сдавайтесь!

И его, как и Гостилия, не удалось спасти, но этрусские воины, лучше дисциплинированные, чем римляне, бережно подобрали уже безжизненное тело своего вождя и отнесли в безопасное место. А место Лукумона занял его соратник по имени Ларт. Римляне, увидев, что их предводители потерпели неудачу, а Ромула с ними нет, бросились в повальное бегство, направляясь к деревянным стенам Палатина, чтобы спрятаться там. Впрочем, римские воины не бросали оружия с тем расчетом, что оно им пригодится: они надеялись на Ромула и призывали к нему, но призывали также и к своим богам.

А Курций, ободренный успехом, крикнул своим воинам:

– Гоните их! Истребим волчье отродье! Уничтожим их логово!

И сабиняне побежали вперед за своим вождем, который приказал дать ему коня, а на Капитолий Курций отрядил гонцов, чтобы сообщить радостную весть Тацию: дескать, трусливые римляне после потерь в своих рядах показали спины.

Ромул слышал крики, идущие с поля битвы, и слышал он, как произносили его имя. Поэтому, взяв несколько отрядов всадников, он поспешил к полю боя на своем коне:

– Эквиты, вперед! Да не посрамим римского оружия!

Ураганом обрушилась конница на сабинян, но всадников было не так уж много, и сабиняне, которые сначала понесли потери от мечей римских конников, все же устояли, и их ряды не рассеялись. И продолжали теснить отступающих и бегущих римлян. И вот уже римские всадники повернули коней и последовали примеру бегущих римских пехотинцев. Сердце Ромула разрывалось при виде этого позорного зрелища. Как?! Его великолепно вооруженная армия, его дисциплинированные куда лучше сабинян легионеры в постыдном бегстве покидают поле боя! И Ромул пытался остановить бегущих римлян, но тщетно. Увлеченный толпой бегущих, он на коне вынужден был броситься назад, по направлению к спасительному для них Палатину, надеясь на деревянный частокол, что окружал его. И тут метко брошенный кем-то из сабинских пращников камень ударил его в голову, чуть не выбив его из седла, но царь римлян удержался на коне.

И тогда Ромул что есть силы крикнул, обращаясь к небесам и поднимая кверху свой щит и меч:

– О Дий, повинуясь твоим знамениям, здесь, на Палатине, заложил я первые камни города! Но сабиняне ценой преступления завладели крепостью, теперь они с оружием в руках стремятся сюда и уже миновать середину должны! Но хотя бы отсюда, отец богов и людей, отрази ты врага, освободи римлян от страха, останови постыдное бегство! А я обещаю тебе здесь храм Дия Останавливающего, который для потомков будет напоминанием о том, как быстрою твоею помощью был спасен Рим!

Римские воины, что бежали рядом с Ромулом, завидев его на коне, вооруженного, и услышав обращение Ромула к небесам, остановились. И стыд стал закрадываться в их смятенные души. Ромул же, почувствовав, что его страстная молитва услышана наверху, обратился к римлянам:

– Здесь, римляне, Дий Всеблагой Величайший повелевает вам остановиться и возобновить сражение!

Ромул ощутил свою собственную харизму, почувствовал он и прилив жизненных сил. Ему показалось, что страх, который до этого обуял всех бегущих римских воинов, улетучился и от него не осталось и следа. На лицах римских пехотинцев и всадников теперь читались не беспредельный ужас и безумное отчаяние, а свирепая ярость и решимость покончить с наступающим врагом.

Ромул понял своих воинов, повернул коня назад, лицом к сабинянам, поднял меч и кинулся в гущу наступающих. И тут же вокруг Ромула сплотились самые храбрые из его старых друзей, с которыми он еще в бытность пастухом сражался с разбойниками. К этим закаленным в многочисленных стычках друзьям Ромула добавилась и конница, почти со свежими силами обрушившаяся на врага. А отряд этрусков, которому Лукумон приказал сражаться дальше под командованием Ларта ринулся обратно, на помощь Ромулу, сомкнув круглые щиты и выставив вперед длинные копья. Сабинские воины не ожидали такого контрудара – бегущие вперед и увлеченные преследованием римлян, они опешили, потом беспорядочно стали отбиваться от многочисленных ударов оружием, что наносили им храбрецы во главе с Ромулом. Остальные римляне, придя в себя, построились в отряды в форме квадратов и, держа крепко щиты и выставив вперед мечи, все, как один, ринулись на неприятеля.