Читать книгу "Ромул – первый царь Рима. Эпическая повесть"

22 Загадочное исчезновение

Был последний месяц осени, и, к счастью для Ромула, замыслившего провести грандиозное торжество по случаю победы над Вейями, стояла превосходная погода. Как будто боги услышали мольбы коллегии жрецов, учрежденной Ромулом для отправления священнодействий! Народу на центральной площади было не то что много – в этой толпе, окружившей главную площадь и Капитолий, яблоку было негде упасть, – до того выросло население Рима. Все римляне жаждали увидеть своих доблестных воинов и плененных самоуверенных наглецов, осмелившихся бросить вызов их могуществу.

И вот на дороге, что вела от ворот города на Капитолий, к храму Дия Громовержца, показался царь Рима в парадном одеянии – пурпурной тоге с каймой, с загнутой на одном конце бронзовой палкой, которую он называл литуус. Ромул, уже немолодой, с проблесками седины в волосах и с бородой, которую нельзя было не заметить, сидел на курульном кресле из слоновой кости, которое несли на носилках специальные служители; сидел, возвышаясь над всем людом. А по сторонам его важно шествовали с палками на левом плече ликторы.

Солнце светило ярко; его лучи играли на золотых окаймлениях парадной тоги Ромула, на его хитоне, на его крючковатой палке и на лицах счастливых граждан Рима, уставших от многочисленных войн. В руках каждый житель Рима держал пальмовую ветвь и свежие осенние цветы, и эти цветы и пальмовые ветви римляне бросали в триумфатора и его воинов. Воины прошествовали, как на плацу, в полном боевом облачении: пехотинцы – с большими бронзовыми щитами, дротиками и длинными мечами, в бронзовых доспехах; всадники – с круглыми щитами и с плюмажами на остроконечных шлемах да в доспехах из железа и железными мечами; лучники с короткими ивовыми луками и в кожаных туниках. А после воинов Ромула шли пленные этруски, в кандалах, в оборванной одежде и с понурыми лицами. Вот и знатные этруски, в нарядной одежде, но также закованные в кандалы – они старались не терять своего достоинства и смотреть гордо перед собой, не обращая внимания на насмешки римского плебса. Их, знатных этрусков, выдали Ромулу вожди вейян в качестве залога. А вот и военачальник Вей, убеленный сединами, но не выделяющийся ни военным опытом, ни рассудительностью, судя по результатам неудачной военной кампании этрусков.

За пленными этрусками, по пыльной дороге города шествовали, медленно перебирая ногами, отобранные войском Ромула у этрусских похитителей коровы и овцы. Были тут и повозки, нагруженные отборным этрусским вином, изделиями из сардинского железа, египетским папирусом, мешками с зерном, что преподнесли напуганные победой Ромула вейяне.

На возвышениях, чуть повыше плебса, находились, наблюдая за триумфом Ромула, сенаторы, в белых тогах, на каждой из них была широкая красная кайма посредине. Сенаторы, теперь ставшие официальными лицами Рима, уже не были прежними соратниками Ромула и его ближайшими друзьями. Некоторые из них, с немного хмурыми лицами, в душе завидовали военной славе Ромула и негодовали из-за чрезмерных деспотических замашек римского царя. В конце концов, царь перестал считаться с их мнением, их, первых граждан Рима! И этот Ромул окружил себя постоянной охраной из трехсот сильных юношей из низов! Он теперь восседает в кресле, которое уже походит больше на трон какого-нибудь египетского фараона! Да какое он имеет право делать так, думали угрюмые сенаторы

Рядом с сенаторами, из которых лишь немногие сохранили дружеские чувства к Ромулу, стояла радостная и возбужденная Герсилия. Она в нарядной столе махала руками триумфаторам; бросала венки, сплетенные ею собственноручно из полевых цветов, в торжествующих воинов и служителей Ромула, а Ромулу она посылала воздушные поцелуи. Ромул заметил это, поймал ее взгляд и широко улыбнулся.

Торжественная процессия направилась по направлению к Капитолию, и тут колонна людей остановилась. Потом к пленным этрускам и к военной добыче подошли стражники, вооруженные копьями, и увели несчастных куда-то. А Ромул со своими служителями и воинами стал подниматься на склон Капитолия, чтобы в конце концов оказаться на самом высоком холме Рима. И вот он, миг небывалого доселе триумфа: Ромул, находясь в парадном облачении из пурпура с каймой, около храма Дия Громовержца, поднял вверх свою крючковатую палку – символ власти и закричал:

– Я – Ромул, царь Рима и победитель соседних народов, обращаюсь к вам от подножия храма Дия, с самого высокого места моего города! Я приношу жертвы моим небесным покровителям, чтобы они всегда сопутствовали мне на моем жизненном пути!

И он воскурил фимиам на ступенях храма. А потом подал знак жрецам из коллегии священнослужителей: те подчинились и крепкими руками привели к жертвенному камню сильно сопротивляющегося молодого бычка. Один из жрецов недрогнувшей рукой поразил кривым бронзовым ножом шею несчастного животного, и на серые, нагретые осенним солнцем камни, полилась алая кровь. Ромул поднял руки к небу, а потом зашептал молитвы; жрецы также последовали его примеру. Сенаторы, недовольные поведением Ромула, принялись сердито ворчать и перешептываться, а Герсилия, заметив это, посмотрела на Ромула, подняв вверх правую руку: таким образом она пыталась привлечь внимание своего супруга. Но Ромул, ослепленный величием своего триумфа, не заметил ее предупредительного знака; он лишь подозвал ее жестом к себе. Герсилия послушалась и побежала по склону Капитолия, чтобы подняться к тому, кого она любила больше всех. Еще несколько мгновений – и супруга царя Рима оказалась у подножия храма, рядом с мужем. Герсилия взяла Ромула за руку и вся зарделась от счастья и гордости за супруга, позабыв о подозрительном перешептывании некоторых недовольных сенаторов. Но впоследствии ей пришлось горько пожалеть о своей забывчивости.

Было хмурое осеннее утро; город был бережно укрыт утренним туманом, словно саваном, а вдалеке, где-то за лесом, слышалось унылое завывание волков, словно плач по покойнику. Над верхушками деревьев время от времени пролетали различные птицы: грозные черные вороны, серые кукушки да пронырливые воробьи. А где-то в лесу раздавалась размеренная дробь неутомимого дятла. Казалось, что произошло печальное событие, ведь боги наслали такую хмурую погоду, которая отнюдь не радовала глаз и не грела душу.

Но жители города жили по-прежнему, как обычно бывало у них в мирное время: они делали последние приготовления по сбору урожая. На полях еще оставались неубранными плоды репы, лука, моркови, зерна пшеницы и других не столь теплолюбивых культур. Крестьяне были в полях; пастухи пасли скот и косили траву для запасов на зиму, а собаки помогали им следить за овцами и коровами. По полевой тропе из соседних городов двигались повозки, нагруженные доверху товарами, которых Рим не производил. Дождя не было, но солнце, закрытое сплошными тучами, не появлялось. Впрочем, жители не обращали внимания на погоду – они торопились, дабы не быть застигнутыми врасплох дождем.

Но вдруг на дороге, что вела в Альбу-Лонгу, показался всадник, он скакал во весь опор, и видно было с городских стен, как он стегал коня плетью. Через несколько мгновений всадник оказался у городских ворот, потом крикнул:

– Есть ли кто на стенах, эй там, наверху!

– Не кричи так, мы слышим тебя, мы уже завидели тебя издалека, – недовольно ответил средних лет стражник, поправляя шлем на голове. – Что тебе нужно?

– Мне нужен ваш царь! Очень важная новость из Альбы! – был ответ гонца.

– Кто тебя послал? – не унимался стражник.

– Нумитор, точнее, его ближайшие приближенные, – наш добрый царь отошел к подземным богам, – и прибывший смахнул слезы с лица.

– Ладно, проходи! Мы хорошо знаем вашего царя! Наш царь – внук вашего Нумитора!

Гонец спешился и прошел через открытые ворота, потом направился к дворцу Ромула, местоположение которого он знал.

Когда служители царя сообщили ему, что Ромул в Фиденах, посланец из Альбы-Лонги вытер пот со лба краем плаща, попросил воды себе и коню (а коню еще и свежей травы), потом зашел на постоялый двор, представляющий собой простой деревянный сарай, и попросил немного еды. Узнав, что Ромул вернется в Рим только через день, гонец не стал ждать и, осмотрев лично подковы и уздечку, вскочил на свежего коня, который сменил его собственного, уставшего, и во весь дух поскакал в Фидены.

Альба-Лонга была в глубоком трауре: все были в скорби, в черных или серых тогах, женщины по обычаю распускали длинные волосы, а развлечения были запрещены. Ромул находился во дворце Нумитора, в том зале, где он со своим братом сверг злого Амулия. Царю Рима сообщили печальную весть о смерти любимого всеми царя Альбы-Лонги, когда он был с важным визитом в Фиденах, теперь уже римской колонии на Тибре, к северу от Рима. И тогда Ромул поскакал в Альбу-Лонгу вместе со своими телохранителями, слугами и супругой.

Теперь Ромул стоял перед пышно украшенным гвоздиками и кипарисовыми ветвями – символами траура – катафалком и обнимал Герсилию, которая с распущенными волосами припала к его плечу. Все приближенные Нумитора стояли с печальными лицами, ожидая погребальной речи Ромула. Ромул сделал знак слугам, те взялись за катафалк с телом Нумитора, которое уже обнаружило признаки разложения, и выкатили его на возвышение перед дворцом. Царь Рима поцеловал умершего деда в синие холодные губы, потом положил в чуть приоткрытый рот монету, чтобы умерший, согласно поверьям греков, мог заплатить перевозчику Харону за переправу в Орк – царство мертвых. Потом подошли другие слуги с зажженными факелами и поднесли их к телу Нумитора, предварительно умащенному оливковым маслом и смолой. Пламя быстро вспыхнуло и охватило собой тело мертвого царя Альбы-Лонги.

Ромул начал:

– Жители этого славного города, в котором мне выпала честь родиться! Слушайте все! – и взгляд Ромула охватил безмолвную толпу на главной площади города. – Ваш царь и мой горячо любимый дед Нумитор скончался, оставив после себя мир и процветание, а себя увековечив в веках, как мудрый правитель, к советам которого я всегда прислушивался! И да будут боги подземного мира благосклонны к умершему!

Безжалостное пламя уже охватило большую часть тела Нумитора; оно перекинулось на деревянные детали катафалка, но жители Альбы-Лонги в черных одеждах продолжали безмолвно смотреть на эту печальную картину.

Потом Ромул, окруженный своими слугами, под треск и блеск огня, пожирающего тело покойника и катафалк, начал новую речь, обращенную к народу:

– Жители Альбы! Теперь, когда мудрого и благочестивого Нумитора нет с вами, я даю вам возможность самим распоряжаться своими делами без царя!

Кто-то из толпы тихо воскликнул:

– О Ромул, царь Рима, возьми нас под свое покровительство и управляй нами столь же мудро, как делал это твой покойный дед!

Его мольбу подхватили другие жители, и вот уже стал раздаваться нестройный хор альбанцев, просящих римского царя о милости. А Ромул покачал головой, давая понять, что не примет предложение местных жителей. Но Ромулу стало жалко альбанцев, которые остались как бы без своего отца и благодетеля. И царь Рима заявил:

– Я не стану вашим царем, но буду назначать вам ежегодно наместника! И да будет этот город благословенен и почитаем людьми, и да пусть его защищают от ударов судьбы всемогущие боги!

За спиной Ромула зашептались его слуги и друзья, а Герсилия все так же скромно стояла сзади Ромула, потупив взор. И под одобрительные крики альбанцев Ромул стал спускаться по дворцовой лестнице.

Было раннее осеннее утро, и город еще спал. Погода стояла чудесная: солнце своими озорными лучами освещало и нагревало землю, еще обильную от ночной росы, и веселилось в лазурном небе, а вместе с солнцем веселилась и дикая природа. Вот над верхушками деревьев пролетели певчие птицы; на опушке леса показались дикие косули да низкорослые олени, а чуть поодаль выскочили из густых зарослей дикие свиньи.

Еще не пропели петухи, но в одном жилище, довольно просторном, хотя и деревянном, уже послышался шум да появилось заметное движение. Дверь отворилась, и наружу вышел человек в белой сенаторской тоге, с пурпурной каймой посредине. Оглядываясь вокруг, он отправился по своим делам. Спустя некоторое время к двери жилища подошел другой, также в тоге с красной полосой посредине, и вошел внутрь. Затем туда же подошел еще один человек, но уже в коричневой одежде простолюдина, с капюшоном, оглядывающийся по сторонам. И он вошел в жилище, а потом в дом вернулся человек, который вышел из него еще до утреннего крика петуха.

В довольно просторном помещении находилось несколько человек, пять-шесть сенаторов, судя по нарядной одежде. А слуга, хлопоча то у очага, то у стола, молча прислуживал важным персонам.

Тишину прервал один из них, он произнес вполголоса:

– Нам, уважаемые сенаторы, нужно что-то делать. Этому нужно положить конец – так дальше продолжаться не может. – и он, не сдержавшись, стукнул кулаком по деревянному столу.

Другой нетерпеливо стал барабанить пальцами по столу.

– Давайте поднимем народное возмущение против тирана! – последовало его предложение.

– Нет, нет, такой вариант не подходит. Нельзя доверять черни, к тому же плебеи уважают своего царя. Да и армия получила от него земли в обход нашего мнения. Нужно что-то другое, – резонно заметил третий.

– Давайте войдем в сговор со знатными заложниками из Вей, а дальше натравим видных вейян на царя, когда он будет в Вейях, а мы умоем тем самым руки, – с надеждой встрепенулся четвертый.

– Хорошая идея, – отмахнулся второй, – но царь уже отправил обратно в Вейи знатных людей, которых он захватил в заложники. Так что с вейянами тиран уладил дело.

– Ну почему я об этом узнал только сегодня! – воскликнул, не удержавшись, четвертый, а первый схватил его за руку и приложил палец к губам.

– Потому что тебя не было в городе, дорогой мой – ты уехал из Рима по своим делам, – иронически ответил первый.

– У меня есть кое-что. Мы сами убьем тирана – и дело с концом! – предложил третий из сенаторов.

– Убить – это удобно, но как это сделать и где? – не унимался первый, который проявлял большую осторожность. Он то и дело посылал слугу посмотреть за дверь, не идет ли кто из прохожих.

– Надо найти удобный случай, – подытожил первый, – будем держаться небольшой группой, но вместе с другими сенаторами, когда они будут сопровождать тирана.

Все присутствующие одобрительно закивали головами и принялись расходиться.

Был самый разгар осени, и погода стояла чудесная, даже жаркая. За городом было гораздо легче переносить жару, которая в городе иногда становилась невыносимой: пыль на площадях; духота в толпе, заполонившей базарную площадь; сильно нагретые камни, из которых были построены некоторые храмы, царский дворец и стены города.

Ромул, уже в летах, в этот момент вместе со своими прислужниками, ликторами и другими телохранителями стоял у дверей своего жилища, прощаясь с Герсилией. Герсилия, также прожившая уже свою юность и зрелость и почувствовавшая в этот жаркий день недомогание, вызванное болотными испарениями, осталась в жилище, под тенистой прохладой оливковых деревьев и крыши собственного дома. Ромулу она пожелала скорого возвращения, а сама, лежа в кровати, приносила молитвы божествам, что умели исцелять: Асклепию и Панацее, его дочери. Герсилия, с тоненькими морщинами на лбу и темными кругами под глазами, воскуряла фимиам перед предметами культа, которые являлись олицетворением вышеназванных божеств. Ее мучила лихорадка, поэтому она предпочла не вставать с ложа, где за ней ухаживали этрусские лекари и ее родичи. А Ромул со своими верными людьми отправился к Козьему болоту, которое он, царь Рима, облюбовал для себя как место, уединенное для души и прелестное для взора. Здесь, на Козьем болоте, возникали совсем другие ощущения, весьма приятные, и они исходили из ароматных тенистых рощ, свежих родников с кристально чистой и холодной водой и от пения лесных птиц.

На Козьем болоте, которое располагалось за городской чертой, совсем неподалеку от города, собрались многочисленные римские жители, которые в военное время призывались в армию. И здесь эти верные солдаты встали в ожидании Ромула: войску было объявлено, что ему надлежит в полном боевом облачении прийти на смотр, который устраивает сам царь. Он подойдет скоро со своими телохранителями и слугами, которых он называл целерами, то есть «быстроногими».

Пехотинцы встали в боевой порядок, ожидая своего царя, негромко звеня железным оружием, а всадники – щеголяя железными доспехами, которые сверкали на ярком осеннем солнце. Были тут и сенаторы, пришедшие сюда в парадном одеянии, в белых тогах с пурпурной каймой посредине; жреческая коллегия из священнослужителей, которые свои обритые головы прятали под легкими накидками, а на тело набросили тоги, но не такие, как у сенаторов, а сплошь бежевые.

Вот поднялась пыль на полевой дороге – показался царь Рима, гордо восседающий верхом на лошади, которая следовала шагом; за ним, совсем рядом, следовали телохранители на лошадях и ликторы, которые шли пешими. А за Ромулом служители из числа государственных рабов несли большие носилки, на которые несколько человек поставили довольно тяжелое курульное кресло из слоновой кости. Было жарко, осеннее солнце сильно жгло над самой головой, так как был уже полдень, и некоторые из спутников Ромула прикрыли свои головы легкими покрывалами, но сам царь Рима оставался невозмутимым, как будто ему было все равно. И ликторы в красных туниках и серых плащах, которым было запрещено нарушать общественный порядок и церемониальные правила, оставались такими же невозмутимыми – они с важным видом шествовали по обеим сторонам от Ромула, неся палки на плечах.

Когда Ромул подошел к войску, построенному словно для парада или для битвы, воины поприветствовали своего царя; впрочем, не все сделали это: некоторые даже не подняли оружия, чтобы издать боевой клич. Проницательный Ромул заметил это и нахмурился; его верные ликторы сжали свои палки крепче, а телохранители сгрудились вокруг него, словно почуяв неладное. Заметил Ромул и подозрительное перешептывание и хмурые лица некоторых сенаторов, которые расположились вместе. Но, как бы то ни было, Ромул встал перед рядами воинов, которые приготовились выполнять его приказы. Здесь были пехотинцы в кожаных туниках и бронзовых доспехах, в сферических шлемах с причудливыми плюмажами из орлиных перьев, довольно массивными восьмиугольными щитами, заимствованными у сабинских племен, с длинными мечами из железа в бронзовых ножнах и дротиками в правой руке. Здесь были и всадники с круглыми щитами, обитыми бронзовыми пластинами, чуть изогнутыми мечами в ножнах да в железных доспехах. Здесь были не имевшие никакого оборонительного вооружения лучники и пращники в конических шлемах, одетые лишь в кожаные туники грубой работы. И все воины приготовились к военному маршу или боевым учениям, как думали многие.

Тишину, уже несколько тягостную от какого-то внутреннего напряжения, нарушили слова Ромула:

– Воины Рима! Вы не раз доказывали мне храбрость и мастерство в бою! Я вижу, что вы все еще готовы выполнять мои приказы, какими бы они ни были! И теперь я должен возблагодарить вас всех за верную службу Риму! – при этих словах на лицах некоторых сенаторов появились признаки тревоги, впрочем, озабоченные выражения их лиц на этот раз не были замечены Ромулом. – Я выдаю вам всем, каждому воину, независимо от того, пехотинец он или конник, вознаграждение из взятой в недавней войне добычи.

Потом Ромул махнул рукой слугам, и те принялись раздавать по очереди каждому воину обещанную награду. А сам царь Рима только после этого подошел к сенаторам и поприветствовал своих знатных советников. Впрочем, возмущенные поведением царя сенаторы умело спрятали свои недовольные гримасы под маской доброжелательности. Ромул, перебросившись дружескими фразами с некоторыми сенаторами, с которыми был в тесной дружбе, подошел к своему любимому курульному креслу из слоновой кости, и уселся в него, приняв важный вид. В одной руке царь Рима держал бронзовый жезл с изогнутым концом – литуус, символ сакральной власти, а вокруг Ромула расположились его верные ликторы, как обычно, с палками на плечах. Ромул наблюдал, как воины получали свое вознаграждение из военной добычи; наблюдал лично, чтобы всем было роздано поровну. И только потом он подозвал командиров отрядов и велел раздать им вознаграждение, немного превышающее вознаграждение обычного рядового воина. Все воины, вплоть до последнего, получили обещанное, и было видно удовлетворение на их лицах да торжествующие улыбки. Дескать, не зря мы проливали кровь за Рим, сражаясь против его врагов. И не зря мы доверились такому вождю, как Ромул. А на лицах некоторых сенаторов появилась гримаса мрачной решимости – они сжали кулаки до того, что побелели пальцы, и чтобы скрыть неприязнь к Ромулу, сенаторы спрятали свои кулаки под тогами, а лица – под накидками, якобы из-за жары.

Вдруг где-то далеко заплакала волчица, а в ответ ей волки подняли жалобный, более похожий на стон, вой. Казалось бы, обычный вой лесных хищников, но в этом голосе волков было что-то вселяющее страх, страх за жизнь и безопасность человека. Воины стали переглядываться, шепча молитвы про себя от злых духов; жрецы воздели к небу худые руки и лица, прикрытые накидками. Ромул тревожно принялся вглядываться в ту сторону, откуда издавали протяжный вой волки, и на лице царя читалось удивление. Дескать, волки осенью обычно так себя не ведут. Это бывает зимой, когда волки голодны и им трудно найти себе пропитание. И тут же, в этот миг, какой-то внутренний голос словно шепнул Ромулу: «Береги себя!» Была ли это интуиция или голос божества-хранителя, Ромул не понял. Но правитель Рима ясно понимал, что он царь в этом городе и его могущество безгранично: народ его любит и уважает – так что бояться ему нечего, а сенаторы должны благодарить его за то, что он создал для них Совет.

Удивление всех возросло, когда Ромул встал и резким, четким голосом произнес неожиданные слова:

– А теперь все до одного оставьте меня! Слышите – все! И вы тоже! – кивнул царь в сторону ликторов. Те повиновались, но один из его конных телохранителей попытался возразить, на что получил нетерпеливый ответ Ромула:

– Я уже немолод и устал от городского шума и политических дрязг, которые исходят от врагов Рима и других людей! Оставьте меня одного! – и голова царя, усеянная кое-где сединой, затряслась от нетерпения и нервного тика, которым Ромул теперь страдал.

Все послушались: воины стали расходиться, телохранители Ромула, ликторы, сенаторы и жрецы постепенно стали покидать Козье болото. И только небольшая группа сенаторов осталась на своем месте. Вдруг раздались раскаты грома, на безоблачном доселе небе появились серые облака, а солнце накрыли хмурые тучи; поднялся ураганный ветер. Потом солнце закрыла бледного цвета луна, но этого оказалось достаточно, чтобы тьма черным покрывалом укутала местность. Ветер усилился; раскаты грома снова оглушили всех, а небо, казалось, задрожало. Птицы попрятались по своим гнездам; пасшиеся невдалеке на лужайке олени забрались в чащу, а окружавшие Ромула сенаторы и служители бегом направились к городу.

День как бы сменился ночью: сумерки солнечного затмения накрыли доселе стонавшую от жары местность, а ветер завыл еще сильнее. Люди продолжали разбегаться, даже воины заторопились и побежали в сторону города, чтобы укрыться на случай ливня. И только часть сенаторов, невзирая на наступление непогоды, сгрудилась вместе.

Ромул, казалось, не замечал всего этого – до того сильно он задумался. О чем он думал? Может быть, о будущей судьбе своего города? А может, о своей собственной жизни, которая казалась ему законченной? Но если его городу жрецы предсказали блестящее будущее – власть над известным миром, то о дальнейшей жизни Ромула священнослужители, к которым обращался взволнованный царь Рима, ничего определенного сказать не могли.

Очнувшись от раздумий, Ромул вдруг заметил, что среди грохота, издаваемого громом, и темноты, вызванной затмением дневного светила, стоят немногочисленные сенаторы, которые смотрят в его сторону с ненавистью. И только теперь Ромул, который остался без телохранителей, понял опасность своего положения. Он хотел встать с курульного кресла, чтобы спешно направиться в город, но сенаторы, с искаженными от злобы лицами, бросились к нему, вытянув вперед свои руки. И только успел заметить немного удивленный Ромул, как что-то блестящее промелькнуло перед его взором.

Луна освободила солнце из плена, и дневное светило вновь радостно заявило о себе: осветило землю светом да нагрело воздух; ветер стих, сизые облака и хмурые тучи умчались за горизонт. На опушку леса выбежали лесные звери; над ветками деревьев вновь запорхали птицы, да насекомые своим жужжанием наполнили лужайку рядом с Козьим болотом. Людей на Козьем болоте не было, и только стояло пустым курульное кресло римского царя. Пастухи, которые выгнали скот из стойл в поле, заметили пустое кресло и поняли, что этот складной стул из слоновой кости, довольно массивный, принадлежит их царю. Но где сам царь Рима? Ведь люди, бежавшие в город от непогоды, так некстати обрушившейся на всех, говорили, что Ромул остался сидеть в своем кресле. А теперь оно пусто. Что случилось?

В городе царила безудержная паника и лихорадочные поиски царя Рима. Герсилия, лежавшая на ложе нездоровой, впала в сильнейшее расстройство, и у нее началась горячка; она несла какой-то, как показалось многим, бред о том, что Ромула, как тирана, убили недовольные сенаторы. А потом слабеющая супруга царя стала звать к себе Ромула и, находясь по-прежнему в бреду, умоляла своего супруга забрать ее на небо, к нему.

А народ взволнованно продолжал поиски и горестные расспросы; начальник царской охраны с перекошенным от горя лицом настойчиво вел поиски, рассылая во все части местности своих верных людей. Но безуспешно – поиски не увенчались успехом, и люди уже стали приходить в отчаяние. Сенаторы уже оделись в темные тоги, что считалось у римлян знаком траура, другие же из числа сенаторов стали утверждать, что Ромул был не убит, но живым взят богами на небо. Многие из простолюдинов поверили заверениям сенаторов; другим же, не теряющим надежды найти царя или хотя бы его тело, сенаторы запретили под страхом наказания продолжать поиски.

Поведение некоторых сенаторов простолюдинам и многим людям из знати показалось подозрительным. Обстановка в городе продолжала накаляться и обострилась до предела, когда среди простолюдинов появился слух, что Ромула убили недовольные его тираническим правлением некоторые сенаторы. Поэтому они и распустили, дескать, сведения, что Ромул превратился в живого бога, а поиски царя запретили. Дело уже дошло до крайности: до уличных столкновений между сенаторами и простым народом. Возмущенные горожане заполняли центральную площадь, на которой царь распорядился устроить рынок, который римляне позже назовут Форумом.

Прошло некоторое время и однажды в ясный солнечный день, когда было не столь жарко, средь бела дня простой народ увидел на центральном рынке довольно пожилого человека, одетого в хорошие одежды. Недовольные сенаторами простые люди здесь были в меньшинстве, а те, кто поверил в то, что Ромул стал богом, присутствовали здесь в большинстве. И вот этот почтенный старец привлек к себе внимание. Он был одет как представитель знати: на нем была льняная туника, украшенная бахромой, да накидка, чтобы не смущать всех в общественном месте одной лишь туникой. Умное лицо, все покрытое морщинами, немного раскраснелось оттого, что этот человек пришел быстрым шагом и немного запыхался. Он теребил длинную бороду и, сидя около рыночных рядов, мотал головой, словно боров, которому мешают надоедливые мухи. И этот человек вещал всем, что видел Ромула. Кроме простолюдинов, сюда подошли и сенаторы, которые никак не могли избавиться от ощущения, что многие смотрят на них с ненавистью. Простой народ, услышав имя Ромула, обрадовался и стал выражать ликование; сенаторы же подошли к человеку с нахмуренными лицами – они испугались возможного, как они думали, разоблачения. А человек продолжал свою речь, уже обращенную и к представителям знати.

И вот что он говорил:

– Квириты, – сказал он, – Ромул, отец нашего города, внезапно сошедший с неба, встретился мне нынешним утром. В благоговейном ужасе стоял я с ним рядом и молился, чтобы не засчиталось мне как богохульство, что смотрю на него, а он промолвил: «Отправляйся и возвести римлянам: угодно богам, чтобы мой Рим стал главой всего мира. А посему пусть будут усердны к военному делу, пусть ведают сами и потомству передают, что нет человеческих сил, способных противиться римскому оружию». И с этими словами удалился на небо.

Один из сенаторов, с нахмуренным лицом, спросил его:

– Ты кто такой, о путник? Я вижу, что ты человек знатный.

Тот, кто говорил, что видел Ромула, ответил:

– Меня зовут Юлий Прокул. Я переселился в Рим из Альбы вместе с Ромулом и стал его хорошим приятелем. Правда, я часто отлучался из города по торговым делам.

Тут подошли еще сенаторы, один из них, который еще не совсем понял, что к чему, спросил:

– Так ты действительно Юлий Прокул?! А, припоминаю, друг мой! Говоришь, видел Ромула? А ну, тогда поклянись на святынях, что видишь здесь!

Прокул подошел к одному из городских алтарей, который скромно высился над городской площадью; коснулся рукой нагретых от солнца каменных плит; потом поцеловал камень одного из алтарей и во всеуслышание заявил:

– Клянусь божествами нашего города, теми, кто покровительствует Риму, что я лично видел Ромула!

– Хорошо, но скажи, Прокул, как все было! – не унимался один из сенаторов.

– Иду я из города Альба, а небо в этот момент очистилось от туч, выглянула яркая луна, и я загасил свой факел. Вдруг вижу: дрожит ограда, отделяющая дорогу от зарослей, что проходит рядом с Квириналом. Я немного испугался, мне показалось, что это разбойники. Я даже поднял свой дорожный посох, чтобы защищаться. И тут же мне явился Ромул, облаченный в царскую трабею, роста же выше человеческого. Вот что мне он поведал: «Богам угодно было, Прокул, дабы мы, прожив долгое время среди людей и основав город, с которым никакой другой не сравнится властью и славою, снова вернулись на небеса, в прежнее наше обиталище. Передай же народу римскому, чтобы он возликовал: насытившись бурной жизнью, я взят богами на небо».

Люди вокруг Прокула притихли, позабыв о своих давних обидах, даже сенаторы внимательно слушали очевидца.