Читать книгу "Стихотворения и поэмы"

Архитектор

 
Дом должен быть принят.
Листву чужеродное ранит.
Он время раздвинет
И судеб свершением встанет,
 
 
Рассчитан по метрам
У Ангела Снов под рукой,
Одобренный ветром,
И ливнем, и ближней рекой.
 
 
Подъезд и колонны.
Рожденье и первые страхи.
Пусть их благосклонно
Воспримут апрельские птахи.
 
 
Пусть облако-птица
Забудет изгнания страх –
И пусть воплотится
В построенных заново снах…
 

1996

Мастерская

 
Я понимаю этот ропот,
Барашки браги по морям, –
Он вдохновляет, он торопит,
Напоминая: день не допит
И жив художник Ихмальян.
 
 
Гроза вспорхнёт – я затоскую,
Запечатленья возжелав,
А шторм загонит в мастерскую,
Где я с часами заворкую,
Где синий пялится жираф.
 
 
И в беспорядке живописном
Холсты и кактус надувной,
И красный лев, как будто вы с ним
Знакомцы по небесным высям
Иль обошли весь круг земной.
 
 
Чего ещё на свете надо?
Всего и есть – жираф да лев.
Порой достаточно лишь взгляда
Из холстяного зоосада,
Чтоб рассмеяться, захмелев…
 

1996

«Вот последняя. Первая тема…»

 
Вот последняя. Первая тема.
Отошёл мироздания шум.
Холодеют созвездья и тело,
Но предсмертно яснеет ум.
 
 
И ему вспоминается средство
Проходить времена насквозь –
Это было знакомо в детстве,
Но на семьдесят лет прервалось.
 
 
С ним ещё и прощаться не чают –
А уже он на небо взбежал,
И его с улыбкой встречают
Те, кого он в слезах провожал.
 

1996

Великие Луки

 
«Великие Луки!» –
Торжественно кто-то зовёт,
И рощи, как руки,
Простёрты в глухой небосвод.
 
 
О, сколько просили,
И снова – великая тьма.
Не ты ли, Россия,
Лицом потемнела сама?
 
 
Великие Луки
Натянуты. Бой предстоит.
Великие муки –
И отроки плачут навзрыд.
 
 
Но древнего рая
Осталась на травах печать:
У этого края –
Бессмертная сила дышать.
 
 
От Вышнего Дома
К резному и светлому – нить:
Вновь движутся громы,
Чтоб луч оборвать – и сломить
Великие Луки.
Но средь небывалых скорбей –
Великие звуки
Исторгнуты лирой твоей!
 

1996

«Мы живём в доречевую пору…»

 
Мы живём в доречевую пору –
Чувство есть, а выраженья нет ему.
Лишь влюблённому дано сказаться взору.
И ещё – предсмертному.
 
 
Наше время – пёстрый полурынок,
Наше племя – род полухвостатый.
Здесь разгул страстей полузвериных,
Воздвиженье полустатуй.
 
 
Стало дико: отчего все «полу»?
Вот тогда и понял, что живу я –
Кто сказал: «В дописьменную пору»? –
Нет! В доречевую.
 

1996

Цыганское

 
Не так уж много странствий,
Серебряные серьги,
Не так уж много Франций,
Не так уж много Сербий,
 
 
А после пыльных странствий –
Ни крошки, ни глотка,
А в песне столько страсти,
Но песня коротка.
 
 
Не так уж много ласки,
Звенящее монисто,
Весна не в нашей власти,
Минует лето быстро,
 
 
Друг с другом воровато
Встречаются уста,
А за чертой заката –
Ни камня, ни креста.
 
 
Как мало вас осталось,
А те, что были, – где вы?
Кашмирской шали шалость,
Ромейские напевы,
 
 
Мемфийские литавры,
Пустые закрома,
А за струной гитары –
Ни метки, ни холма…
 

1996

«Смыслоземь расширялась к Востоку…»

 
Смыслоземь расширялась к Востоку,
Против солнца и Солнцу навстречу,
На прозренье сквозь драму к восторгу
Не хватило времён и наречий.
 
 
И поэтому чёрные Зимы,
И поэтому белые Кони
Были многим страшны и незримы,
Но на смертной квадриге легко мне.
 

1996

Замок
Поэма

В 1918 году об этом писали газеты: без вести пропавший солдат многократно являлся своей невесте во сне, взывая о помощи. И она отправилась на поиски…

1

 
…Мир бедствий, приоткрытый для чудес,
В сырой темнице – запах яблонь райских,
Во мраке ада – проблески небес,
Среди могильных плит – слова о ласках…
…………………………………
 
 
– Чудес нам, Мерна, видеть не дано!
– Как так? А белый наш костёл на горке –
Не чудо ли? И вот ещё одно:
У самых сладких яблок – привкус горький.
 
 
Как раз под осень будет их полно!
Так жить бы век, и дней других не знать бы,
Лишь яблочное пусть горчит вино. –
У нас ещё три месяца до свадьбы…
 

2

 
…Русский царь сбирает рать
С немцами на драку, –
Хорошо ли умирать
В том бою поляку?
 
 
Нам венчанья не видать
В месяц жёлтых листьев…
– Светлой Девы благодать
Над тобой, Станислав!
 
 
Скоро ль свидимся иль нет –
Только знай, что Мерна
Пред крестом дала обет
Быть навеки верной…
 

3

 
…О чёрные полгода –
В молитве о письме!
Уж на полях – свобода,
Уж Польша – не в тюрьме.
 
 
Но нет, не это в мыслях:
Полночная Луна
Твердит, что жив Станислав,
Что Мерна – не одна…
 

4

 
…Огонёк свечи под сводом
Вспыхнул – и погас:
Вот её Станислав, вот он –
Снится в сотый раз!
 
 
Яркий, страшный сон всегдашний
Под собачий вой:
В замке под упавшей башней –
Погребён живой!
 
 
Пролил, весть немую выслав,
На сердце росу:
– Я приду к тебе, Станислав,
Я тебя спасу!..
 

5

 
…Ксёндз выслушал, качая головой:
– Здесь нет особого секрета.
Хоть умер он, у Бога он живой,
Там все живые – в Царстве Света…
 
 
Но знает Мерна: сон её не лжив.
И тихо из родного края
Она уходит, чтоб того, кто жив,
Найти, всечасно умирая.
 
 
И каждый, кто в войну от слёз ослеп,
Чьё счастье оборвалось круто, –
Выносит воду, подаёт ей хлеб
И рад, что нужен хоть кому-то…
 
 
Десятки замков на её пути –
И все на сон тот непохожи.
О, только б выжить, выжить и найти…
Так, верно, Ты нас ищешь, Боже!..
 

6

 
…На юге, близ деревни Злота,
Старинный замок тоже есть.
Её остановило что-то,
Дошла невидимая весть.
 
 
Два года веры и скитаний,
Два года – явь под властью сна…
– Из пушек тут стреляли, пани,
И башня рухнула одна…
 
 
«Сошла с ума» – одно в их мыслях,
Ей никого не убедить…
– О, сдвиньте камни! Там Станислав!
Как мне его освободить?!
 
 
Кто со слезами, кто с усмешкой –
Стоят, немотствуя, толпой…
О Мерна, будь сильна! Не мешкай!
Святые Ангелы с тобой!..
 

7

 
…Как в детстве мы снова стоим и молчим,
С ним за руки крепко держась.
От камня он в сумраке неотличим,
Лишь солнце исходит из глаз.
 
 
– Хозяева ль замка ко мне так щедры,
Хоть нет их на свете давно? –
В подвале ещё не истлели сыры,
И в бочках не скисло вино…
 
 
– О нет, мой любимый! Один только щедр –
Тот, с Кем ты два года вдвоём,
Кто всем обладает – от высей до недр,
Кто в небе – и в сердце твоём!..
………………………..
 
 
…Мир бедствий, приоткрытый для чудес,
В сырой темнице – запах яблонь райских,
Во мраке ада – проблески небес,
Среди могильных плит – слова о ласках…
 

1994

Из книги «Воздушные персты»
1997–2003

Державин

1

 
Запах дичи пьяняще-зажаренной,
Розы дух, декабрю вопреки,
Жизнь стиха – продолженье Державина,
Громовое продленье строки!
 
 
Отгремело, и зимняя ночь ещё
Благоверно-метельно-тиха,
Но в заморском и диком урочище
Режут небо прозренья стиха.
 
 
Мне блеснут – пред кончиною, на ночь ли –
В уши молнией эти слова:
Щедрым даром Гаврилы Романыча,
Вышним даром Россия жива!
 
 
Если к речи надмирной оглохли мы
И забыли в смертях, кто за кем, –
Гавриил отразится сполохами
В грозоватом её языке!..
 

2

 
От торжественной оды –
К пасторали сладчайшей,
То под гулкие своды,
То в шумящую чащу
 
 
Переходят пииты:
Каждый к буре готов,
И веночки им свиты
Из посмертных цветов.
 
 
Вот и мы наряжаем
Душу сменой сезонов:
Запрягай же, Державин,
Слов бесплотно-весомых
 
 
Громовую карету –
И езжай напролом
В Государство Рассвета
Сквозь веков бурелом!
 
 
Путь знаком – и неведом,
Цель близка – и далече,
Туча тяжкая – пледом
На озябшие плечи,
 
 
Словно мы угрожаем
Зимней вьюге войной:
Но и с ночью, – Державин,
Выпьем с ней по одной!
 
 
Словно мы им помехой –
Туче, вьюге, зиме,
Словно альфа с омегой –
В этом вое и тьме,
 
 
Словно мы остужаем
Их стремленья и страсти…
Всё равно мы, Державин,
Не признаем их власти!
 
 
Вот взгремели колёса –
И помчалась квадрига:
Выпьем даже с безносой –
Ради светлого мига,
 
 
Даже чокнемся с нею –
Пусть хоть лопнет бокал,
Ведь и дух наш, пьянея,
Лишь бессмертья искал!
 
 
Ни проклятий, ни зол им
Не оставим, Державин:
Мы их светлым Глаголом
Навсегда окружаем,
 
 
Обступаем их Светом –
Смерть, и злобу, и ад,
Расцветающим Летом –
Зимней зависти хлад!
 

1997

Саул

 
С Причиной Мира сердцем слит,
Едва лишь струны тронет,
Стихом сверкающим Давид
Недуг Саулов гонит,
 
 
Над чёрным духом власть беря,
Над завистью и ложью, –
И сердце мрачного царя
Влечёт сиянье Божье…
 
 
Но миг – и сердце за своё,
В нём злоба и обида:
Гул – и тяжёлое копье
Летит, летит в Давида…
 
 
Так перед миром, о Поэт,
И ты возносишь слово,
И без него спасенья нет,
И света нет иного,
 
 
Но память полнится твоя
Железным смутным гулом:
Кто уклонился от копья
Из певших пред Саулом?..
 

1997

«Цветы мои, кусты, друзья мои растенья…»

 
Цветы мои, кусты, друзья мои растенья,
Наперсники моих недолгих летних дней!
Как поклонюсь я вам, пред тем как зимней тенью
Сбегу на Леты брег, в бесцветный край корней!
 
 
И там, в молельне тьмы, в молчалище Аида,
Где над бессмертьем душ – небытия ледок,
Простится боль земли, забудется обида,
И лишь порой о вас прорвётся слабый вздох:
 
 
Как с каждым днём весны не мог вам надивиться,
Как с вами я сливал дыханье по ночам.
И в непробудном сне узнаю ваши лица,
Глаза, чей нежный взгляд, живя, не замечал…
 

1997

«Когда небольшие удачи…»

 
Когда небольшие удачи
И бешенство бурь отживу,
Когда отсмеюсь и отплачу,
И – лучиком сна в синеву,
 
 
На флоксах, прозревших и мокрых –
Живых, остановится взгляд,
И, хитро сощурясь, биограф
Придёт выкорчевывать сад:
 
 
«Мол, многого он лишь хотел бы,
О прочем и думать не мог,
И не было корня и стебля,
И не распустился цветок.
 
 
Тому не поверим, а это –
Как иносказанье поймём…»
Но лучик небесного света
В саду заиграет моём,
 
 
Тот лучик сквозь облачко пыли
Домчит непостижную весть:
«Молчи, ибо всё это было,
И – можешь не верить, но – есть!..»
 

1997

Тайная вечеря

 
«…Но кто испил Глагол,
Кто Дух и Жизнь вкушает,
Кто пребывает в Нём, –
Тот озаряет ум и сердце воскрешает
Целительным Огнём!..»
 
 
…Последний замер звук.
Ученики молчали,
И время вспять пошло.
 
 
Но римляне вошли – и тернием венчали
Учителя чело…
 

1997

«Всё это не было древностью…»

 
Всё это не было древностью –
Всё это было весной,
Неба влюблённого бледностью,
Зеленью доли земной.
 
 
Там распевали с насмешкою
Клинопись песен живых…
Детство, безмерность шумерская,
Как от тебя я отвык!
 
 
Как неказисты и скомканы,
Годы последние, вы –
Перед табличек обломками
На языке синевы!..
 

Шёлковая ширма
Из цикла

Роману Дименштейну

[1]

 
Может быть, китайцы и японцы
Сообща меня чему-нибудь научат?
Ночью – только света, что в оконце,
И заря, запаздывая, мучит.
 
 
Я хочу исчезнуть – и остаться,
Так пройти, чтоб не стряхнуть пыльцу
         с расцветших яблонь:
Может быть, подскажут хоть китайцы?
Ими опыт умиранья набран…
 

1997

[2]

 
Мне на облако взойти слабо,
А тем более – узреть Ли Бо.
 
 
Вот он замер меж ветвей черешни –
Белоснежный, праздный и неспешный.
 
 
Вот кивает, в прошлое маня,
Вот он чашу поднял за меня…
 
 
Но исчезло тело, нет и тени:
Это ветер. Ветер и цветенье.
 
 
Да, простите. Никого здесь нет.
Это – только воздух. Только свет.
 
 
Это сад, от пятен снов рябой.
Сколько сотен лет, как нет Ли Бо.
 
 
Ни лица, ни звука, ни примет…
И стоит Ли Бо, в Ничто одет.
 

1997

[3]

 
Всё напрасно, зови не зови,
Осень тучу на плечи кладёт,
И тропинкой ночной Бо Цзюйи
Не придёт.
 
 
Что твой зов – сквозь молчанье лесов
И журчанье веков?
Сквозь асбестовый сказ мудрецов
И неистовый пляс дураков?
 
 
Не придёт – чья тропа далека,
Чья толпа – облака,
Синих звёзд не расширит зрачки,
Не протянет руки.
 
 
– Вдоль по прошлому-реке
Плыла лодка в Никуда,
На волне и на песке
Не осталось ни следа…
 
 
Не придёт… Но надежда одна:
Что огни ты не гасишь свои,
Сквозь бамбуковый занавес сна
Зорко смотришь – и ждёшь Бо Цзюйи…
 

1997

[4]

 
Здесь – кланялись униженно,
А там – поклонов ждали,
Но у дворца и у хижины
Те же ивы под ветром дрожали.
 
 
И плакали крестьяне и ваны,
Повторяя ту же строфу
Полной весеннего очарованья
Песенки Юэфу.
 
 
А певички кружились, как мотыльки
На солнце после грозы,
И были столетья легки
С лёгкой руки Лао-цзы…
 

1997

[5]

 
О разлука в день цветенья яблонь!
И тепло, а мы на солнце зябнем,
 
 
И светло, а мы во тьме великой:
Журавлей осенних слышим клики.
 
 
Поворот – надежда пропадает,
Всё цветёт, а сердце увядает,
 
 
Исчезает вешняя долина
В пустоте кромешной Дао дэ цзина…
 
 
Лао-цзы пересекал границу,
Дописав последнюю страницу,
 
 
С ближними и дальними прощался
И в туман вечерний превращался.
 
 
Вот и мы за ним – бесследным – следом:
Свет и звук ушли, и путь неведом.
 
 
О средь полдня – полночь! О разлука!
О Земля и Небо друг без друга!..
 

1997

* * *

 
Снова время раскололось
На «всегда» и «никогда»,
И упавшего плода
Я услышал нищий голос.
 
 
Глухо прозвучал в ночи
Голос яблочный познанья,
Зла и блага заклинанье. –
Бедствуй. Радуйся. Молчи.
 
 
Плод, сорвавшийся с ветвей
Жизни целостно-небесной,
Здесь, в разъятости безвестной,
Тьму вбирай и росы пей!
 
 
Сожаленья вздох вдали:
Первозданный Свет ослаблен
В высоте эдемских яблонь. –
Мы когда-то там росли.
 

1997

«Прикосновение ненароком…»

 
Прикосновение ненароком,
Славянский глаз и библейский локон,
Слово превыше смысла и звука –
 
 
Это ночное свидание с Блоком,
Встреча души с запредельным Сроком,
Речки-судьбы золотая излука…
 

1997

«Пижма, полынь, чернобыльник…»

 
Пижма, полынь, чернобыльник,
Тысячелистник, ромашка –
Дети дорог наших пыльных,
Судеб, ступающих тяжко,
 
 
Сны на краю различенья,
Травы на периферии,
Душ безутешных леченье,
Нищие слёзы Марии.
 
 
Дети бесправных обочин,
Храма туманного сваи,
Ветер колючий – ваш отчим,
Мачеха – пыль полевая.
 
 
Осени смутной владенье,
Смертного взгляда отрада –
Средство от страха, паденья,
Жизни недолгой ограда…
 

1997

«Шмели остатние летали…»

 
Шмели остатние летали
С надлуговым церковным звоном,
Как запоздалый комментарий
К жужжаньям, в Лету погружённым.
 
 
Подмостки времени дрожали,
В пейзаже пенилась полынь,
Над полем – в клетчатой пижаме
Ходила медленная синь.
 
 
И лето, хоть его осталось
На донышке хрустальных дней,
Опять прощалось, возвращалось
И опьяняло всё сильней!..
 

1997

«Как снег воротился, и множество нег…»

 
Как снег воротился, и множество нег
Всезрящей зимы… Разве мы
Куда-то бежали, и дальним был бег
От белой обетами тьмы?
 
 
Нет, кратко пригрезился свет, и листва,
И ложная весть о весне:
В полях первозданно-слепого родства
Лишь снег уродился, лишь снег.
 
 
Лицо рукавом заслоню от мечты,
Ни в чём никого не виня:
На свете остались лишь помнящий –  ты,
И снег, позабывший меня.
 

1997

«Всё сложилось, всё заворожилось…»

 
Всё сложилось, всё заворожилось –
Изумляйся, не дыши,
И душа, что в сумраке кружилась,
В светлой замерла тиши.
 
 
Вьюга успокоилась, и мысли
Отдыхают от погони
За великой тайной. Вверх ли, вниз ли –
Всё у Бога на ладони.
 
 
Выпал иней. Контурами улиц
Выткано судьбы предначертанье.
И в одежде будничной вернулась,
Как дворами детства – Жизни Тайна.
 

1997

«Посвятить ли тебе этот вечер…»

 
Посвятить ли тебе этот вечер,
Весь в сугробах и звёздах больших? –
Он касаньем сиреневым лечит
Одичалую осень души.
 
 
Посвятить ли тебе этот город –
В нём года не сгорая горят, –
Огоньками расцвеченный короб
Ярких снов – возвращённых утрат?
 
 
Посвятить ли тебе эти строки –
Всё, чем в зимней дороге богат, –
Самый близкий и самый далёкий
Ангел мой, мой рассвет и закат?
 
 
Но не ты ль озарил этот вечер,
Не тобой ли стихи рождены,
Не твоею ли кистью намечен
Этот город, вращающий сны?
 
 
Что ж тебе посвятить я посмею
В кратких днях, в быстротечных летах?
Остаётся – лишь душу. Но с нею
Ты всегда неразлучен и так…
 

1997

Каролина Павлова

 
Вот упала листвы завеса
С ясной осени дней моих:
Божьей милостью Поэтесса,
Я услышал твой зимний стих!
 
 
В мимолётности сна и риска
Напоследок пьянит вино
Горькой далью того, что близко,
Ведь свиданье и страх – одно.
 
 
Вот и встретились мы, Гермеса
Поджидая у зимних врат,
Божьей милостью Поэтесса,
Ледяных полнозвучий клад.
 
 
Что за чувство ты утолила?
Нет такого в реестре земном. –
Королева снегов, Каролина –
Залила поминальным вином.
 
 
Лишь скудельное – неповторимо,
Лишь земное. А небо – всё то ж…
Как влекуще-страшна, Каролина,
Облакам – наша здешняя дрожь!
 
 
И подобен любовной отраве,
И смертельней крыла за спиной –
Каждый миг нами прожитой яви,
Каждый крах нашей страсти земной.
 

1997

«Ни на час не раньше…»

 
Ни на час не раньше,
Ни на миг не позже:
Радостно и страшно. –
До небес. До дрожи.
 
 
Из волшебной дали –
Бубны. Вальс. Валет. –
Тот, кого мы ждали
Тридцать лучших лет.
 
 
Нет, совсем не рано
И ничуть не поздно –
В этот отсвет странный,
В этот дождик слёзный
 
 
Заходи и здравствуй,
И за всё прости.
Сердце, плачь и празднуй:
Нам с ним по пути.
 
 
Светел мрак вчерашний.
Меркнет свет грядущий.
Радостно и страшно
В нашей бедной куще.
 
 
Время исчезает –
Впрочем, что нам в нём?
Властный сумрак залит
Ангельским огнём.
 

1997

«Я не ослышался? Город Вышеславец?..»

 
– Я не ослышался? Город Вышеславец?
– Да. Дощатый в три окошка вокзал.
Если на свидетелей чуда сослаться,
Так бы никто ничего и не сказал.
 
 
Но ведь было! Вы видели эти тени –
Крылатые, вставшие судьбы поперёк?
Нет, это для вас сочиненье не по теме,
И оттиска никто в зрачке не сберёг.
 
 
Запомнил лишь я: каждый профиль, как окрик,
Вонзён в облака над зелёной стеной,
И полдень, как поезд, въезжает в апокриф
О битве Архангела с Сатаной!
 

1998

«О Муза Памяти! Явись ты…»

 
О Муза Памяти! Явись ты,
Когда мне шёл девятый год,
Среди дубов моих ветвистых
И свежескошенных лугов, –
 
 
Взлетев и звёзд тугие линзы
Уставя пристально на прах,
Я вспомнил бы иные жизни,
Златые чаши на пирах.
 
 
Но ныне, Муза Мнемосина,
На столько вёсен опоздав,
Одну ты память воскресила –
О детских луговых годах,
 
 
Когда я ждал тебя средь мяты,
И резеды, и васильков
И мог вместить свои утраты
В коробочку из-под значков…
 

1998

«Когда огни блуждали, выхватывая судьбы…»

 
Когда огни блуждали, выхватывая судьбы,
Когда ходили молнии по кругу,
О, хоть сполох ворвался и распахнул мне грудь бы
Навстречу громом вспаханному лугу!
 
 
Дышала нервно ночь, приняв грозы зачатье,
И прорезалась мысль в зигзагах веток чёрных. –
О, если б всем собой мог ливню отвечать я,
Душой умерить страх растений обречённых!
 
 
Когда леса кричали, когда грома летали,
Когда блистали тучи и мыслить порывались, –
О, стать бы духом поля, раздвинув душу в дали,
О, стать бы духом грома – им ночь короновалась!..
 

1998

Человек

Сергею Кургалимову

1

 
Ты весь из света. И однако –
Как цель творения всего –
Господь вселил частицу мрака
В обитель сердца твоего.
 
 
С печалью, ведомой лишь теням,
Со сном, стремящим в Зодиак,
С фригийской флейты тёмным пеньем
Ты связан через этот мрак.
 
 
С лицом Луны. И даже более:
Он, Кто, как дикий мёд средь сот,
Во мраке обитать изволил, –
Сокрыт от всех, в тебе живёт.
 
 
Таков был замысел, сладимый
В прошитых горечью мирах:
Целительный, непобедимый
И светом не объятый – мрак!..
 

1998

2

 
…Не сравнится день забывчивый,
Гулко-звонкий к переменам,
С райской тьмой, к душе отзывчивой,
Мыслью дышащей и сеном.
 
 
Ночью помню, ночью верую,
Чую всё и знаю много,
С ночью, как с любовью первою,
Единюсь в порыве к Богу.
 
 
Бого-чувство, Бого-чаянье
В древний мрак меня умчало:
Слово – свет; а ночь – молчание,
Обращённое к Началу.
 

2000

«Когда от кипенья Высших Начал…»

 
Когда от кипенья Высших Начал
Мысль моя плотью стала,
И воздух рожденья объял и помчал,
И радуга затрепетала, –
 
 
Деревья склонились, шепчась надо мной, –
Толпа светлоглазых Иванов:
Бревенчатый сруб, и уклад дровяной,
И говор вещей деревянных.
 
 
И конь-кедровик стукнул оземь хвостом –
Промчаться по кронам охота!
А камень с железом явились потом
И сумрачно стыли у входа.
 
 
Я кланяюсь клёну, и с дубом дружу,
И с вязом повязан я лаской.
При камне молчу, от железа дрожу –
Их окрики мне не указка.
 
 
С берёзою бережной жажду житья,
Яснею от ясеня мощи…
Что первое приняло в душу дитя?
– О, многое! Целую рощу.
 

1998

«Перед звёздами дрожь…»

Александру Яковлеву

1

 
Перед звёздами дрожь
Превосходит величье земное.
Ты грядущего ждёшь,
А оно у тебя за спиною.
 
 
Ничего, кроме масс
Светозарной космической пыли,
Кроме тысячи глаз,
Что глядят, но навеки забыли.
 

2

 
От ладной избы духовитой –
Клён в дверь, на окошке левкой –
До птиц и садов у Давида
Недолго. Подать рукой.
 
 
Порою и сам из угла ведь
Он глянет в лучистом венце,
Подскажет, как стих озаглавить,
Как день продлить в багреце.
 
 
Цвет вишен творит славословье
Дню, вновь уходящему в дым.
Хозяин Псалтирь в изголовье
Кладёт с поклоном земным.
 
 
Дух дома от яви оттаял,
И, в сна возвратясь окоём,
Смыкаются Русь и Израиль
В единстве тайном своём.
 

1998

«Моих лесов дремучее сознанье…»

 
Моих лесов дремучее сознанье
Метелью по отчизне разлилось:
Куда ни глянешь – липа, клён, сосна ли –
Всё дремлет. Спит страна, огромный лось,
 
 
И грезит о пасхальной дальней Правде:
Тогда тепло, и зелень, и любовь –
Всё вмиг воскреснет. А сейчас оставьте
Мой день на скуку верстовых столбов,
 
 
Предайте снеговых границ провалам.
Тоску и страх на вьюге замесив,
Мы так всхрапнём! Мы век такой заварим,
Что дыбом волоса у ста мессий!
 
 
Ну, отойди же. Не буди. Не мучай.
Неужто сам не чуешь, что таков
Мой жребий – непробудный и дремучий?
Дремучи чаща, бор. И ход веков.
 

1998

«Ах вы, тропочки-тропинки…»

 
Ах вы, тропочки-тропинки,
Сера нить веретена,
С гулким лешим поединки
В жёлтой роще дотемна!
 
 
Хитрой осени улыбки,
Бабье лето мехом внутрь,
Где уже не вяжет лыка
Пьяный куст бузинных утр.
 
 
Солнца тайные советы,
Шёпот вкрадчивый Луны –
Выбрать зиму или лето
Мы осмелиться должны:
 
 
Повернуть – и вспять по кругу,
К изумрудным временам,
Или броситься во вьюгу,
Подступающую к нам?..
 

1998

«Русь моя – из обносков и лоска…»

 
Русь моя – из обносков и лоска,
Тут молчанье медовей молвы:
Духоборческая да Хлыстовская,
Лес кудрей – не сносить головы!
 
 
Я родных и неведомых кличу
По дощатым заулкам твоим.
О соборов и змеев величье –
Многоглавый и мыслящий дым!
 
 
Как любовью твоей несказанной,
Как внезапной безумной злобой –
От Балтийской волны до Казани –
Чащ осенних крутящий запой,
 
 
Так я спаян с тобой, так я сомкнут
Шёлком яви да ситцевым сном,
Слов узорчатых красной котомкой –
От конца до начала времён…
 

1998