Электронная библиотека » Джон Голсуорси » » онлайн чтение - страница 19

Текст книги "Современная комедия"


  • Текст добавлен: 28 декабря 2021, 15:12


Автор книги: Джон Голсуорси


Жанр: Литература 20 века, Классика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 19 (всего у книги 60 страниц)

Шрифт:
- 100% +
XI
С маленькой буквы

Вечером в следующий понедельник, когда Флер легла спать, Майкл и Сомс сидели в китайской комнате; в открытые окна вливался лондонский шум и томительная жара.

– Говорят, война убила чувство, – сказал Сомс внезапно. – Это правда?

– Отчасти да, сэр. Мы видели действительность так близко, что она нам больше не нужна.

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, что только действительность заставляет человека чувствовать. А если сделать вид, что ничего не существует, – значит, и чувствовать не надо. Очень неплохо выходит – правда, только до известного предела.

– А-а! – протянул Сомс. – Ее мать завтра переезжает сюда совсем. Собрание пайщиков ОГС назначено на половину третьего. Спокойной ночи!

Майкл следил из окна, как жара черной тучей сгущается над сквером. Несколько теплых капель упало на его протянутую ладонь. Кошка, прокравшись мимо фонарного столба, исчезала в густой, почти первобытной тени.

Странный вопрос задал ему Старый Форсайт о чувствах. Странно, что именно он спрашивает об этом. «До известного предела! Но не переходим ли мы иногда этот предел?» – подумал Майкл. Взять, например, Уилфрида и его самого – после войны они считали богохульством не признавать, что надо только есть, пить и веселиться: ведь все равно завтра умирать! Даже такие люди, как Нэйзинг и Мастер, не побывавшие на войне, тоже так думали после войны. Что же, Уилфрид и проверил это на своей собственной шкуре, а он – на собственном сердце. И можно сказать наверняка, что каждого, кроме тех, у кого в жилах чернила вместо крови, жизнь рано или поздно здорово проучит. Да ведь сейчас Майкл охотно бы взял на себя все страдания, все опасности, угрожавшие Флер. А почему бы у него появилось такое чувство, если ничто в мире не имеет значения?

Отвернувшись от окна, он прислонился к лакированной спинке изумрудного дивана и стал разглядывать опустевшее пространство между двумя китайскими шкафчиками. Все-таки здорово заботливый старик: хорошо, что снял «Обезьяну». Это животное – символ настроения всего мира: вера разрушена, надежда подорвана. И ведь это, черт возьми, не только у молодежи – и старики в таком же настроении! Старый Форсайт тоже, конечно, иначе он не боялся бы глаз обезьяны; да и он, и отец Майкла, и Элдерсон, и все остальные. Ни у молодых, ни у старых нет настоящей веры ни во что! И все же какой-то протест поднялся в душе Майкла, шумный, как стая куропаток. Неправда, что вне человека нет никого и ничего, что бы его по-настоящему затрагивало, – есть, черт возьми, все есть! Значит, чувство не умерло; значит, не умерли вера и надежда, что, в конце концов одно и то же. Может быть, они только меняют кожу, превращаются из куколок в бабочек, что ли. Возможно, что надежда, чувства, вера спрятались, притаились, но они существуют – и в Старом Форсайте, и в нем самом. Майклу даже захотелось опять повесить «Обезьяну». Не стоит преувеличивать ее значение!.. О черт! Ну и молния! Изломанная полоса резкого света сорвала покров темноты с ночи. Майкл стал закрывать окна. Оглушительный удар грома загрохотал над крышей, пошел дождь, хлеща и стегая стекла. Майкл увидел бегущего человека, черного, как тень на синем экране: увидел при следующей вспышке молнии, необычайно отчетливо и ясно, увидел его испуганно-веселое лицо, как будто говорившее: «О черт! Ну и промок же я!»

Еще один бешеный удар! «Флер!» – подумал Майкл и, опустив последнюю раму, побежал наверх.

Она сидела в кровати, и лицо ее казалось по-детски круглым и перепуганным.

«Вот дьяволы! – подумал он, невольно путая грохот пушек и гром. – Разбудили ее!»

– Ничего, моя маленькая. Просто летнее развлечение. Ты спала?

– Мне что-то снилось!

Он почувствовал, как ее пальцы сжались в его руке, и с бессильной яростью увидел, что ее лицо вдруг стало напряженно-испуганным. Нужно же было!

– Где Тинг?

Собаки в углу не было.

– Под кроватью – не иначе! Хочешь, я его тебе подам?

– Нет, оставь его, он терпеть не может грозу.

Она прислонилась головой к его плечу, и Майкл закрыл рукой ее другое ухо.

– Я никогда не любила грозы, – сказала Флер, – а теперь просто… просто больно!

На лице Майкла, склоненном над ее волосами, застыла гримаса непреодолимой нежности. От следующего удара она спрятала лицо у него на груди, и, присев на кровать, он крепко прижал ее к себе.

– Скорее бы уж кончилось, – глухо прозвучал ее голос.

– Сейчас кончится, детка; так сразу налетело! – Но он знал, что она говорит не о грозе.

– Если все кончится благополучно, я совсем иначе буду к тебе относиться, Майкл.

Страх в ожидании такого события – вещь естественная, но то, как она сказала: «Если кончится благополучно», – просто перевернуло сердце Майкла. Невероятно, что такому молодому, прелестному существу может угрожать хоть отдаленная опасность смерти; немыслимо больно, что она должна бояться! Он и не подозревал этого. Она так спокойно, так просто ко всему этому относилась.

– Перестань! – прошептал он. – Ну конечно, все сойдет благополучно.

– Я боюсь!

Голос прозвучал совсем тихо и глухо, но ему стало ужасно больно. Природа с маленькой буквы вселила страх в эту девочку, которую он так любит. Природа безбожно грохотала над ее бедной головкой!

– Родная, тебя усыпят, ты ничего не почувствуешь и сразу станешь веселая, как птичка.

Флер высвободила руку.

– Нет, нельзя усыплять, если ему это вредно. Или это не вредно?

– Думаю, что нет, родная. Я узнаю. А почему ты решила?

– Просто потому, что это неестественно. Я хочу, чтобы все было как следует. Держи мою руку крепче, Майкл. Я… я не буду глупить. Ой! Кто-то стучит, поди взгляни!

Майкл приотворил дверь. На пороге стоял Сомс – какой-то неестественный, в синем халате и красных туфлях.

– Как она? – шепнул он.

– Ничего, ничего.

– Ее нельзя оставлять одну в этой неразберихе.

– Нет, сэр, конечно, нет. Я буду спать на диване.

– Позовите меня, если нужно.

– Хорошо.

Сомс заглянул через его плечо в комнату. В горле у него застрял комок и мешал сказать то, что ему хотелось. Он только покачал головой и пошел. Его тонкая фигура, казавшаяся длиннее обычного, проскользнула по коридору мимо японских гравюр, которые он подарил им. Закрыв дверь, Майкл подошел к кровати. Флер уже улеглась; ее глаза были закрыты, губы тихо шевелились. Он отошел на цыпочках. Гроза уходила к югу, и гром рокотал и ворчал, словно о чем-то сожалея. Майкл увидел, как дрогнули ее веки, как губы перестали шевелиться и потом опять задвигались. «Куэ!» – подумал он.

Он прилег на диван, недалеко от кровати, откуда он мог бесшумно привстать и смотреть на нее. Много раз он подымался. Она задремала, дышала ровно. Гром стихал, молния едва мерцала. Майкл закрыл глаза.

Последний слабый раскат разбудил его – и он еще раз приподнялся и поглядел на нее. Она лежала на подушках, в смутном свете затененной лампы такая юная-юная, без кровинки, словно восковой цветок! Никаких предчувствий, никаких страхов – совсем спокойная! Если бы она могла вот так проспать и проснуться, когда все будет кончено! Он отвернулся и снова увидел ее – далеко, смутно отраженную в зеркале, – и справа тоже она. Она была везде в этой прелестной комнате, она жила во всех зеркалах, жила неизменной хозяйкой в его сердце.

Стало совсем тихо. Сквозь чуть раздвинутые серо-голубые занавески были видны звезды. Биг-Бен пробил час.

Майкл уже спал или только дремал и что-то видел во сне. Тихий звук разбудил его. Крохотная собачонка с опущенным хвостом, желтенькая, низенькая, незаметная, проходила по комнате, пробираясь в свой уголок. «А-а, – подумал Майкл, закрывая глаза, – это ты!»

XII
Испытание

На следующий день, войдя в «Аэроплан», где его ждал сэр Лоренс, подчеркнуто элегантный, Майкл подумал: «Добрый старый Барт! Нарядился для гильотины!»

– По этой белой полосочке они сразу поймут, с кем имеют дело, – сказал он. – У Старого Форсайта тоже сегодня хороший галстук, но не такой шикарный.

– А-а! Как поживает Старый Форсайт? В хорошем настроении?

– Неудобно было его спрашивать, сэр. А вы сами как?

– Совершенно как перед матчем Итона с Уинчестером. Я думаю, что мне надо за завтраком выпить.

Когда они уселись, сэр Лоренс продолжал:

– Помню, я видел в Коломбо, как человека судили за убийство. Этот несчастный положительно весь посинел. Мне кажется, что самый мой любимый момент в истории – это когда Уолтер Рэйли попросил другую рубашку. Кстати, до сих пор не установлено наверняка – были придворные в те времена вшивыми или нет. Что ты будешь есть, мой милый?

– Холодный ростбиф, маринованные орехи и торт с вареньем.

– Делает тебе честь. Я буду есть пилав; здесь превосходно жарят утку! Думаю, что нас сегодня выставят, Майкл. «Nous sommes trahis»[11]11
  Нас предали (фр.).


[Закрыть]
– было когда-то прерогативой французов, но боюсь, что и мы прониклись таким же ощущением. Всему виной – «желтая» пресса.

Майкл покачал головой:

– Мы так говорим, но поступаем по-другому. У нас климат не такой.

– Звучит глубокомысленно. Смотри, какой хороший пилав, не возьмешь ли и ты? Тут иногда бывает старик Фонтеной, его денежные дела не блестящи. Если нас выставят, для него это будет серьезно.

– Чертовски странно, – вдруг сказал Майкл, – как все-таки еще титулы в ходу. Ведь не верят же в их деловое значение?

– Репутация, дорогой мой, – добрый старый английский джентльмен. В конце концов, в этом что-то есть.

– Я думаю, сэр, что у пайщиков это просто навязчивая идея. Им еще в детстве родители показывают лордов.

– Пайщики, – повторил сэр Лоренс, – понятие широкое. Кто они, что они такое, когда их можно видеть?

– Когда? Сегодня в три часа, – сказал Майкл, – и я собираюсь их хорошенько рассмотреть.

– Но тебя не пропустят, мой милый.

– Неужели?

– Конечно, нет.

Майкл сдвинул брови.

– Какая газета там наверняка не будет представлена? – спросил он.

Сэр Лоренс засмеялся тоненьким, пискливым смехом.

– «Нива», – сказал он, – «Охотничий журнал», «Садовник».

– Вот я и проскочу за их счет.

– Надеюсь, что если мы и умрем, то смертью храбрых, – сказал сэр Лоренс, внезапно став серьезным.

Они вместе взяли такси, но, не доехав до отеля, расстались.

Майкл передумал насчет прессы и просто решил занять наблюдательный пост в коридоре и ждать случая. Мимо него проходили толстые люди в темных костюмах, по которым сразу было видно, что они ели на завтрак палтус, филе и сыр. Он заметил, что каждый подавал швейцару бумажку. «Я тоже суну ему бумажку и проскочу», – подумал Майкл. Высмотрев группу особенно толстых людей, он спрятался между ними и прошел в дверь, держа в руке объявление о выходе в свет «Подделок». Показав ее через плечо осанистого толстяка, он быстро проскользнул в зал и сел. Он видел потом, как швейцар заглядывал в дверь. «Нет, мой милый, – подумал он, – если бы ты умел отличать всякий сброд от пайщиков, тебя бы тут не держали».

Он нашел на своем месте повестку и, прикрывшись ею, стал рассматривать присутствующих. Ему казалось, что это помещение – помесь концертного зала с железнодорожной станцией. В глубине была эстрада с длинным столом, за которым стояло семь пустых стульев; на столе – семь чернильниц с семью гусиными перьями, торчавшими стоймя. «Гусиные перья! – подумал Майкл. – Наверно, это просто символ: теперь у каждого есть вечная ручка».

Сзади эстрады была дверь, а перед эстрадой, пониже, – столик, за которым четыре человека поигрывали блокнотами. «Оркестр», – подумал Майкл и стал разглядывать пайщиков, рассевшихся в восемь рядов. Весь их облик выдавал в них пайщиков – Майкл сам не знал почему. Лица у них были самые разнообразные, но у всех было выражение, как будто они ждут чего-то, чего им, наверно, не получить. Какую жизнь они ведут? Или жизнь ведет их? Почти у всех у них усы. Справа и слева от него сидели те самые толстяки, с которыми он проскользнул в зал; у них были пухлые ушные мочки, а шеи были еще шире, чем плоские широкие затылки. Майкл был подавлен. Среди пайщиков маячили несколько женщин и два-три пастора. Никто не разговаривал, из чего он заключил, что никто друг друга не знает. Он подумал, что, появись в зале собака, обстановка стала бы более человечной. Он рассматривал зеленоватые стены с коричневым бордюром и золотыми орнаментами, когда дверь за эстрадой распахнулась, вошли семь человек в черных сюртуках и с легким поклоном уселись за стол, против гусиных перьев. Майклу они напомнили военных, садящихся на коней, или пианистов перед игрой – так они пристраивались. Этот – справа от председателя – наверно, старый лорд Фонтеной. Какие у него подвижные черты лица! Майклу пришла в голову нелепая фантазия: внутри черепа сидит маленький человечек в белом цилиндре и правит этими чертами, как четверкой. Следующее лицо словно сошло с портрета «Министры ее величества королевы Виктории в 1850 году» – круглое и розовое, с прямым носом, маленьким ртом и беленькими бачками. Справа, в конце, сидел человек с выступающим подбородком и глазами, буравившими стену сзади Майкла. «Юрист!» – подумал Майкл и перевел взгляд на председателя. Еврей он или нет? Бородатый человек рядом с председателем начал что-то читать по книге, быстро и монотонно. Должно быть, секретарь – строчит как пулемет свои протоколы. Дальше сидел, очевидно, новый директор-распорядитель, возле которого Майкл увидел своего отца. Темная закорючка над правым глазом сэра Лоренса была чуть-чуть приподнята, и губы поджаты под ровной линией коротких усов. В его внешности, живой и в то же время спокойной, чудилось что-то восточное. В левой руке, между большим и указательным пальцами, он держал свой черепаховый монокль. «Не совсем подходит к обстановке, – подумал Майкл, – бедный старый Барт!» Наконец он перешел к последнему, крайнему слева. Старый Форсайт сидел точно был один на свете: правый угол рта чуть опущен, левая ноздря чуть приподнята. Майклу понравился его вид – удивительно независим и все-таки не выпадает из общего тона. В этой спокойной аккуратной фигуре, в которой живым казался только чуть подрагивающий кончик лакированного ботинка, была полная сосредоточенность, полное уважение ко всему происходившему и в то же время странное презрение ко всему на свете. Он походил на статую действительности, вылепленную скульптором, не верящим в действительность. «Около него замерзнуть можно, – подумал Майкл. – И все же, черт побери! Не могу не восхищаться им».

Председатель встал. «Еврей? Нет, не еврей. Не знаю», – думал Майкл. Он едва слушал, что говорил председатель, решая, еврей он или нет, хотя сам прекрасно понимал, что это безразлично. Председатель продолжал говорить. Майкл рассеянно ловил его слова: «Положение в Европе… ошибочная политика… французы… совершенно неожиданно… создавшаяся конъюнктура… директор… непредвиденные обстоятельства, которые сейчас нам разъяснят… будущее этого крупного предприятия… нет оснований сомневаться…»

«Подмасливает, – подумал Майкл, – кажется, он все-таки… а впрочем…»

– Теперь я попрошу одного из наших директоров, мистера Форсайта, изложить сущность этого тягостного дела.

Сомс, бледный и решительный, достал из внутреннего кармана листок бумаги и встал – ну, как-то он выпутается?

– Я буду краток в изложении фактов, – проговорил он голосом, напомнившим Майклу старое терпкое вино. – Одиннадцатого января сего года ко мне явился клерк, служивший в нашем обществе…

Знакомый с этими подробностями, Майкл слушал невнимательно, стараясь уловить на лицах пайщиков какую-нибудь реакцию, но ничего не увидел и вдруг понял, зачем они носят усы: не доверяют своим ртам. Характер сказывается в складе рта. Усы вошли в моду, когда люди перестали говорить, как герцог Веллингтон: «А, думайте обо мне что хотите, черт побери!» Перед войной бритые губы начали было опять входить в моду, но ни у майоров, ни у пайщиков, ни у рабочих успеха не имели. Майкл услышал слова Сомса:

– Ввиду таких обстоятельств мы пришли к заключению, что остается только ждать у моря погоды.

Майкл увидел, как по всем усам, словно ветер по лугу, пробежала внезапная дрожь. «Неудачно сказано, – подумал он, – мы все так поступаем, но не любим, когда нам об этом напоминают».

– Однако шесть недель назад, – продолжал Сомс, повысив голос, – из случайного инцидента ваш бывший директор-распорядитель, очевидно, понял, что сэр Лоренс Монт и я еще не отказались от наших подозрений, ибо я получил от него письмо, в котором он фактически признает, что брал втайне комиссионные за эти германские страховки, и просит меня уведомить правление, что он уехал за границу, не оставив никакого имущества. Мы постарались все это проверить. При таких обстоятельствах нам не оставалось иного выхода, кроме как созвать вас всех и изложить факты.

Голос, не изменившийся ни на йоту, замолк, и Майкл увидел, как его тесть вернулся в свое одиночество. Аист на одной ноге, собирающийся клюнуть насекомое, и тот не казался бы таким одиноким. «Ужасно похоже на первый отчет о Ютландском бое, – подумал Майкл. – Он перечислил все потери и не внес ни одной человеческой нотки».

Наступила пауза, как бывает, когда человек оказывается перед чужим забором и еще не нашел ворот. Майкл окинул взглядом всех членов правления. Только один из них проявил признаки жизни: поднес платок к носу. Громкий звук сморкания нарушил оцепенение. Два пайщика сразу вскочили, один из них – сосед Майкла справа.

– Слово принадлежит мистеру Содри, – сказал председатель, и второй пайщик сел. Громогласно откашливаясь, сосед Майкла обратил к Сомсу свою тупую красную физиономию.

– Разрешите спросить вас, сэр, почему вы не уведомили правление, как только услышали об этом?

Сомс привстал.

– Надеюсь, вам небезызвестно, что такое обвинение без достаточных обоснований рассматривается как подсудное дело?

– Нет, вас бы не выдали.

– Члены правления – конечно, но малейшие слухи могли дать повод обвинить нас в клевете. Мы знали все только с чужих слов.

– Может быть, сэр Лоренс Монт изложит нам свое мнение?

У Майкла забилось сердце. Что-то легкомысленно-веселое было в фигуре его отца, когда он встал.

– Вы не должны забывать, сэр, что мистер Элдерсон в течение многих лет пользовался нашим полным доверием, был настоящим джентльменом, и я, как его старый школьный товарищ, предпочел поверить его слову и одновременно… гм… не упускать из виду того, что мы узнали.

– Ага, – сказал сосед Майкла, – а что имеет сказать председатель насчет того, что правление держали в неведении?

– Мы вполне удовлетворены, сэр, той позицией, которую заняли наши директора в столь щепетильном положении. Соблаговолите принять во внимание, что злоупотребление было уже совершено и излишняя торопливость не была бы ничем оправдана.

Майкл заметил, что шея его соседа покраснела еще больше, и сказал:

– Я не согласен. Ждать у моря погоды! Да мы могли бы у него отнять эти комиссионные, если бы его сразу захватить.

Не успел он опуститься в кресло, как встал второй пайщик.

– Слово мистеру Боттерилу, – сказал председатель.

Майкл увидел узкую прилизанную голову на волосатой, вдавленной с боков шее и слегка согнутую спину, как у врача, когда он выслушивает больного.

– Если я вас правильно понял, сэр, – начал он, – эти два директора представляют общую позицию правления, и правление ничего не имело против того, что находившийся на подозрении человек оставался директором-распорядителем. Джентльмен – крайний слева, кажется, мистер Форсайт – говорил о случайном инциденте. Если бы не этот инцидент, мы бы до сих пор оставались в руках беззастенчивого афериста. Это очень тревожный симптом. Очевидно, мы слишком слепо доверяли нашему правлению; пример такого рода излишнего доверия, вероятно, всем вам памятен. Политика страхования иностранных операций была явно затеяна директором-распорядителем в его собственных интересах. Мы потерпели на этом значительные убытки. И перед нами встает вопрос: может ли правление, которое доверяло подобному лицу и продолжало доверять после того, как против него возникли подозрения, – может ли такое правление стоять во главе солидного предприятия?

Майклу даже стало жарко во время этой речи.

«Старый Форсайт был прав в конце концов, – подумал он, – они все-таки взбеленились».

Стул его левого соседа вдруг скрипнул.

– Мистер Толби, – произнес председатель.

– Это, джентльмены, дело серьезное. Я предлагаю правлению удалиться и дать нам посовещаться.

– Поддерживаю, – сказал сосед Майкла справа.

Обводя глазами стол правления, Майкл поймал взгляд Сомса, узнавшего его, и приветственно ухмыльнулся.

Заговорил председатель:

– Если вам так угодно, джентльмены, мы будем счастливы пойти вам навстречу. Кто за это предложение, прошу поднять руку!

Все подняли руки за исключением Майкла, двух женщин, которым оживленный разговор помешал услышать предложение, и одного пайщика, который сидел впереди Майкла неподвижно, как мертвый.

– Принято, – сказал председатель и поднялся с места.

Майкл увидел, что его отец встал и с улыбкой говорит что-то Старому Форсайту. Правление вышло гуськом, и дверь закрылась.

«Что бы ни случилось, надо молчать, а то еще ляпнешь что-нибудь», – подумал Майкл.

– Может быть, представители печати тоже соблаговолят удалиться? – сказал кто-то.

Обиженно вздернув подбородки, как будто ни у кого не желая спрашивать разрешения, четверо репортеров захлопнули блокноты. Когда они с явной неохотой удалились, среди пайщиков поднялось движение, как в стае уток, когда сзади подбежит собака. Майкл сразу догадался о причине: они сидели спиной друг к другу. Один из них сказал:

– Может быть, мистер Толби, внесший предложение, возьмет на себя роль председателя?

Сосед Майкла слева тяжело засопел и сказал:

– Хорошо. Кто захочет говорить, пусть повернется ко мне.

Все заговорили сразу, как будто желая узнать мнение каждого, прежде чем выступить. Мистер Толби так сопел, что Майкл положительно ощущал сквозняк.

– Слушайте, джентльмены, – вдруг объявил он. – Так нельзя! Можно и без лишних формальностей, но надо сохранять порядок. Я выскажусь первым. Я не хотел обижать директоров, говоря в их присутствии. Но, как сказал вон тот джентльмен, мы должны защищаться и от жуликов, и от разгильдяев. Мы все знаем, что было и что будет в других обществах, если мы, пайщики, за себя не постоим. Так вот, во-первых, я скажу: нечего им было затевать дела с немчурой, во-вторых, они оказались недальновидными, а в-третьих, я должен сказать, что все они уж слишком держатся друг за дружку. Рука руку моет. По-моему, надо вынести вотум недоверия.

В смешанный шум возгласов: «Слушайте! Слушайте!» – и каких-то неопределенных звуков вдруг ворвалось резкое «нет» со стороны пайщика, казавшегося мертвым. Майкл всей душой ему сочувствовал, тем более что тот все еще казался мертвым. Затем поднялся худой вылощенный человек с короткими седыми усиками.

– Вы меня извините, сэр, – начал он, – но ваше предложение кажется мне непродуманным. Мне любопытно было бы узнать, как бы вы сами стали действовать на месте нашего правления. Очень легко осуждать других.

– Слушайте! Слушайте! – сказал Майкл и сам удивился.

– Очень легко, – продолжал вылощенный джентльмен, – когда случается такая история, бранить правление, но я сам состою директором и хотел бы знать, кому можно доверять, как не своему директору-распорядителю? Что же касается страхования иностранных операций, то нам об этом сообщали на двух заседаниях и мы в течение двух лет преспокойно получали с них дивиденды. Разве мы возражали против этого?

Мертвый пайщик так громко сказал «нет», что Майкл чуть не погладил его по голове.

Встал пайщик с докторской спиной.

– Я не схожусь в диагнозе с предыдущим оратором. Предположим, что он прав, и рассмотрим дело глубже. Всякий судит по результатам. Когда правительство делает ошибку, избиратели восстают против него, как только почувствуют на себе последствия этой ошибки. Это прекрасная проверка системы управления – может быть, слишком примитивная, но из двух зол – это меньшее. Правление ответственно за свою политику: когда она убыточна – правление должно платить. Мистер Толби, будучи нашим неофициальным председателем, может быть, нарушил порядок, самолично предложив вотум недоверия; в таком случае я с радостью вношу это предложение от своего лица.

«Нет!» мертвого пайщика раздалось на этот раз так громогласно, что все замолчали, ожидая, что он заговорит. Однако он и тут не шевельнулся. Оба соседа Майкла вскочили с мест, закивали друг на друга над его головой, и мистер Толби сел.

– Мистер Содри, – сказал он.

– Слушайте, джентльмены, – сказал мистер Содри, – и леди тоже! Мне кажется, мы нашли компромисс. Директора, которые знали об управляющем, должны уйти, но на этом можно и остановиться. Джентльмен, сидящий впереди меня, все время говорит «нет». Пусть он выскажет свое мнение.

– Нет! – сказал мертвый пайщик уже не так громко.

– Ежели человек не может высказать своих взглядов, – закончил мистер Содри, чуть не сев на Майкла, – так нечего ему, по-моему, перебивать других.

Один пайщик из переднего ряда повернулся лицом к собранию и сказал:

– Я думаю, что продолжать дискуссию – бесполезная трата времени, поскольку у собравшихся имеется два, если не три, разных мнения по этому вопросу. Весь строй нашей страны основан на системе выбора доверенных представителей; хорош такой порядок или плох, но факт остается фактом. Кому-нибудь надо доверять. В нашем частном случае пока что нет оснований не доверять правлению, и, как я сужу, у правления не было в прошлом никаких причин не доверять бывшему директору-распорядителю. Мы зашли бы слишком далеко, если бы в настоящее время предложили что-нибудь определенное вроде вотума недоверия; мне кажется, мы могли бы предложить правлению вернуться в зал и выслушать, какие они нам дадут гарантии против повторения чего-либо подобного в будущем.

Гомон, вызванный этой умеренной речью, был так неразборчив, что Майкл не мог уяснить его смысл. Последовавшая затем речь была совсем иного рода. Произнес ее пайщик справа, рыжеволосый, со светлыми ресницами, подстриженными усами и нечистым цветом лица.

– Я бы ничего не имел против того, чтобы пригласить директоров, – начал он с некоторой насмешкой в голосе, – и провести вотум недоверия в их присутствии. Но возникает другой вопрос, которого еще никто не коснулся: можем ли мы, дав им отставку, взыскать с них убытки? Дело было бы спорное, однако не безнадежное. Если же мы их не отставим, то совершенно очевидно, что мы при всем желании ничего не сможем предпринять против них.

Эта речь произвела совсем иной эффект. Пайщики вдруг замолкли, как будто услышав наконец нечто действительно важное. Майкл покосился на мистера Толби. Выпученные круглые глаза толстяка застыли в напряженной задумчивости. «Смотрит, как форель на муху», – подумал Майкл. Мистер Толби вдруг встал и сказал:

– Правильно, надо их позвать!

– Да, – сказал мертвый пайщик.

Возражений не было. Майкл увидел, что кто-то взошел на эстраду.

– Впустите представителей печати, – добавил мистер Толби.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации