Электронная библиотека » Джон Голсуорси » » онлайн чтение - страница 60

Текст книги "Современная комедия"


  • Текст добавлен: 28 декабря 2021, 15:12


Автор книги: Джон Голсуорси


Жанр: Литература 20 века, Классика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 60 (всего у книги 60 страниц)

Шрифт:
- 100% +
XVI
Конец

Сообразуясь со вкусами Сомса, пышных похорон не устраивали. Вся семья за исключением его самого давно уже утеряла интерес к этой церемонии.

Все прошло очень тихо, присутствовали только мужчины.

Приехал сэр Лоренс, такой серьезный, каким Майкл никогда его не видел.

– Я уважал Старого Форсайта, – сказал он сыну, возвращаясь пешком с кладбища, где Сомс теперь лежал в им самим выбранном углу, под дикой яблоней. – У него были устаревшие взгляды, и он не умел себя выразить, но честный был человек – без глупостей. Как Флер держится?

Майкл покачал головой:

– Ей страшно тяжело сознание, что он…

– Мой милый, нет лучшей смерти, чем умереть, спасая самое свое дорогое. Как только сможешь, привези Флер к нам в Липпинг-холл – там ни ее отец, ни родные не бывали. Я приглашу погостить Хилери с женой: их она любит.

– Она меня очень беспокоит, папа, – что-то сломалось.

– Это с большинством из нас случается, пока мы не дожили до тридцати лет. Сдает какая-то пружина, а потом приходит «второе дыхание», как говорят спортсмены. То же самое случилось и с нашим веком – что-то сломано, а «второе дыхание» еще не пришло. Но придет. И к ней тоже. Какой вы думаете поставить памятник на могиле?

– Вероятно, крест.

– По-моему, он предпочел бы плоский камень; в головах эта дикая яблоня, а кругом тисовые деревья, чтобы никто не подглядывал. Никаких «Любимому» и «Незабвенному». Он купил этот участок в вечное пользование? Ему приятно было бы принадлежать своим потомкам на веки вечные. Во всех нас больше китайского, чем можно предположить, только у них на роли собственников предки. Кто этот старик, который плакал в шляпу?

– Старый мистер Грэдмен – своего рода деловая нянька всего семейства.

– Верный старый пес! Да, вот не думал я, что Старый Форсайт отправится на тот свет раньше меня. Он выглядел бессмертным, но мир наш зиждется на иронии. Могу я что-нибудь сделать для тебя и Флер? Поговорить с правительством относительно картин? Мы с маркизом могли бы это вам устроить. Он питал слабость к Старому Форсайту, и Морленд его уцелел. Кстати, нешуточная, видно, была у него схватка с огнем – совсем один, во всей галерее. Кто бы заподозрил, что он способен на такое!

– Да, – сказал Майкл. – Я расспрашивал Ригза. Он никак не опомнится.

– Разве он видел?

Майкл кивнул.

– Вот он идет!

Они замедлили шаг, и шофер, козырнув, поравнялся с ними.

– А, Ригз, – сказал сэр Лоренс, – вы, я слышу, были там во время пожара.

– Да, сэр Лоренс. Мистер Форсайт прямо чудеса творил: пылу – как у двухлетка, мы его чуть не силой увели. Так всегда боялся попасть под дождь или сесть на сквозняке, а тут – и в его возрасте… Дым валит, а он мне одно: «идемте» да «идемте» – прямо герой! В жизни я не был так удивлен, сэр Лоренс! Такой осторожный был джентльмен, а тут… И нужно же было! Не вздумай он непременно спасти эту последнюю картину, она бы не упала и его бы не сшибла.

– Как же возник пожар?

– Никто не знает, сэр Лоренс, разве что мистер Форсайт знал, но так ничего и не сказал. Жаль, не поспел я туда раньше: бензин убирал. И что он там один делал, да после какого дня! Вы подумайте! Мы в то утро прикатили из Уинчестера в Лондон, оттуда в Доркинг, забрали миссис Монт – и сюда! И теперь он уж никогда мне не скажет, что я поехал не той дорогой.

Гримаса исказила его худое лицо, темное и обветренное от постоянной езды, и, притронувшись к шляпе, он отстал от них у калитки.

– «Прямо герой», – вполголоса повторил сэр Лоренс. – Почти что эпитафия. Да, на иронии зиждется мир!

В холле они расстались – сэр Лоренс возвращался в город на машине и взял с собой Грэдмена, так как завещание уже было вскрыто. Смизер плакала и спускала шторы, а в библиотеке Уинифрид и Вэл, приехавший с Холли на похороны, принимали немногочисленных посетителей. Аннет была в детской у Кита. Майкл пошел наверх к Флер, в комнату, где она жила девочкой: комната была на одного, и спал он отдельно.

Она лежала на постели – изящная и словно неживая.

Взгляд, обращенный на Майкла, придавал ему, казалось, не больше и не меньше значения, чем потолку. Не то чтобы в мыслях она была далеко – вернее, ей некуда было идти. Он подошел к постели и прикрыл ее руку своей.

– Радость моя!

Опять Флер взглянула на него, но как понять этот взгляд, он не знал.

– Как только надумаешь, родная, повезем Кита домой.

– Когда хочешь, Майкл.

– Я так понимаю, что в тебе творится, – сказал Майкл, сознавая, что ничего не понимает. – Ригз рассказывал нам, как изумительно держался твой отец там, в огне.

– Не надо!

Выражение ее лица совсем сбило его с толку – в нем было что-то неестественное, как бы ни горевала она об отце.

Вдруг она сказала:

– Не торопи меня, Майкл. В конце концов, все, вероятно, пустяки. Да не тревожься обо мне: я этого не стою.

Лучше, чем когда-либо, сознавая, что слова бесполезны, Майкл поцеловал ее в лоб и вышел.

Он спустился к реке, стоял, смотрел, как она течет, тихая, красивая, словно радуясь золотой осенней погоде, которая держалась так долго. На другом берегу паслись коровы Сомса. Теперь они пойдут с молотка; вероятно, все, что здесь принадлежало ему, пойдет с молотка. Аннет собиралась к матери в Париж, а Флер не хотела оставаться хозяйкой. Он оглянулся на дом, попорченный, растрепанный огнем и водой. И печаль наполнила его сердце, словно рядом с ним встал сухой, серый призрак умершего и глядел, как рассыпаются его владения, как уходит все, на что он не жалел ни трудов, ни времени. «Перемена, – подумал Майкл, – ничего нет, кроме перемены. Это единственная постоянная величина. Что же, кто не предпочтет реку болоту!» Он зашагал к цветам, бордюром посаженным вдоль стены огорода. Цвели мальвы и подсолнухи, и его потянуло к их теплу. Он увидел, что в маленькой беседке кто-то сидит. Миссис Вэл Дарти! Холли, милая женщина! И от великой растерянности, которую Майкл ощущал в присутствии Флер, вдруг возникла потребность задать вопрос, возникла сначала робко, стыдливо, потом смело, настойчиво. Он подошел к ней. Она держала книгу, но не читала.

– Как Флер? – спросила она.

Майкл покачал головой и сел.

– Я хочу задать вам один вопрос. Если не хотите – не отвечайте, но я чувствую, что должен спросить. Можете вы сказать: как обстоит у нее дело с вашим братом? Я знаю, что было в прошлом. Есть ли что-нибудь теперь? Я не ради себя спрашиваю, ради нее. Что бы вы ни сказали – она не пострадает.

Она смотрела прямо на него, и Майкл вглядывался в ее лицо. Ему стало ясно: что бы она ни сказала, если она вообще что-нибудь скажет, это будет правдой.

– Что бы между ними ни произошло, – сказала она наконец, – а что-то было, с тех пор как он вернулся, – теперь кончено навсегда. Это я знаю наверно. Это кончилось за день до пожара.

– Так, – тихо сказал Майкл. – Почему вы говорите, что это кончилось навсегда?

– Потому что я знаю брата. Он дал своей жене слово больше не видеться с Флер. Он, очевидно, запутался, я знаю, что был какой-то кризис, но раз Джон дал слово – ничто, ничто не заставит его изменить ему. Все, что было, кончено навсегда, и Флер это знает.

И опять Майкл сказал:

– Так. – А потом точно про себя: – Все, что было.

Она тихонько пожала ему руку.

– Ничего, – сказал он. – Сейчас придет «второе дыхание». И не бойтесь, я тоже не изменю своему слову. Я знаю, что всегда играл вторую скрипку. Флер не пострадает.

Она сильнее сжала его руку, и, подняв голову, он увидел у нее в глазах слезы.

– Большое вам спасибо, – сказал он, – теперь я понимаю. Когда не понимаешь, чувствуешь себя таким болваном. Спасибо.

Он мягко отнял руку и встал, посмотрел на застывшие в ее глазах слезы, улыбнулся:

– Порой трудновато помнить, что все комедия, но к этому, знаете ли, приходишь.

– Желаю вам счастья, – сказала Холли.

И Майкл отозвался:

– Всем нам пожелайте счастья.

Поздно вечером, когда в доме закрыли ставни, он закурил трубку и опять вышел в сад. «Второе дыхание» пришло. Как знать, может быть, этому помогла смерть Сомса. Может быть, лежа в тенистом уголке под дикой яблоней, Старый Форсайт все еще охранял свою любимицу. К ней у Майкла было только сострадание. Птица подстрелена из обоих стволов и все-таки живет, так неужели человек, в котором есть хоть капля благородства, причинит ей еще боль? Ничего не оставалось, кроме как поднять ее и по мере сил стараться починить ей крылья. На помощь Майклу поднялось что-то сильное, такое сильное, что он и не подозревал его в себе. Чувство спортсмена – рыцарство? Нет! Этому не было имени; это был инстинкт, говоривший, что самое важное – не ты сам, даже если ты разбит и унижен. Ему всегда претил исступленный эгоизм таких понятий, как «crime passionnel»[51]51
  Преступление, оправдываемое страстью (фр.).


[Закрыть]
, «оскорбленный супруг», «честь», «отмщение» – «вся эта чушь и дикость». Искать предлогов не быть порядочным человеком! Для этого предлога не найти. Иначе выходит, что жизнь ни на шаг не ушла от каменного века, от нехитрой трагедии первобытных охотников, когда не было еще в мире ни цивилизации, ни комедии.

Что бы ни произошло между Джоном и Флер – а он чувствовал, что произошло все, – теперь это кончено, и она сломалась. Нужно помочь ей и молчать. Если он теперь не сможет этого сделать, значит, нечего было и жениться на ней, зная, как мало она его любила. И, глубоко затягиваясь трубкой, он пошел по темному саду к реке.

Вызвездило, ночь была холодная, за легким туманом черная вода реки казалась неподвижной. Изредка сквозь безмолвие доносился далекий гудок автомобиля, где-то пищал полевой зверек. Звезды и запах кустов и земли, крик совы, летучие мыши и высокие очертания тополей чернее темноты – как подходило все это к его настроению!

Мир зиждется на иронии, сказал его отец. Да, великая ирония и смена форм, настроений, звуков, и ничего прочного, кроме разве звезд да инстинкта, подгоняющего все живое: «Живи!»

С реки долетели тихие звуки музыки. Где-то веселятся. Верно, танцуют, как нынче днем танцевали мошки на солнце! И власть этой ночи сдавила ему горло. О черт! Как красиво, изумительно! Дышит в этом мраке столько же миллионов существ, сколько звезд на небе, все живут, и все разные! Что за мир! Какая работа Вечного Начала! А когда умрешь, как старик, ляжешь на покой под дикой яблоней – что же, это только минутный отдых Начала в твоем затихшем теле. Нет, даже не отдых – это опять движение в таинственном ритме, который зовется жизнью! Кто остановит это движение, кто захотел бы его остановить? И если один слабый стяжатель, как этот бедный старик, попробует и на мгновение это ему удастся, – только лишний раз мигнут звезды, когда его не станет. Иметь и сохранить – да разве это бывает!

И Майкл затаил дыхание. Звук песни донесся до него по воде, тягучий, далекий, тонкий, нежный. Словно лебедь пропел свою песню!

1928 г.

Джон Голсуорси о «Современной комедии»

Называя вторую часть Форсайтской хроники «Современная комедия», автор, может быть, допустил в применении слова «комедия» такую же натяжку, какую он допустил в отношении слова «сага», давая название первой части. А между тем какой тон, кроме комедийного, можно взять, какой смысл, кроме комедийного, можно усмотреть в столь беспокойном времени, как то, которое мы переживаем после войны? Эпоха, не знающая, чего ей нужно, и упорно стремящаяся добиться этого неведомого блага, не может не вызвать улыбки, хотя бы и печальной.

Зафиксировать очертания и краски целого периода – задача непосильная для романиста вообще, а для автора этих строк – и подавно, однако попытаться в какой-то мере выразить дух этого периода, несомненно, входило в его замысел, когда он работал над этой последней трилогией. Наше настоящее, подобно цыплятам ирландца, бегает так быстро, что подсчитать и подытожить его невозможно; в лучшем случае удается сделать с него ряд моментальных снимков, пока оно спешит на поиски будущего, понятия не имея о том, когда, где и как это будущее наступит.

В 1886 году, когда начиналась «Сага о Форсайтах», у Англии тоже не было будущего, ибо Англия в то время считала, что ее настоящее будет длиться вечно, и дремотное ее существование тревожили только два жупела – мистер Гладстон и депутаты от Ирландии.

В 1928 году, когда кончается «Современная комедия», Англия стоит одной ногой в воздухе, а другой – в автомобиле «моррис-оксфорд», и кружится, как кошка, что ловит собственный хвост, приговаривая: «Если б только понять, где мне хочется остановиться!»

Все сейчас относительно, и нельзя уже с уверенностью положиться ни на что: Бог, свобода торговли, брак, консоли, уголь и касты – все одинаково неустойчиво и зыбко.

Повсюду сейчас перенаселение, и нет места, где бы можно было прочно осесть, если не считать обезлюдевших сельских районов, в которых жить, по общему признанию, скучно и, уж конечно, невыгодно.

Все пережили землетрясение, длившееся четыре года, и разучились спокойно стоять на месте.

И все же английский характер изменился очень мало, а может, и совсем не изменился. Доказательством тому явилась всеобщая забастовка, которой открывается последняя часть этой трилогии. Мы и поныне представляем собой народ, не выносящий резких скачков, с опаской относящийся ко всяким крайностям, черпающий силы в своем защитном юморе, уравновешенный, не терпящий вмешательства в свои дела, беспечный и расточительный, но наделенный способностью быстро оправляться от потрясений. Мы ни во что особенно не верим, но зато верим в самих себя. На этой черте английского характера стоит остановиться. Почему, например, мы постоянно ругаем себя? Да просто потому, что у нас нет комплекса неполноценности и нам все равно, что о нас думают другие. Ни один народ в мире не производит впечатления такой неуверенности в себе; ни один народ в глубине души так в себе не уверен. И, между прочим, кое-кому из наших общественных деятелей, которые склонны в своих речах чрезмерно прославлять британцев, не мешало бы помнить, что в самопрославлении таятся зачатки комплекса неполноценности. Только у тех, кто достаточно силен, чтобы молчать о себе, хватит сил для веры в себя. Эпоха, которую мы переживаем, наводит на превратные суждения об английском характере и о положении Англии. На самом же деле нет страны, где на вырождение человеческого материала имелось бы меньше шансов, чем на нашем острове, потому что никакая другая страна не обладает климатом столь изменчивым и не способствующим расслаблению характера, столь закаляющим и здоровым. Это замечание следует иметь в виду при чтении дальнейших строк предисловия.

В наше время от раннего викторианства не сохранилось ничего. Под ранним следует понимать викторианство старых Форсайтов, которое уже в 1886 году шло на убыль; зато сохранилось, и еще очень сильно, викторианство Сомса и его поколения, уже склонного к самоанализу и ничего не принимавшего на веру. Старые Форсайты – старый Джолион, Суизин и Джемс, Роджер, Николас и Тимоти – прожили свою жизнь, ни разу не задумавшись над тем, стоит ли вообще жить. Процесс существования казался им очень интересным, очень увлекательным, и если в глубине души они едва ли верили в загробную жизнь, зато у них была твердая вера в свой собственный прогресс и в накопление богатства для своих детей. На смену им пришли молодой Джолион, Сомс и их сверстники – люди, хоть и впитавшие с дарвинизмом и университетским образованием серьезные сомнения относительно загробной жизни и способность мыслить достаточно интроспективно, чтобы скептически отнестись к факту собственного прогресса, но сохранившие и чувство собственности, и желание обеспечить свое потомство и жить в нем. Поколение, которое пришло в мир, когда королева Виктория из него ушла, решило, под влиянием новых взглядов на воспитание детей, в связи с новыми способами передвижения и в результате войны 1914–1918 годов, что все на свете требует переоценки. И поскольку у собственности сейчас, судя по всему, почти нет будущего, а у жизни и того меньше, это поколение пришло к выводу, что жить нужно теперь или никогда и нечего портить себе кровь заботами о своих отпрысках, буде таковые появятся на свет. Я не хочу сказать, что нынешнее поколение любит своих детей меньше, чем предыдущее: в таких коренных вопросах человеческая природа не меняется, – но когда все в жизни так неустойчиво, обеспечивать будущее за счет настоящего как будто уже не стоит.

В этом, по существу, и заключается разница между нынешним поколением и его предшественниками. Люди не станут обеспечивать себя на будущее, которого они себе не представляют.

Все это, конечно, относится лишь к той десятой примерно части населения нашей страны, которая находится выше линии, отделяющей имущих от неимущих; ниже этой черты Форсайтов нет, а следовательно, нет нужды заглядывать сейчас в эти глубины. К тому же разве когда-нибудь, даже в раннюю эпоху Виктории, думал о будущем хоть один рядовой англичанин, имевший меньше трехсот фунтов годового дохода?

Итак, эта «Современная комедия» идет на фоне более или менее постоянной величины, какую являют собою Сомс и его сват сэр Лоренс Монт – легковес и девятый баронет, а также второстепенные неовикторианцы: неизменно довольный собою мистер Дэнби, Элдерсон, мистер Блайт, сэр Джемс Фоскиссон, Уилфрид Бентуорт и Хилери Черрел. Из сочетания их странностей, вкусов, достоинств и взглядов получается довольно полное и крепкое прошлое, по контрасту с которым ярче выступает настоящее – Флер и Майкл, Уилфрид Дезерт, Обри Грин, Марджори Феррар, Нора Кэрфью, Джон, рафаэлит и другие эпизодические персонажи. Все многообразие современной жизни – даже той, что развертывается выше ватерлинии собственности, – не уложить и в двадцать романов, так что эта «Современная комедия» неизбежно является лишь очень неполной характеристикой нынешнего поколения, но, пожалуй, не будет клеветой на него. Символика – скучная вещь, поэтому нужно надеяться, что не все уловят некоторое сходство между судьбой Флер и судьбой ее поколения, занятого погоней за счастьем, которое у него отняли. Несомненно одно: молодое поколение сейчас мечется и ни в чем не уверено. Что ждет его в будущем? Достигнет ли оно покоя и удовлетворенности? Как это все утрясется? Кто знает, утрясется ли вообще когда-нибудь жизнь? Ждут ли нас новые войны, посыплются ли на нас новые изобретения, до того как мы успеем освоить и переварить предыдущую порцию? Или судьба снова, как при Виктории, даст нам передышку, во время которой заново переоцененная жизнь успеет отстояться, а собственность и порожденные ею взгляды снова поднимут голову?

Впрочем, как бы полно или неполно «Современная комедия» ни отражала дух эпохи, она в основном продолжает повесть о жизни, возникшую из встречи Сомса с Ирэн в 1881 году в борнмутской гостиной, повесть, которая могла кончиться лишь сорок пять лет спустя, когда лопнула ее главная пружина и Сомс покинул мир живых.

Автор этой хроники, которого нередко спрашивали, что символизирует собой Сомс, затрудняется ответить на этот вопрос. Каков бы ни был Сомс, он, во всяком случае, был честен. Он прожил свою ни в ком другом неповторимую жизнь, и теперь он спит. И да простится автору мысль, что смерть его была не совсем случайна, ибо, как ни далеко мы отошли от культуры и философии древних греков, и теперь еще есть доля истины в старинном греческом изречении: «То, что человек любит превыше всего, рано или поздно его погубит».

1929 г.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации