Текст книги "Живущие во мраке. Хроники Перворожденных"

Юго-Восточная Великобритания. Лондон, Тауэр

Темза неторопливо несла свои темные воды вдоль каменных берегов городской набережной. Сегодня ветер не слишком усердствовал в том, чтобы срывать шляпы с прохожих, а потому их было довольно много вдоль реки, наблюдающих за многочисленными архитектурными изысками, несмотря на довольно таки холодную ночь.

Тауэрский мост и сам Тауэр не стали исключениями. Здесь вода в реке переливалась зелеными, голубыми и розовыми огнями, трепещущих на ее неспокойной глади. Они хорошо просматривались с Колокольной башни, где застыли две фигуры в тени одной из ее крепких стен. Мужчины были облачены в коричневую просторную одежду, скрывающую очертания их тел. Один из них поправил капюшон плаща, пряча белую прядь волос, скользнувшую на лоб от легкого дуновения ветерка, и обратился к своему спутнику.

– Останешься здесь до моего возвращения. Ты знаешь что делать, если тебя заметят.

Тот послушно наклонил голову, в знак согласия и отошел подальше в тень башни. Спрятаться было нелегко, потому что Тауэр хорошо освещался ночью. И все-таки эти двое могли бы стать незаметными и в светлом помещении благодаря своим особенностям и способностям.

Торгрейн окинул взглядом Водный переулок, прежде чем переместиться, когда мимо него скользнул призрак. Он был одет по моде 16 века и довольно быстро исчез из поля зрения Эйнгарда, но Торгрейн узнал его. Когда-то он читал его знаменитую книгу и был ею увлечен, как одной из самых интересных интерпретаций создания идеального человеческого мира.

Окликнуть призрака он не решился, чтобы не тревожить его лишний раз. Помочь он ему все равно бы не смог. Погибший насильственной смертью не смог обрести успокоение, и был обречен блуждать на том месте, где он содержался под стражей и был казнен впоследствии. Случилось это потому, что дух умерщвленного не мог смириться со своей смертью и считал себя погибшим несправедливо.

Неспокойные души бродили здесь давно и большая часть из них так и не примирилась со своей участью. Торгрейн любил наблюдать за ними, когда был еще юношей. Но потом это увлечение прошло и он перестал посещать ночной Тауэр, как и многие другие подобные места в Лондоне.

Сейчас его волновало совсем иное. Он сжал пальцами листочек бумаги в кармане, и в его голове снова пронеслась фраза, написанная на листке:

«Ночь – мое любимое время суток. Раздели его со мной. Встретимся в Белом Тауэре. Буду ждать тебя в Часовне. Всегда твоя…»

Записка застала его в Резиденции, после того, как он провел собрание и Члены Совета уже разошлись. Неизвестный оставил ее в запечатанном конверте с пометкой: «Милорду Торгрейну Эйнгарду», а сам конверт принес слуга, который давным-давно исполнял свои обязанности и был предан Королю до мозга костей. Слуга только сообщил известные ему факты и то, что конверт оказался на столике перед приемным покоем, ведущим в Зал Совета.

Почерк был ему незнаком. Скорее всего, буквы выводились старательной левой рукой. Видимо для того, чтобы было невозможно опознать почерк. Записку мог написать кто угодно и он поступал весьма опрометчиво, откликнувшись на приглашение анонима. С другой стороны, он был грозным противником и на всякий случай запасся двумя острыми клинками к тому мечу, что носил на боку. Судя по тексту послания, это была женщина. Хотя с таким же успехом любой недоброжелатель мог бы написать подобную записку, чтобы спровоцировать его и заставить придти на место встречи.

В душе Торгрейн надеялся, что это его жена решила устроить ему сюрприз, и с нетерпением ожидал почувствовать ее прежде, чем увидит ее. У них и прежде возникало это ощущение возникшей связи, невидимой, но крепкой. Способность слышать друг друга была у всех Перворожденных, но особенно у тех, кто был близок друг другу по крови или по душевным устремлениям.

Страж выразил свое желание идти со своим Повелителем до самой Часовни, но Торгрейн не позволил. Ему не хотелось смутить Валерию постоянным присутствием охраны рядом, да еще и в такой трогательный и интимный момент. Если бы Торгрейна ждала засада, то звуки битвы донеслись бы до ушей гвардейца, чтобы тот смог придти на помощь своему Королю и вызвать подкрепление других гвардейцев, ожидавших из возвращения на одной из улиц недалеко от Тауэра. Опасаться было нечего. По крайней мере, Эйнгард постоянно себе это повторял.

Он проник в здание Белого Тауэра легко. Как проник бы в любое другое помещение, если бы захотел. Эти старые камни повидали немало на своем веку, а точнее – на протяжении многих сотен лет, и Торгрейн испытывал искреннее уважение к их истории. Еще его отец был свидетелем возведения большей части Лондона, его пожаров, казней, коронаций и бесчисленной вереницы королей и королев, что правили страной. В свое время он много рассказывал сыну о человеческих деяниях и Торгрейн никогда не уставал от новых подробностей жизни великих монархов, об их силе и слабости.

Эйнгард с удовольствием бы уделил время рассматриванию Королевского Арсенала, состоящего из огромной коллекции оружия и доспехов, но донесшийся до него легкий аромат вербены позвал его дальше.

«Валерия, Валерия…» – стучало у него в голове. Он представил, как сейчас обнимет ее и как она откликнется на его объятия, как произнесет его имя. Его немного смущало то, что он не чувствует запах самой Валерии. Возможно, ее запах терялся среди сотен запахов других людей, побывавших здесь сегодня. Хотя обычно он мог таки уловить малейший акцент, который был присущ аромату его жены. Он замедлил шаг и втянул в себя воздух. Некоторые запахи были ему очень знакомы. Они также немного взволновали его, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал он, когда где-то поблизости находилась она – Валерия.

Торгрейн стал подниматься по одной из спиральных лестниц, ведущих на второй этаж. Поднимаясь, он не терял бдительности. Слух его и зрение были обострены до предела. Но все было тихо и он остановился перед проходом, ведущим к самой Часовне. Как и любой другой Перворожденный, Торгрейн испытывал некоторое подобие волнения, когда приближался к месту, куда приходить было и нелепо, и странно. Обычно, он не посещал церкви и храмы, полагая, что само его присутствие там это своеобразный вызов и полная бессмыслица.

Перворожденные могли проникать туда, могли находиться какое-то время, если того требовали обстоятельства. Все представители Темного народа исповедовали с данной точки зрения атеизм и в Бога не верили. Как и не верили в гнев Божий, в его кару и прочие наказания, которые могли на них обрушиться. Они поклонялись только своей силе и могуществу, а все остальное теряло свое величие и меркло перед возможностями, которые они демонстрировали вот уже многие сотни веков.

И все же, Торгрейн испытывал необъяснимое чувство, которое заставило его замедлить шаг. Кому из Перворожденных пришло бы в голову назначить ему встречу в часовне, которая хоть и не являлась церковью и не олицетворяла собой дом Божий во всем его грозном великолепии, но таки носила на себе печать его светлой, божественной силы? Потомку Сатаны не было места в храме, и Торгрейн знал это. Нет, только Валерия могла пригласить его сюда, руководствуясь видимыми ей причинами. Все-таки она была человеком и могла еще действовать как человек.

Белые каменные стены Часовни озарялись мягким золотистым светом. Было очень тихо вокруг и ничто не нарушало умиротворения, царившего здесь. Пахло нагретым воском, церковным маслом и сотней людей, посетивших часовню за сегодняшний день.

Стоявший поодаль крест не смутил его. Он относился к нему, как к одному из символов, соответствующих христианской религии. Торгрейн не раз бывал вблизи креста и привык к мысли о том, что это тоже часть истории и было бы глупо шарахаться от присутствия в его окружении даже таких, казалось бы, ясно говорящих за себя олицетворений противопоставленной ему силы. Запаха Валерии по прежнему не чувствовалось, но вербена так и окутывала пространство вокруг него. Он сделал шаг из дверного проема.

На одной из деревянных скамей виднелась стройная фигура. Ее скрывал длинный серый плащ, а на голову был накинут капюшон. Торгрейн не сводил глаз от неподвижно сидящего, вглядываясь в очертания его силуэта. Каменные напольные плиты едва слышно похрустывали по мере того, как он приближался к фигуре. Без всякого сомнения, это была женщина. Легкая улыбка коснулась его губ, когда он подошел совсем близко и протянул руку, чтобы откинуть капюшон с женского лица, скрывающегося в тени.

– Валерия, милая, было очень мило с твоей стороны пригласить меня на свидание в подобное место. Ты, как обычно, оригинальна в своем выборе.

Тут слова замерли у него на губах, потому что женщина подняла руки и сама сбросила капюшон. Только врожденное и воспитанное в нем спокойствие не позволило ему изумленно воскликнуть, и открыто проявить свое удивление. Он лишь глухо обронил:

– Ирма…

Она улыбалась ему открыто и приветливо, будто вовсе и не ожидала его здесь увидеть.

– Торгрейн… Милорд. К сожалению, сперва вы назвали меня не моим именем. Мне вовсе не хотелось разочаровывать вас.

Он стоял перед ней, чувствуя нарастающее раздражение. Итак, его жены здесь не было и быть не могло. Ирма смотрела на него выжидающе и выражение его глаз ей не понравилось. Она попыталась как-то оправдаться.

– Полагаю, вы ожидали увидеть здесь ту, на которой женаты. Отчего вам не пришло в голову, что это могу быть я?

В ее голосе промелькнули горькие нотки. И это не ускользнуло от него. Его прежняя любовница была прекрасна. В этом отношении Валерия не могла тягаться с ней, уступая совершенной красоте Перворожденной. Однако, у той не было многих качеств, которые он открыл в Валерии. И эти черты были для него намного важнее, чем просто красивые черты лица. Поэтому он не испытал и доли того возбуждения, что ощущал когда-то давно. Торгрейн присел с ней рядом на скамью.

– Потому, – ответил он, глядя прямо в ее угольные глаза – что думал я только о моей жене.

Ирма отвела взгляд на мгновение и вздохнула.

– Не понимаю. Не понимаю, что вы… что ты мог найти в ней? В человеке? Я могла допустить мысль, что это было интересно какое-то время, что это любопытство, которое ты всегда проявлял ко всему, с чем еще не сталкивался. Но затем… Затем я увидела, что ты увлечен своей женой. Как это могло произойти?

Он скрестил руки на груди, воскрешая в памяти образ Валерии.

– Все достаточно просто. Оказалось, что даже в таком слабом существе, как человек, есть место достоинствам, которые вызывают мое уважение.

Ирма расхохоталась, не сдерживая себя.

– Уважение? К пище?

И осеклась, увидев, как две суровые складки пролегли на его гладком лбу.

– Ирма, я готов пропустить мимо ушей подобное высказывание, понимая, что ты уязвлена. Но запомни, что это был последний раз, когда я прощаю тебя. Валерия скоро станет Королевой Перворожденных, а значит – и твоей Королевой. Ты будешь позволять себе подобные выражения и в дальнейшем? Я буду крайне огорчен, если таковое повторится.

Она бросила на него быстрый взгляд. В нем мелькнули и гнев, и досада, и обида. Ирма поднялась со скамьи и отошла к одной из колонн, прислонившись к ней спиной. Теперь она смотрела немного заносчиво, однако, стараясь держать себя в руках.

– Извини меня, Торгрейн. Наверное, я слишком расстроена. Ты прав. Конечно, мне придется подчиниться. Я хорошо знакома с нашими законами.

– Тогда поясни мне, чего ты добивалась, позвав меня сюда.

Она поджала губу и тряхнула волосами, откидывая их назад. Атласная лента, скрепляющая ворот плаща, скользнула по белым плечам и шее, позволяя плащу упасть вниз. Ирма была уверена во впечатлении, которое она обычно производила на мужчин. Физически она была рождена совершенной.

Любой, оказавшийся на месте Эйнгарда, не устоял бы перед этой ослепляющей силой. Он поднялся со скамьи и подошел к ней, стоящей перед ним с победной улыбкой уверенной в себе женщины. Торгрейн остановился перед ней. Какое-то время они смотрела друг другу прямо в глаза. Он – оценивающе и бесстрастно. Она – ожидающе и игриво. Потом он наклонился, поднял плащ и накинул его на обнаженные плечи Ирмы.

– Как бы ты не продрогла, – произнес он спокойно, завязывая атласную ленту у ее горла, игнорируя ее лицо, исказившееся от бешенства.

– Ты… Ты отвергаешь меня? Это невозможно.

– Невозможно? Почему? К тому же, Ирма, как ты могла додуматься предлагать мне себя в святом месте?

Он смеялся над ней, хотя и тени улыбки не мелькнуло у него в голосе.

– Ты решила, что если надушишься ароматом вербены, то я упаду в твои объятия? Так? Нет, Ирма. Даже не пытайся. К тому же, ты хотела склонить своего Короля к измене.

Она опустила голову, пристыженная.

– Короли всегда имели на это право. Во все времена короли имели фавориток и никто не порицал их за это. Так сложилось. В этом нет ничего предосудительного.

Теперь он улыбнулся.

– И ты решила, что Король Перворожденных не исключение?

Она вскинула голову.

– Почему бы и нет? Разве мы не подходили и не подходим друг другу во всех отношениях? Нам всегда нравилось общество друг друга. Не отрицай.

– Нравилось, Ирма. Но ты постоянно забываешь, что потом я женился и обрел в своей жене все, что мне нужно.

– Не могу в это поверить. Так не бывает.

– Придется смириться с этим фактом.

Она вновь опустилась на скамью. Ее пальцы перебирали золотую шнуровку плаща.

– Неужели мне нужно было бы родиться человеком, чтобы ты полюбил меня?

– Дело не в этом. Пойми, что не всякий человек способен вызвать во мне то, что я чувствую по отношению к Валерии. Она стала для меня единственным исключением. За все эти триста лет.

– Вряд ли. Не припоминаю, чтобы ты был склонен к излишнему и тесному общению с человеческой расой. Это все Годфри с его экспериментами. Он тебе внушил, разве не видно..?

Ирма умолкла, оборвав себя на полуслове. Было глупо предполагать, что кто-нибудь мог внушить Торгрейну подобное. И он верно расценил ее внезапное молчание.

– Ну, вот. Ты и сама все поняла. Ты достаточно умна, чтобы понять. Ведь так?

Она покорно кивнула. На мгновение ей захотелось сделать что-нибудь для Торгрейна, нечто, что сделает его обязанным ей. Например, рассказать ему о планах его родного брата. Но она тут же сдержала себя. Ирма хорошо осознавала, что подобное признание приведет к недобрым последствиям, которые могут коснуться и ее самой. Потому она сделала усилие и кротко усмехнулась ему.

– Хорошо. Надеюсь, что нам больше никогда не придется возвращаться к этому разговору. Прощай, Ирма. Мы сделаем вид, будто не было никакой записки и не было нашей встречи здесь.

Он удалился, поклонившись ей. Скоро его шаги смолкли в каменных галереях.

Женщина на скамье сидела тихо и неподвижно очень долго. Всевозможные мысли бродили в ее голове. Она то мстила Торгрейну, то спасала его, то ввергала в пучину раздора свою и его семью, то, напротив, увещевала враждующих мудрыми словами.

«Он отверг меня. Он ясно дал понять, что не хочет меня. Что мне делать?»

Гордая Ирма не находила нужного решения. Ей хотелось действовать. Но необходимо было все тщательно продумать и обсудить с теми, кто был на ее стороне, кто помог бы ей.

За три часа до рассвета она покинула Тауэр и вернулась к себе домой, где жила в старинном особняке на севере Лондона. Там она написала новую записку и велела доставить ее по адресу. Записка гласила:

«Заклинаю, не отступай от намеченного. Пусть цель оправдывает средства. От результатов зависит то, кем мы можем стать. Переговоры ничего не дали»

Ирма не притронулась к бокалу с сывороткой, который ей поднесла горничная, хотя была голодна. Другой голод, более сильный и мучительный, сжигал ее изнутри. Это был голод по недоступному и потому – слишком желанному. Ирма не могла заставить себя поесть несмотря ни на что. Она простояла у окна своей комнаты, глядя на розовеющее небо, до тех пор, пока посыльный не принес ответ.

Женщина развернула гладкий хрустящий листочек и ее глаза впились в чернеющие строки. Видимо, прочитанное не разочаровало ее, потому что она заметно успокоилась и даже взяла в руки бокал, который игнорировала последний час.

Она залпом выпила содержимое и тронула бронзовый колокольчик, жестом велев горничной налить в бокал еще сыворотки. Теперь, когда можно было немного расслабиться, аппетит вернулся к ней, и можно было позавтракать не спеша. Ирма устроилась в глубоком кресле, подогнув ноги под себя, и снова развернула записку, перечитывая ее.

«Я удивлен, что происходящее настолько тревожит тебя. Помни, к какому роду ты принадлежишь и предоставь решение мне. Все будет так, как мы и хотели. Дай мне только немного времени»

Ирма рассмеялась, откидывая голову на мягкую спинку кресла. Конечно, как она могла сомневаться, когда у нее такие союзники! Пускай Торгрейн был очень убедителен, когда говорил ей о невозможности их союза. И она поверила ему. Вероятно, он и правда очень увлечен своей ненаглядной Валерией, раз не поддался на ее чары.

Ничего. Действительно, ей не следовало забывать, кто она такая. Следует подождать, когда все переменится и чаша весов качнется в ее сторону. Тот, кто пообещал ей поддержку, не станет тратить слова попусту. Ему можно доверять. Ведь он так же заинтересован в падении Торгрейна, как она – в падении ненавистной Валерии. Она получит свое.

Сполна.

Атлантический океан. Северо-Восточная Гренландия

Под ногами лошадей хрустел и искрился чистый снег, и Валерия с удовольствием разглядывала снежные горы вокруг, залитые полярным солнцем. Сквозь темные очки снег отливал синевой, но это не мешало ей любоваться пейзажами. Торн устроил ей настоящий сюрприз, когда с полуулыбкой сообщил, что День Перехода пройдет на Северном полушарии за Полярным кругом, на просторах ледяного гренландского щита.

К приезду гостей был возведен ледяной дворец, поражающий воображение своими размерами и интерьером. Внутри дворца все также было сделано из лучшего льда, который можно было добыть – от прозрачного, как хрусталь, до фиолетово-голубого или зеленого. Массивные колонны украшали все помещения, как и бесчисленные статуи и фигуры, а искусная декоративная резьба покрывала стены, двери и подоконники витиеватым орнаментом.

Сквозь прозрачные окна, с расписными стеклами, лился мягкий свет, препятствуя солнечным лучам проникать во дворец. Белые снежные потолки заканчивались полусферами, возносясь на головокружительную высоту. В главной зале умелые мастера выложили пол мозаикой из разноцветных подкрашенных ледяных кубиков.

Зрелище получилось фантастическим. Архитекторы, дизайнеры и сотня строителей потрудились на славу – другого такого изящного и впечатляющего строения трудно было бы отыскать в мире. Комнаты для Торгрейна и Валерии располагались в западном крыле здания, вход в которые венчал высеченный фамильный герб Эйнгардов в виде парящего дракона и символ Перворожденных – квадрат в круге, внутри которого извивалась змея.

Постель напоминала скорее горное плато, чем место для отдыха: огромная кровать построенная из ледяных кубов с изголовьем в форме тянущегося вверх дерева с раскидистой кроной.

На снежной скамье Валерию ожидало платье для коронации – черное, расшитое синими бриллиантами, с длинным шлейфом. Не без помощи Игриэль она примерила его, чтобы можно было успеть подогнать его по фигуре, если потребуется. Но платье село, как влитое, и девушка в который раз подивилась необычайному умению швей и портних.

На церемонию съехалась вся правящая верхушка Перворожденных – от Европы до Азии, чтобы присутствовать при знаковом событии. То, что Валерия была еще недавно человеком, смущало многих из них, но из уважения к Торгрейну все благоразумно молчали, признавая, впрочем, важность и неповторимость данного союза.

Девушка немного нервничала, но Торн постоянно находился рядом и всячески поддерживал ее. Они приехали в Гренландию позавчера, и он предупредил ее, что на коронации будет присутствовать его отец, который живет на острове около ста пятидесяти лет, с тех пор, как передал трон своему младшему сыну. Пока она его не видела, но время коронации приближалось, что невольно выбивало ее из равновесия. К тому же, девушка снова столкнулась с Аресом, на этот раз в лабиринте, и эта встреча принесла ей лишний повод для стресса.

Чудесный лабиринт построили посреди дворца для увеселения и развлечения приехавших гостей. Пошла туда и Валерия, пока Торгрейн был занят на Совете. Полумрак спокойных голубых коридоров манил ее прогуляться, а заодно немного побыть одной, чтобы привести мысли в порядок.

Она дошла до самого конца, но вместо того, чтобы выйти в другом крыле дворца, девушка повернула обратно, желая вновь насладиться ощущением покоя и тишины. Где-то на середине она свернула в удаленную часть лабиринта, стены которого постепенно сужались и закручивались по спирали в тупик. Легкий шорох позади нее, неразличимый для человеческого уха, но слышный для вампира, привлек ее внимание и Валерия обернулась, едва сдержав крик. Старший брат Торна приближался к ней с беззаботным, если не с безразличным видом, и все же ей почудилось, что в его взгляде мелькнуло что-то звериное и жестокое. То ли полусвет и полутени сыграли с ней такую шутку, но секунду спустя удручающий эффект пропал, уступив место дружелюбному выражению.

– Арес? – выдавила она, инстинктивно делая шаг назад. – Зачем ты здесь?

Он пожал плечами в соболиной накидке.

– Гуляю. А ты?

Валерия почувствовала себя глупо, но тем не менее ответила:

– Я тоже. Не ожидала тебя тут встретить.

– Дорогая моя, вампиры, как и люди, часто оказываются в неожиданных местах. Тебе не кажется?

Она нервно кивнула. Он заметил этот ее панический жест, ощутив растущее желание загнать ее в угол, внушая страх и ужас, подавить. И все же понимал, что справиться с ней будет очень непросто. Она была не из тех, что легко покоряются и сдаются, что возбуждало его еще больше.

– Почему ты преследуешь меня? – спросила девушка. – Я же вижу, что тебе доставляет радость мучить и изводить меня. Для тебя это игра. Не больше.

Арес принял виноватый вид.

– Преследую? Я? Что ты имеешь в виду, дорогая Валерия? Не понимаю.

– Понимаешь.

Девушка постаралась вложить в тон всю строгость, на которую была способна. Эйнгард оттолкнулся рукой от стены, ненароком процарапав несколько борозд по ледяной поверхности. Он подул на ногти, сдувая остатки снежной крошки.

– Мы лишь оказывались рядом по чистой случайности. Я бы не рискнул преследовать в открытую жену своего Повелителя и брата. На это моя совесть не способна.

Он широко улыбнулся, сокращая расстояние между ними. Арес откровенно насмехался над ней.

Валерия ощутила себя загнанной в угол. Воззвать к его разуму не представлялось возможным. Она подняла голову и приняла как можно более уверенный и безразличный вид, чтобы он не смел думать, будто напугал ее. Да и что он мог сделать. Нападки наглеца можно устранить несколькими способами. И один из них – хладнокровное безразличие к его уколам.

Арес наблюдал за переменами настроения застывшей перед ним девушки. Она едва дышала от паники, но при этом вызывающе на него смотрела и старалась не отводить глаз. Как бесподобно она выглядела в этом зеленом платье и фероньеркой с крупным изумрудом на огненных волосах.

– Валерия…

Девушка услышала его хриплый шепот, а потом он внезапно переместился в пространстве и прижал ее к стене, схватив за полуобнаженные плечи. Валерия испугалась только в первое мгновение, а потом испуг прошел, и она разозлилась:

– Что Вы себе позволяете? – прошипела она, пытаясь вырваться, но его сила была куда больше. Тогда она постаралась воззвать к его разуму и как можно спокойнее произнесла:

– Арес, я – жена Вашего брата. У Вас нет права. К тому же, – она запнулась, – я люблю его.

Змеиные глаза посмотрели на нее со смесью вожделения и ненависти.

– Любишь?

Он разразился издевательским смехом и сжал ее плечи еще сильнее, а потом наклонился к ее уху и произнес:

– Только взаимна ли эта любовь, а, Валерия? Торн говорил тебе об этом?

Пришлось признать, что не говорил.

– Это… Это не важно, – проговорила девушка. – Важно, что я люблю его и останусь ему верна.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, дорогая моя.

Когти Ареса впивались ей в кожу, оставляя глубокие вмятины.

– Верности не существует. Существуют только свобода воли и способность распорядиться этой волей.

Валерия устало вздохнула.

– Чего Вы добиваетесь?

Она не могла отвести глаз от его пристального взгляда. Он словно парализовал ее волю. Девушка стала задыхаться. Если кто-нибудь увидит их вместе при подобных обстоятельствах, их сочтут любовниками. Потом будет невозможно доказать обратное.

Его зрачки расширялись, стекленея:

– Чего? Разве не ясно? Вас, Валерия… – тут он поправил себя, переходя на фамильярный тон. – Тебя, дорогая моя. Тебя.

Она вопрошающе уставилась на него. Голова пошла кругом.

– Не понимаю…

– Здесь не нужно ничего понимать… – забормотал он, уткнувшись ей в ямку между ухом и шеей. – Приезжай ко мне в Лондон… Будем одни… Я не обижу тебя, не причиню вреда… Стань моей, Валерия…

Она стояла, как громом пораженная, не веря услышанному.

– Это невозможно. Ты будто не знаешь, о чем просишь. Измена карается смертью! Даже если исключить этот незначительный пункт, я была и остаюсь чужой женой для тебя!

Арес обнял ее, запуская ладонь ей в прическу.

– Ничего не бойся… Никто не узнает…

Его голос гипнотизировал ее. Она попыталась отстраниться.

– Я буду знать. И как тебе в голову пришло предлагать мне подобное? Предать брата? Законы?

– Мне плевать на законы. Я сам себе закон. А насчет Торна не волнуйся. Он быстро утешится объятиями крошки Ирмы.

Валерия замерла от неожиданности.

– Ирмы?

– О, ты многого не знаешь. Она была любовницей Торна многие десятилетия. Именно ее прочили на роль королевы. Но вышло все иначе. Появилась ты. Вот недоразумение, – он хихикнул.

Новость неприятно потрясла Валерию. Торгрейн, должно быть, любил Ирму, а на ней женился только из соображений улучшения качеств своего рода. Она пошатнулась, слабея. Арес смотрел на нее, вполне довольный произведенным на нее впечатлением.

– Дорогая моя, ты, никак, побледнела?

Его злая шутка не дошла до сознания Валерии. Она перестала сопротивляться. Арес принял ее неподвижность за молчаливое согласие и осторожно приник губами к ее губам, чувствуя легчайшую пульсацию ее сердца. Но девушка очнулась и прошипела с яростью:

– Я никогда не предам Торгрейна, что бы ты мне не говорил. Ты мне омерзителен. Убирайся прочь!

Валерия оттолкнула его и с вызовом отерла ладонью место, которое он только что целовал. Из груди Ареса вырвалось рычание.

– Я и забыл, что не привык просить и унижаться. Обычно я беру силой то, что мне нравится…

На этот раз он размахнулся и отшвырнул Валерию к стене так, что ледяные кирпичики затрещали, и с потолка посыпался снежный град, засыпая их обоих облаком колючей белой пыли. Будь Валерия человеком, она бы непременно получила травму, несовместимую с жизнью. Впрочем, об этом помнил и Арес, а потому мог вымещать на ней зло, не опасаясь серьезных последствий.

Она ощутила неприятное, сильное давление во всем теле и тут же ее мозг подал сигнал к защите. Еще не понимая, что она делает, Валерия оттолкнулась от стены и нанесла ответный удар, вложив в него всю силу и приобретенную ловкость. Противник не ожидал от нее выпада и отлетел в сторону, ударившись о противоположную стену.

Удар был не такой мощный, как получила она сама, но ее преимуществом стала неожиданность. Арес, вне себя от гнева, поднялся, чтобы помешать девушке переместиться. Она не могла пострадать от драки, но находиться с этим взбешенным животным ей вовсе не хотелось. Он поймал ее, намотав на кулак подол ее платья, и потянул к себе.

– Не спеши, дорогая моя. Мы еще не закончили.

Прежде, чем девушка успела помешать ему, Арес схватил ее за подбородок железной хваткой, обнажая острые клыки. Он повторил поцелуй, но на этот раз прокусил ей губу. Вкус был еще более восхитительным, чем когда он попробовал его из церемониальной чаши.

Валерия с ужасом поняла, что он делает, сопротивляясь этой крепкой, нечеловеческой хватке. Он пил ее, несмотря на запреты. Ему и правда плевать на законы. Он и есть бешеный зверь, от которого можно было избавиться, лишь уничтожив его. Но у нее совсем не было на это сил и возможности.

От каждого глотка в ней поднималась слабость, опутывая тело стальными и прочными нитями. Она обмякла, почти теряя сознание, когда вдруг вспомнила о длинных шпильках, скрепляющих ее сложную прическу. Сделав усилие, девушка дотянулась до одной из них и всадила ее в горло Аресу. Он захрипел, выпуская ее из объятий, но этого хватило, чтобы оттолкнуть его и переместиться. Валерия вложила в это перемещение все свое упорство и силу, и вихрем пронеслась по коридорам лабиринта.

На выходе из дворца она остановилась, заметив входящих сюда Перворожденных, и накинула капюшон, чтобы никто не заметил ее прокушенной губы. Рана должна была затянуться в течение нескольких минут, но девушка по привычке приложила льдинку ко рту, рассчитывая, что холод ускорит регенерацию и скорее остановит кровь. Потом она поспешила скрыться подальше от посторонних глаз, подлетев к стоящим неподалеку лошадям. Валерия вскочила на одну из них, пришпорила ее и пустила в галоп, удаляясь все дальше от дворца.

Торгрейн не должен был ничего узнать. Иначе будет скандал. С другой стороны, интуиция подсказывал ей, что не стоит умалчивать о произошедшем с ней и что брат ее мужа должен быть сурово наказан. Она все спрашивала себя, почему покрывает преступника и не лучше ли выдать его суду Перворожденных. Но ведь тогда она и сама попадет под подозрение.

Что, если ей не поверят? От этого голова шла кругом. Нет, следует успокоиться и внять настойчивым просьбам Торна не выходить без сопровождения Стражей. «Сама виновата», – лихорадочно думала она. Снежинки летели ей в лицо, но она не замечала этого, понукая лошадь.

«Нужно отвлечься от дурных мыслей», – решила Валерия, переводя взгляд на возвышающуюся громаду ледяного дворца – «И сосредоточиться на предстоящей коронации, которая важна как для меня, так и для Торна. Все сложится наилучшим образом. Я владею своей судьбой».

Тем временем, Арес в мрачном расположении духа, велел позвать Селестию – прелестную оперную певицу, которую он заметил в Ковент-Гарден. Теперь она стала его новой Восполняемой и безоговорочно слушалась хозяина, развлекая его пением и игрой на фортепиано. Она подошла к нему, опустив глаза, и поклонилась.

– Вы звали, Хозяин?

Арес кивнул ей на бронзовый кубок.

– Подай его сюда.