Текст книги "Живущие во мраке. Хроники Перворожденных"

– Как раз напротив, господин Советник. Я слишком люблю и уважаю наши Законы, как и нашего Короля, а потому всегда отстаивал интересы Темного народа, даже если мои убеждения шли вразрез с убеждением большинства. Я был уверен и пребываю в уверенности и сейчас, что брак человека с редким видом крови и Перворожденного способен привести к столь же редкой генетической мутации с положительными результатами для самих Перворожденных. Дети Короля и Королевы станут намного сильнее и выносливее. Я уверен, что они возьмут все самое лучшее от обеих сторон и вопрос выживания вампиров отдвинется на несколько тысячелетий. Вообразите себе только! Возможно, что через пару десятилетий мы будем выходить в солнечный день на улицу, забыв о креме против ультрафиолетового излучения, или об очках и шляпах! Зачем нам упускать столь редкую возможность? Подумайте, как следует. Не совершите ошибки, господа. Вы будете отвечать за нее перед грядущими поколениями.

В его словах была правда. Перворожденные уже не пребывали в твердом убеждении, что Валерию следовало казнить. Возможность находиться под солнцем… Это же была невероятная, увлекательная мечта, достичь которую было невозможно. Малендар испугался, что Члены Совета могут передумать и пошел в наступление:

– Какая разница! – воскликнул он раздраженно. – Нам все равно нельзя быть уверенными в результативности опыта. Мы еще не знаем, насколько сочетается ДНК человека и вампира. Да этот брак может продлиться столетия и остаться бездетным! А простив Королеву, мы только усугубим наше положение. Мы дадим понять остальным, что такое тяжелое преступление, как измена, и пренебрежение нашими традициями, имеет возможность оправдания, чего, в принципе, быть не может! Дав слабину однажды, мы потеряем статус справедливого Суда и справедливого Закона. Нас перестанут уважать, нас перестанут бояться. К чему это приведет? К войне, господа. Попомните мое слово. Я нахожусь в звании Советника вот уже более восьмисот лет и назовите мне хоть один раз, когда я был пристрастен к обвиняемому без должной на то причины?

Причину никто назвать не мог. В этом Малендар был прав. Ярый защитник трона и Законов, он был способен юридически, а значит и физически, уничтожить подозреваемого. Годфри это тоже понимал. Но ему очень хотелось помочь Валерии, потому он не сдался.

– Малендар, вы говорите истину. Но я вернусь к нашему выживанию… Позвольте, все же, мне напомнить, что Милорд Торгрейн и уважаемые Члены Совета приняли несколько необходимых законов касательно временного запрета нападений на людей, а также афиширования охоты. Мы разрабатывали нашу сыворотку не для того, чтобы складывать ее в холодильники на долгий срок, а для пропитания нашего народа. Все это делается во имя равновесия на земле между расами, которые веками вели продолжительную борьбу не на жизнь, а насмерть. Преобладать и главенствовать нам суждено в любом случае, но если численность вампиров превысит допустимый уровень, нам просто нечего станет есть. Вот о каком выживании идет речь. Но имея такого сильного генетического союзника, как Миледи Валерия, мы приобретем новую силу и новые возможности, которые позволят нам дополнительно укрепить свои позиции в мире. Кто знает, возможно, снизится эта ужасающая аллергическая реакция на серебро, которая неизменно вызывает слабость и потерю сил? А наша жажда крови перестанет управлять нами и мы преодолеем мучительный барьер?

Если пример с серебром понравился большинству присутствующих, то перспектива перестать питаться гемоглобином вызвала новый шквал возмущения. Главный Советник ухватился за последний довод Гематехнолога, сочтя его крайне неубедительным.

– Как? – воскликнул он, радуясь наконец-таки взять перевес. – Отказаться от крови? От самой нашей философии? От нашей жизни и смерти? От нашей истории? И кем мы станем, господин Годфри? Травоядными? В своем ли вы уме?

Зал негодовал, всецело поддерживая Малендара. На этот раз ученый высказал слишком смелое предположение. Его либеральные взгляды, влияющие на Короля, и так вызывали некое недоумение. Взять, хотя бы, замену охоты на пластиковый пакет с сывороткой. Многие были недовольны, но помалкивали, понимая, что гемоглобиновый концентрат избавляет их от множества ненужных проблем. Арес был прав в том, что большинство Перворожденных и Призванных предпочитали попивать сыворотку, спокойно возлежа на кушетках и диванах, вместо того, чтобы гоняться за добычей и преодолевать ее сопротивление.

Но отказаться от потребления крови совсем? На это не были способны даже самые смелые и дерзкие. К чему? И кем бы тогда они стали? Подобием человека?

Гематехнолог не смутился.

– Чем же вас так пугает перспектива, стать подобием человека, господа? Вы хотите солнца, но при этом даже не можете помыслить о легком загаре. Тогда как любой человек способен находиться под ультрафиолетом достаточно продолжительное время. Да и следует напомнить, что матерью нашей великой прародительницы Ранимиэль, ровно как и ее брата, и мужа – Ваэля, была обыкновенная смертная женщина. Пожалуй, можно было бы снискать подобие уважения к нашему общему предку.

– Годфри, Вы кощунствуете. Пускай внешность, в какой-то степени, нам и досталась от земной женщины. Но сама наша сущность, наша сила и власть, были даны нам отцом. И только он дал нам бесконечное могущество и наши способности. А смертная женщина была только посредником, чтобы выносить и родить Ваэля и Ранимиэль. Ее роль слишком мала и незначительна, чтобы можно было говорить сейчас о ней. Однако, вернемся к теме нашего суда… – неприятный голос Малендара доносился к девушке, как сквозь толстое ватное одеяло.

«Папа, наверное, так и не дождется от меня поздравления на Рождество» – тупо промелькнуло у нее в голове. «И не узнает, что невольно стал причиной моей гибели. Бедный, бедный папа… Нет, конечно, он никогда не узнает. Он лишь хотел мне помочь. Я сама виновата, что не посвятила его в подробности. Тогда бы все было иначе. Случилось то, что случилось… Я в ожидании костра…»

Между тем ученый окончил говорить, уступая место одному из гвардейцев, сопровождавшего ее в Париже, да и во всех поездках и прогулках. Все показания, в итоге, сводились к тому, что она, Валерия, никак не годится на роль Королевы Перворожденных.

Ей так и хотелось крикнуть, что она тут не по своей воле очутилась, но никто бы и слушать ее не стал. Им казалось бы невероятным, что есть женщина, которая не хотела стать женой одной из влиятельнейших личностей в мире, разделить с ним его трон и власть. Да ей же сделали огромное одолжение, которого она не сумела высоко оценить. Потому оставалось лишь подвести черту.

Немногие свидетели симпатизировали ей. Вот, Уолтер подмигнул ей, призывая не сдаваться. Как же глупо и нелепо сложилась ее жизнь…

Члены Совета сгрудились около одной из колонн, обсуждая вынесение приговора. Видимо, особых противоречий и разногласий не возникло, потому как Малендар, не скрывая восторга, заявил, вернувшись к своему креслу:

– Взвесив все «за» и «против», мы пришли к единому мнению. По имеющимся у нас доказательствам измены, а также прочим фактам, указывающим на сомнительные способности Королевы оставаться ею и впредь, она признается виновной и приговаривается к Изгнанию, что означает высылку из страны и пребывание в одиночестве в африканской пустыне.

Валерия поняла, что вот-вот упадет, как подкошенная, потому что сил для сопротивления у нее оставалось все меньше. Кричать и браниться бессмысленно. Пытаться сбежать – тоже. Это лишь усугубит ее положение.

– Что скажете в ответ на приговор, – спросил Советник, глядя на Валерию с таким выражением, что ответа, в общем-то, и не требовалось. Пустая формальность. Тем не менее, она собралась с духом.

– Скажу, что Ваше правосудие терпит крах, потому как я по-прежнему отказываюсь признавать себя виновной. Быть может, однажды, Вы сами займете мое место здесь, господин Малендар.

В ее устах это прозвучало как зловещее предсказание, но Советник лишь нервно рассмеялся:

– Благодарю Вас, но я предан своему народу и своему делу, Миледи. Если вам нечего больше сказать, то я передаю слово Королю, так как за нашим Повелителем всегда остается последнее заключительное слово, – и он обернулся к Торгрейну с поклоном.

По традиции приговор всегда выносил Совет, но решающее слово было за Королем и редко кто решался опротестовывать его решение. Чаще всего Совет действовал заодно с Королем, заранее зная, чего ждет Повелитель. И в этот раз все были уверены, что Король пожелает возмездия за попранную честь и верность.

Арес мысленно обнимал Валерию, расплетая ее сложную королевскую прическу, которая ей, безусловно, шла, но мешала бы ему перебирать эти роскошные светло-рыжие локоны.

«Валерия… Еще немного и ты – моя…».

Когда-то Гвиневра предпочла сэра Ланселота королю Артуру. Арес был убежден, что красивая история непременно повторится и он, в сверкающих доспехах, придет на помощь несчастной Королеве, чтобы спасти ее. Если не от пламени костра, то от палящего губительного солнца наверняка. Однако, его мечтания были нарушены, потому как Торгрейн оглядел Зал Совета и сказал нечто, совершенно не вписывающееся в происходящее:

– Королеве, и правда, нечего сказать, Малендар. Но за нее скажу я. Сегодня, в присутствии Членов Совета, Король Перворожденных хочет принести оправдательную жертву ради этой женщины, чтобы искупить унижение, которому она была подвергнута.

Случай беспрецедентный! Лишь однажды в истории Перворожденных Король вступился за свою сестру, согласившись пролить свою кровь на поединке ради восстановления ее чести. Тогда уже никто не смел заикнуться о том, что над бывшей обвиняемой тяготеет темное прошлое.

Искупительная жертва означала признание правоты подсудимого и безоговорочная его реабилитация в глазах Перворожденных, ибо сам Король вступался за обвиняемого и приносил нечто весьма ценное за его жизнь и свободу, а значит, Повелитель был уверен в невиновности подсудимого и был готов пожертвовать чем-то весомым и значимым. Подобный поступок когда-то совершила Ранимиэль, но ее действия казались вполне обоснованными и понятными. Здесь же…

Король собирался спасти Королеву, предавшую его???

Малендар застыл в изумлении, впрочем, как и вся аудитория Зала Совета.

– О какой оправдательной жертве идет речь, Повелитель?

Торгрейн выдержал паузу, а затем озадачил, а точнее шокировал, присутствующих следующим признанием:

– Я намерен передать корону своему единокровному брату Аресу, сложив с себя все полномочия.

Что и говорить, от Короля подобного шага никто не ожидал, поэтому, когда потрясенный Малендар задал ему резонный вопрос, присутствующие услышали незатейливый ответ:

– Я воспользовался королевским правом миловать любого, если сочту необходимым. Но, кроме того, была задета честь моей жены и я сознательно отрекаюсь от престола, дабы ее честное имя было восстановлено. Более того, я знал с самого начала о ее невиновности, а все факты против нее, доказывающие измену, были сфальсифицированы. Благодарю тебя, Малендар, я убедился в твоей невероятной преданности трону и короне Перворожденных. Ты – один из моих самых преданных слуг. Также, даю слово Короля, что Королева невинна.

Валерия стояла перед ним, совершенно оглушенная, изумленная его необычайно щедрым, великодушным жестом. Торгрейн отказывался от власти ради нее. А это могло означать лишь одно…

Она прошептала это слово и прижала ладонь к губам, взволнованная и окрыленная этим очевидным открытием. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то поймала взгляд Торгрейна – открытый, обещающий, полный раскаяния и нежности.

Арес и Малендар восприняли новость неоднозначно, пережив целую гамму чувств от волнения до сомнения, и даже гнева. Арес понимал, что осуществляется его мечта стать Королем Перворожденных, но Валерия остается недоступной ему по прежнему. А навязчивая идея обладания ею переросла в то безумное состояние, когда он готов был вскочить и потребовать вынесения приговора для Королевы, несмотря ни на что. Однако, он сдержал себя в последний момент, чтобы не выдать себя. Проклятый Торгрейн… Он будто все предусмотрел.

Торгрейн подал руку Валерии, чтобы она могла опереться на нее и сойти с трибуны, на которой столь мужественно продержалась эти два часа. Он гордился ею и мучительно переживал все то время, пока ее подвергали расспросам.

– Скорее, едем отсюда. Нам нечего больше здесь делать.

Толпа придворных расступилась перед королевской четой, пропуская ее вперед, кланяясь, пребывая в том оцепенении, когда трудно связно говорить. Арес, не замечая раздражающей болтовни Малендара, суетливо напоминавшего ему об Ирме, встретился глазами с братом, когда тот выходил под руку с Валерией, прочтя в его взгляде снисходительное превосходство.

Решительно, этот сумасшедший день войдет в историю Перворожденных и еще удивит не одно их поколение.

Белые снежинки кружились в ночном парке, мягко укрывая голые стволы деревьев, извилистые каменистые дорожки и застывшие мраморные статуи. Воздух будто бы подсвечивало от миллиона падающих ледяных крошек, с еле слышным похрустыванием отскакивающих от земли и деревянных скамеек.

На замерзшем пруду изогнулся железный мостик весь в цветочном орнаменте, изящный и легкий, перекинувшись через пруд с берега к маленькому островку. На этом клочке суши в темноте белел купол небольшой беседки – стеклянной, с яркими желтыми и синими витражами, наполовину залепленной снегом.

В жаркое время года здесь можно было отдохнуть от полуденного зноя под сенью дубов и лип, слушая плеск воды и шуршание зеленых листьев. Сейчас же тут было довольно холодно. Для обычных людей. Но есть существа, которые не боятся ни холода, ни мороза, хотя внешне очень похожи на людей.

В беседке находились два таких существа. Полулежа на разбросанных подушках на круглом диване, они что-то пили из хрустальных бокалов, переговариваясь, наблюдая за летящим за окнами снегом.

Несколько часов назад Торгрейн Эйнгард добровольно отказался от королевской власти, передав бразды правления своему брату Аресу. Он сделал это, чтобы спасти женщину, которую полюбил всем своим сердцем, которое, как он раньше думал, так любить не может. Еще ни один мужчина, ни один Король не отваживался на подобный шаг из одной лишь сильной привязанности. Да и кто бы совершил подобное, кто бы самовольно отрекся от силы, страны и своего народа?

Нет, Перворожденные не смогли оценить поступок своего Повелителя, хотя большинство было убеждено, что Торгрейн был прирожденным Королем не только по крови, но и по устремлениям, и делам.

Прознав о заговоре Малендара с Аресом, Торгрейн, неожиданно для себя, принял решение, которое значительно облегчило ему жизнь. Он мог бы казнить обоих или наложить суровое наказание. Но у него появилась Валерия. И он стал смотреть на мир иначе.

Селестия открыла ему истинное положение вещей. К его сожалению, он не мог освободить девушку, так как та принадлежала Аресу. Но Селестии было достаточно злорадного удовлетворения от мысли, что она смогла каким-то образом насолить своему Господину в отместку за обман и все те унижения, которым она подвергалась. Воистину, нельзя легкомысленно относиться к женщинам, недооценивая их, иначе в один прекрасный момент можно пострадать от их мстительных действий.

А Торгрейн нарочно не вмешивался в процесс с самого начала. Зная о заговоре, он мог воочию убедиться, какой травле была подвергнута Валерия ради амбициозных планов Малендара. Видеть это было нелегко, как и подвергать любимую излишним волнениям. Но так было им задумано. Он прочел все намерения Советника и брата по их лицам, по тому, как они вели себя и как переглядывались.

Малендар жаждал женить его на своей дочери. Арес мечтал о троне. Так почему не сыграть с ними злую шутку и не совместить их желания? Пусть теперь строят против друг друга козни. Торгрейну было все равно. У него была его жена, которая стала дороже всех великих сокровищ и корон в целом свете. Отныне они предоставлены сами себе. К их услугам весь мир, любые города. Все дороги открыты для них.

Арес хотел отнять его драгоценность, его Валерию. Как же он поразился, когда Торгрейн подошел к нему, положил руку на плечо и пожелал счастливого правления:

– Осталось лишь найти достойную Королеву, брат. Отчего бы не присмотреться к первым женщинам нашего рода?

– О чем ты говоришь, брат мой? – Арес деланно рассмеялся. – Я еще не пришел в себя от твоего неожиданного, но столь благородного поступка. Передать трон по собственному желанию! Никогда бы не подумал.

– Теперь, когда ты станешь Королем, Арес, тебе придется думать намного чаще, как бы обременительно это не было для тебя.

Ухмылка сползла с лица Ареса. Задетый за живое, он произнес:

– Возможно, твоей учености мне и не достичь, Торгрейн, но в моих силах будет изменить многое для нашего народа и сделать все, чтобы он процветал. Я стану самым лучшим Правителем, вот увидишь.

– Я не сомневаюсь нисколько. В конце концов, ты готовился к этой роли целых триста лет. Наверняка, у тебя уже есть целый план действий. За это время можно было придумать немало стратегических решений. Ты ведь не терял время зря, так ведь, брат?

Арес скрипнул зубами, но вернул натянутую улыбку усилием воли.

– Безусловно. Можешь на меня положиться. Я действительно ожидал, когда трон вернется ко мне по праву старшинства. И это произошло. Справедливость восстановлена.

Торгрейн повернулся к Валерии, которая чувствовала себя рядом с мужем уверенно. Арес не пугал ее. Он перестал представлять для нее угрозу отныне. Арес будет слишком занят властью, чтобы снова попытаться преследовать ее. Она легко выдерживала тяжелый взгляд зеленых глаз, чем приводила их обладателя в полное замешательство и исступленную ярость, которую, впрочем, он контролировал из последних сил.

– Валерия, продолжим наш восхитительный вечер в более располагающей обстановке. Извини нас, брат. Мне показалось, что мы с супругой несколько отдалились друг от друга, потому я спешу восполнить это досадное недоразумение. Да, кстати… Арес, ты внимательно читал Историю Перворожденных?

– Очень давно и поверхностно. Никогда не считал это важным. Ты же знаешь, я не увлекался историей.

– Я помню. Ты увлекался историей деревенских жителей. А точнее, летописью их жизни и смерти, в которых непосредственно и принимал участие.

– У всех свои слабости – сладко протянул Арес. – Так что, я виноват только в том, что не читал пыльных и забытых книг? – язвительно уточнил он.

– Что ты, брат. Я лишь хотел напомнить тебе одну притчу. Рассказывать ее не буду, ты наверняка о ней слышал. Хотя бы отрывками, когда появлялся порой на пороге нашей домашней классной комнаты. Если бы я знал, что ты станешь когда-нибудь Королем, то несомненно бы просил отца уделять тебе больше внимания и заставлять учиться прилежнее. Король должен быть образованнее любого из своих подданных.

Затем, видя озадаченное и рассерженное выражение лица Ареса, он наклонился к его уху:

– Скажу кратко: не возжелай жены брата своего…

Тут Торгрейн перестал быть дружелюбным. Его черты лица посуровели, стали жесткими и безжалостными. Понизив голос, он добавил:

– Если я узнаю, что ты преследуешь Валерию, я убью тебя без сожаления… брат.

И громко воскликнул, обернувшись ко всем придворным:

– Празднуйте, господа! И славьте нашего будущего Короля! Он достоин этой власти!

Арес остался стоять, как громом пораженный. Итак, Торгрейн все знал! От досады он не стал выслушивать поздравления от льстивых подданных и спешно покинул резиденцию, чтобы немного придти в себя и помучить бедняжку Селестию, Мэри или еще какую-нибудь Восполняемую. Мысль о том, что Валерия так и не достанется ему, сводила с ума.

«Ничего», – думал он, «мы еще посмотрим, кому она будет принадлежать. Проклятый Торгрейн… Я не отступлюсь».

…Торгрейн держал Валерию в объятиях, улыбаясь ей в ответ. В морозном воздухе витали еле ощутимые ароматы вербены и ветивера.

Возможно, когда-нибудь он снова вернется и займет трон Перворожденных.

Кто знает…

Эпилог

Музей опустел. Еще недавно по его светлым коридорам прохаживались сотни любопытных, а также обыкновенных любителей искусства, чтобы внимательно рассмотреть творения Эдварда Мунка. Норвежский художник когда-то завещал все свое огромное наследие городу Осло, в которое вошли многие тысячи картин, гравюр, эскизов и рисунков, которые и разместили на территории музея.

Директор музея – господин Карл Ольсен занимал свою должность несколько лет, которая казалась ему весьма почетной. Он сам находился среди горячих поклонников Мунка и живописи в целом. А тот факт, что его соотечественник был знаменит на весь мир, особенно сближало директора с художником, прославившего Норвегию далеко за ее пределами. Он любил закончить свою работу позднее, дождавшись, когда уйдет последний посетитель, чтобы неторопливо пройтись по галереям и в который раз насладиться пронзительной, экспрессивной манерой великого Мунка.

Тринадцатилетним мальчиком Карл попал на открытие музея в 1963 году, по особому приглашению, вместе с матерью и отцом, посвятивших себя служению искусству. Его с детства окружали красивые вещи, а верный родительский подход к осмыслению художественного восприятия, сделали его глубоко чувствующим человеком, способным понять истинный талант и восхищаться им. Встреча с творениями Мунка перевернула всю дальнейшую жизнь мальчика и предопределила род его занятий в дальнейшем. Последовали учеба в Академии искусств, работа и поездки по красивейшим местам Европы.

Венцом карьеры господина Ольсена стало назначение его на пост управляющего директора в музее Мунка. Можно сказать, это было не столько карьерное достижение, сколько исполнение детской мечты, а потому господина Карла можно было назвать совершенно счастливым человеком.

Не торопясь, директор сложил подписанные документы в папку, чтобы убрать ее в сейф, поправил коричневый галстук и пригладил редеющие волосы на голове. Дома его ждала семья (из Германии приехал погостить сын с двумя детьми), брусничный пирог, который так чудесно выпекала его жена, бутылочка холодного крепкого пива, кресло-качалка и старые, затертые плюшевые тапочки.

Аккуратно прикрыв дверь, господин Ольсен закрыл ее на ключ, который положил себе в карман, застегнув его на маленькую пуговицу. Он был весьма щепетилен и внимателен ко всему, что касалось порядка и никогда не забывал, куда и что положил.

Мимо него прошли двое охранников. Они помахали ему, пожелав хорошего вечера, и пошли дальше, совершая стандартный обход. День завершался как обычно, вполне спокойно и предсказуемо. Именно такое течение времени радовало господина Ольсена, когда вокруг него все происходило так, как он привык. Неожиданных сюрпризов он не слишком любил по причине своей консервативности и неторопливости.

Директор спустился по узкой лесенке и пошел своим привычным маршрутом вдоль ряда картин и рисунков. Он шел, напевая себе под нос мотивчик народной песенки, предвкушая спокойный вечерний отдых перед телевизором, и поглядывал по сторонам, разглядывая вскользь знакомые запечатленные на холстах фигуры, когда вдруг замер. Что-то было не так, как прежде. Он в панике оглянулся, вернувшись на несколько метров назад, не в силах поверить собственным глазам.

«Да что же это такое? Или я сплю и мне все это снится? Я ведь проходил здесь час назад и ничего подобного не видел! Как же это возможно…»

Губы у него затряслись, а потом он издал вопль, в котором прозвучало и неверие, и буйная радость. Директор был готов пуститься в пляс, хотя обычно был весьма спокоен и рассудителен, а яркие эмоции он переживал только тогда, если происходило действительно нечто выдающееся. Что и случилось с ним сейчас.

На его крик примчались охранники, настороженно глядя по сторонам, сжимая в руках огнестрельное оружие.

– Это Вы кричали, господин директор? – спросил один из них.

Но тот лишь растерянно промычал нечто бессвязное, показывая пальцем на кусок холста на подрамнике, стоявшего на полу у стены. Охранники направили фонарики на картину.

– Откуда она здесь? – один из них почесал подбородок, в недоумении глядя то на картину, то на господина Ольсена, то на своего напарника.

– Это чудо! Завтра же с утра созвать пресс-конференцию, – бормотал директор, вытирая лоб большим полосатым платком. – Кто-то вернул нам бесценный шедевр, видите? Но разве такое бывает? Взять и оставить ее здесь… вот так просто… у стены…

– Но мы делали обход только что и ее здесь не было, – убежденно произнес охранник. – Возможно, посторонние еще в музее. Позову подкрепление. Пошли. – он кивнул напарнику.

Директор уже не слушал его. Он лишь в немом восторге созерцал пропавшее давно творение норвежского художника. Прямо перед ним изгибалась фигура, застывшая в ужасающем крике, на фоне пламеневшего красно-синего неба и врезавшихся в материк фьордов.

Но фигура не пугала директора. Ее разинутый рот, агония всего существа, боль – не отталкивали, нет. Карл Ольсен знал цену страданий, запечатленных здесь, узнавал руку, написавшую столь гениальное полотно – искреннее и правдивое в своей драматической глубине. Человек, написавший эту картину, стал для него столь же близким, как и все его родственники, к которым он был привязан всей душой. Мунк, как и все его творения, события, связанные с судьбой художника, были невыразимо дороги сердцу директора. Он сроднился с ними за свою жизнь, они наполняли его существование особым смыслом.

Теперь, господин Карл Ольсен улыбался ей нежно, с такой душевной теплотой и искренностью, как улыбнется чуть позже вечером жене, сыну и любимым внукам. Потом они застелют большой льняной скатертью обеденный стол, поставят аппетитный брусничный пирог и директор поведает им об удивительном происшествии, случившемся с ним сегодня в музее. И происшествие это станет центральным событием уходящего года.

«Жизнь – самый непостижимый сюрприз. Порой она преподносит нам такие подарки, заслужить которые можно в бескорыстном служении красоте, милосердию и человеколюбию. Спасибо вам, кем бы вы ни были…»

Слова благодарности реяли в мыслях Карла Ольсена и он стоял у картины, погруженный в созерцание «Крика», а потому не заметил две тихие и быстрые тени, мелькнувшие у него за спиной, бесследно растворившиеся в другом конце галереи…