Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

В. Маяковский.
«Певец революции»

«Кто не видит суеты мира, тот суетен сам…»

Б. Паскаль

«Если Ленин, Троцкий и Сталин превозносились в России как боги, то Владимир Маяковский был почти полубог, и не скрывал, что житель Олимпа. Аполлон вещал свои предсказания устами пифии, чей экстаз пророчеств вызывали удушливые испарения из расселины, вблизи которой был сооружен адитон. А Маяковский сам стремился в пифии, облекая в поэтическую строку то, что вожди хотели до масс довести. Вместо храма, адитона и вызывающих экстаз испарений поэт обходился личным автомобилем, квартирой поближе к Лубянке и папиросами, которые не вынимал изо рта. Как недавно стало известно – курение табака, помимо прямого вреда, сопутствует помрачению рассудка и духа. Человек, привыкший к сознательному отравлению организма, – уже наполовину умалишенный и почти наркоман. Лишнее свидетельство тому поэзия Маяковского, от которой местами исходят флюиды пострадавшего в разуме человека.

Философию считают приправой, без которой все блюда пресны, но которая сама не годится для жизни. Сказанное можно с полным правом отнести и к литературе, причем к поэзии – прежде всего. Поэзия Маяковского как приправа для революционных речей, без которой они были унылы, скучны, а его короткие строки как выстрелы чекистов в ночи: всем слышны, понятны, точны. Поэт Маяковский – настоящий революционный толмач, переводивший в убедительный слог суровые тексты агиток и большевицких депеш.

Свидетельствуют, что Цицерон в старости возненавидел науку, которая мешала постижению истины, но нам знать не дано, до чего бы дошел Маяковский, который, как сам признается, еще с детства, чуть не провалившись на гимназическом экзамене, «возненавидел сразу – все древнее, все церковное и все славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм».

К революции «красный риторик» пристрастился еще в юные годы: уже после памятного «1905-го» прокламации и запретные речи отвлекают его от учебы, в которой способный ученик с замечательной памятью начинает хромать. Зато регулярно набивает камнями рот и уподобляется Демосфену: будущий трибун готовит себя для публичных речей.

После смерти отца и переезда в Москву отрок Маяковский уже выказывает завидные дарования: разрисовывает пасхальные яйца, а также штудирует философию и политическую литературу. В 4 классе под партой у него «Анти-Дюринг»: «Беллетристики не признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным образом марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлекся более, чем „Предисловием“ Маркса. Из комнат студентов шла нелегальщина. „Тактика уличного боя“ и т. д. Помню отчетливо синенькую ленинскую „Две тактики“. Нравилось, что книга срезана до букв. Для нелегального просовывания. Эстетика максимальной экономии»…

Первое стихотворение, напечатанное в нелегальном гимназическом журнальчике, было безобразным, зато отдавало жуткой крамолой, которая в России всегда ценилась превыше всего. Семнадцатилетним Маяковский уже вступает в партию большевиков, обзаводится псевдонимом и становится пропагандистом, но вскоре «товарищ Константин» нарывается на засаду, в результате – арест. Через год снова арест – Маяковского повязали уже с револьвером. И можно лишь поражаться терпению старых властей к юношам с браунингами в кармане! Однако «эксы» – грабежи для партийной казны и нападения на представителей власти – всегда были почетным занятием «пламенных» революционеров. Третий раз Владимира Маяковского арестовали за освобождение каторжанок. Но сиделец оказался скандальный, его несколько раз переводили: из Басманной, в Мещанскую, оттуда в Мясницкую и, наконец – в Бутырки. Тюрьма пошла будущему футуристу на пользу: здесь он всерьез засел за стихи: «Исписал… целую тетрадку. Спасибо надзирателям – при выходе отобрали. А то б еще напечатал»…

В целом замечено, что острог озлобляет, настраивает против властей, а ссылка, наоборот, расслабляет, иногда перевоспитывает даже самых строптивых людей. Как, к примеру, замечательно повлияла ссылка на Чернышевского, усмирив его буйную страсть! Маяковского эта крайне нужная мера также могла образумить, но власть себе на беду пощадила его… А быть может, если б в остроге поэта покрепче выдрали розгами, он бы не печатал своих стихов никогда, да только самодержавная власть была уж слишком слаба. Стоит также принять в расчет, что в эту раннюю пору Маяковский уже весь в политике и в оппозиции к исторической власти: известны его строки о кончине Столыпина, мужественного реформатора, который вел борьбу сразу против двух лагерей: нигилистов-потрясателей – с одной, и придворной камарильи с державными казнокрадами – с другой: «Убит и снова встал Столыпин…», – отозвался на злобу дня наш еще юный поэт.

Вскоре будущий «певец революции» начинает сознавать пробелы образования, тоскует по новой революционной эстетике, с которой можно выйти против авторитетов «старья»: у Маяковского в голове уже зреет замысел поэтического беспредела… Но для начала он решает сесть за учебу, уходит от политики и поступает в училище, чтобы выпестовать свой талант. Впрочем некоторые считают, что после арестов и отсидок Владимир крепко струхнул. Но вскоре газеты и журналы заполняются футуризмом, благодаря разъярённым речам Маяковского и его товарища Бурлюка. Компания и время для утилизации «буржуазного хлама» самые подходящее: «У Давида – гнев обогнавшего современников мастера, у меня – пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья. Родился российский футуризм».

По признанию самого Маяковского в поэзию его втолкнул, чуть ли не силой тот самый разъяренный Бурлюк: «Всегдашней любовью думаю о Давиде. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев. Всовывал книги. Ходил и говорил без конца. Не отпускал ни на шаг. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб писать не голодая. На Рождество завез к себе в Новую Маячку. Привез „Порт“ и другое».

Тон футуристы сразу взяли самый скандальный, и Маяковского скоро по нему узнают, выделяют и даже величают «сукиным сыном» – ну, о чем еще начинающий поэт может мечтать!.. Потом снова удача: совет «художников» изгоняет из училища обоих друзей… Но проклятые издатели словно чуяли в них «динамитчиков» и не покупали пока ни строки. Как пишет сам Маяковский: «Это время завершилось трагедией „Владимир Маяковский“. Поставлена в Петербурге. Луна-парк. Просвистели ее до дырок».

Провал подействовал отрезвляюще, зато поэт начинает сознавать, что для успеха важен не столько талант, сколько верно выбранный вектор – приложения творческих сил. Революция – вот что может стать самым правильным направлением футуризма! Но тут вмешивается война: «Война отвратительна. Тыл еще отвратительней. Чтобы сказать о войне – надо ее видеть. Пошел записываться добровольцем». Некоторые мудрецы считают, что в целом человечеству войны полезны: они не хуже ссылки исправляют нравы людей, но Маяковскому отказали – уже был взят на учет, как политически неблагонадежный.

Зато поэт свободен как ветер: и вскоре в Финляндии он заводит массу полезных знакомств, а потом направляется на исповедь к Горькому, в Мустамяки, где читает части из «Облака», и писатель хвалит его. «Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете. Все же жилет храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея».

Между тем ободренный Горьким революционный помазанник Маяковский поспешно поступает в услужение будущей славе – начинает «в рассуждении чего б покушать» писать в юмористическом журнале «Новый сатирикон». Но тут в самый неподходящий момент его чуть ни забрили в солдаты, а после встречи со знаменитым пролетарским писателем служить верой и правдой царю и Отечеству прежнего желания Владимир уже не имел. Наш опамятовавший герой решает трудиться для победы в тылу и потому «притворяется чертежником», зато вскоре издает «Флейту позвоночника» и «Облако». «Облако вышло перистое. Цензура в него дула. Страниц шесть сплошных точек. С тех пор у меня ненависть к точкам. К запятым тоже».

Однако, судя по воспоминаниям, от военного призыва поэт уберечься не смог, но ремесло и в ратный час помогало. О недолгой солдатчине он пишет скупо: «Паршивейшее время. Рисую. (изворачиваюсь) начальниковы портреты».

Зато впереди – громадье творческих планов. В это время видный, огромного роста, широкоплечий поэт тщательно вырабатывает свой сценический образ: он то остригается наголо, то отращивает немыслимую шевелюру, когда волосы уже не слушаются ни гребенки, ни щетки и упрямо топорщатся в беспорядке. Тонкие брови, плотоядно выдающаяся нижняя челюсть придают ему грозный, даже устрашающий вид. Гордый своей внешностью Маяковский в поэме «Облако в штанах» написал:

 
«Иду – красивый,
Двадцатидвухлетний»…
 

По мнению современников, поэт сознательно совершенствовал топорность своих жестов, громоздкость походки, презрительность взгляда, мимику, даже складки у губ. «К этому выражению недружелюбности он любил прибавлять надменные, колкие вспышки глаз, и это проявлялось особенно сильно, когда он с самодовольным видом, подымался на эстраду для чтения (редкого по отточенности ритмов) своих стихов или для произнесения своих речей, всегда настолько вызывающих, что они непременно сопровождались шумными протестами и восторженными возгласами публики». Короче говоря, современные стилисты могли отдыхать…

Наконец, в июле 1915 года решающая удача: Маяковский знакомится с супругами Бриками, без которых поэт вряд ли смог бы проторить путь к будущей славе. Брики покупают его стихи и печатают – по пятьдесят копеек за строчку: вот откуда стремленье поэта добиться краткой и беглой строки!.. Забегая вперед, можно отметить, что любовный треугольник Бриков и Маяковского совершенно не вписывался в традиционную форму, но это смущало только всех остальных… Занимательно, что Лилия Брик (в девичестве Коган) была дочерью эмигрировавшего богатого адвоката, что не помешало ей после революции остаться в Советской России – замужем за сыном богатого коммерсанта-ювелира Осипом Бриком. Разгадка, впрочем, проста: супруги находились «под покровительством всевластных органов и вечерами дома у Лили бывают видные чекисты», с которыми заведет полезную дружбу и наш велеречивый поэт-футурист.

А пока, в начале 1917 года Маяковский переезжает в Петербург, где выходит на широкую поэтическую дорогу, прочно занимая сторону большевиков: «Пишу в первые же дни революции Поэтохронику «Революция». Читаю лекции – «Большевики искусства… Принять или не принимать? Такого вопроса для меня (и для других москвичей-футуристов) не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось»…

А приходилось помимо стихов писать киносценарии, рисовать плакаты, выступать перед салонной публикой и на сценах, причем сновать челноком между Петроградом и Москвой. Между тем Маяковский заканчивает поэму «Сто пятьдесят миллионов», а помимо того «для фронта и для победы» собрал в общей сложности «тысячи три плакатов и тысяч шесть подписей». Суеты было много, однако должное признание еще не пришло, в конце концов, «Мистерию Буф» вдрызг «расколошматили»… Но поэт не унывает и снова смело идет на приступ столичных сцен и подмостков, где по прежнему играют всяких «Макбетов»… Вскоре «Мистерию» в театре ставят повторно, причем уже в режиссуре знаменитого Мейерхольда, а следом и в цирке на немецком языке, в постановке Грановского с Альтманом – для делегатов III конгресса Коминтерна. Успех налицо: «Прошло около ста раз. Стал писать в „Известиях“».

В 1922-ом году жизнь футуриста уже бьет ключом: поэт организует издательство «МАФ», потом «Леф», назначение которого – «деэстетизация производственных искусств». К Маяковскому стекаются «товарищи по дракам» – знакомые и новые футуристы. Он теперь у власти в фаворе, уверен в завтрашнем дне и пишет «Пятый Интернационал»: «Утопия. Будет показано искусство через 500 лет»…

Поэзия революционного футуриста, как впрочем и проза, а тем более его живописное мастерство до сих пор вызывают сомнения, споры. Но мы не станем внедряться в лингвистическую руду – для нашего приговора достаточно пары наугад схваченных строк:

«Время – пулям по стенам музеев тенькать»…

Вот под эти самые призывные строки (по полтиннику за строку!) – в стране рушили, грабили, оскверняли православные храмы, стреляли, били и загоняли в Сибирь непокорных священников и прихожан. Мало того, при ближайшем рассмотрении выясняется, что значительная часть продукции с творческого конвейера Маяковского, была, по сути, зарифмованными тезисами съездов, девизов и партийных речей. Дерзкий язык футуриста звучал как призыв, возбуждая самые низкие страсти. Неповинующийся разуму мастер заборной агитки повиновался «новым богам», которые грезили сделать всех равными, дабы устроить рай на земле. А кто ведал тогда, в новой России, что ничто не вызовет столько вражды, как идея всех уравнять?!

Еще несколько беглых штрихов к портрету поэта, поскольку некоторые всерьез утверждают, что он противился собственной канонизации и даже, как пишут, был «скромен в быту». И в доказательство иногда приводят слова:

 
«Мне наплевать на бронзы многопудье,
Мне наплевать на каменную слизь.
Пускай нам общим памятником будет
Построенный в боях социализм…»
 

Но на деле живой Маяковский был жутко честолюбив, а равнодушие и невнимание публики или критики совершенно выводили его из себя. Открывая в своих стихах согражданам светлые дали, поэт крепко держался за сегодняшний день, не забывая своих интересов: пробивал куда мог свои публикации, отчаянно торговался с редакторами, неустанно повышая тариф за строку. А его фраза «бесплатно и птичка не пискнет» стала в творческих союзах неписанным законом для остальных…

Романтичные приключения Маяковского за границей – во Франции и Америке – дополняют штрихи к моральному облику «выездного» владельца «серпастого и молоткастого». Азартные игры, женщины и ветреные знакомства с горячими поклонниками рулетки и коммунизма, заводили его далеко. «Перед отъездом Маяковский читал стихи в кафе „Вольтер“ на площади Клодель, где тоже собирались литераторы, поклонники коммунизма. Из них впоследствии ГПУ вербовало агентов. Горячие речи Маяковского привели к тому, что некоторые эмигранты решили вернуться в Россию, где их ждали либо сталинские застенки, либо служба на ГПУ».

Впрочем и сам поэт был предельно близок к Лубянке, а его фраза «Делайте жизнь с товарища Дзержинского!..» невольно ставит риторический для многих вопрос: с кого же делал жизнь сам Маяковский?.. Однако для остальных никаких особых секретов здесь нет: «Сотрудничество с ВЧК – почетное дело, мы с Осипом давно сотрудничаем с ВЧК», – обмолвился как-то поэт. В самом деле, подобные почетные связи во все времена помогали художникам вступить на успешный творческий путь…

Любопытно, что пролетарский поэт и по совместительству тоже чекист Семен Родов информировал широкую публику об одной пикантной детали: Маяковского, как и Есенина, неумолимо тянуло к Пушкину. Наш футурист даже умудрился поселиться в бывшей Пушкинской квартире. Кстати, опять по соседству с ЧК…

Но возвратимся к Парижу, где с нашим поэтом случается неприятность: его обокрали, хотя знакомые подозревали, что он попросту проиграл двадцать пять тысяч франков – все свои деньги, которые потом вынужден был занимать, чтобы двинуться дальше: «Они, правда хранились в надежном банке, но почему-то за день до кражи Владимир Владимирович снял их со счета и положил в карман пиджака»…

В конце концов, в Париже, как пишут биографы, поэт оставляет давнее увлечение (Эллу, младшую сестру Лилии Брик), а за океаном – новую пассию, российскую эмигрантку (Елизавету Зильберт), которая рожает ему впоследствии дочь. Впрочем, сам поэт в автобиографии этот примечательный творческий результат благоразумно не упоминает: «после полугода езды пулей бросился в СССР. Даже в Сан-Франциско (звали с лекцией) не поехал. Ездили в Мексику, С.-А. С. Ш. и куски Франции и Испании. Результат – книги: публицистика-проза – „Мое открытие Америки“ и стихи – „Испания“, „Атлантический океан“, „Гавана“, „Мексика“, „Америка“»…

Стоит ли говорить, что в приснопамятные тридцатые годы не каждому советскому литератору выпадала удача вырваться (с командировочными!) за кордон, тем более за океан. Такое турне – свидетельство высокого доверия партии, правительства и, разумеется, ВЧК, а также верности взятого в поэзии курса…

Примечательно, что на протяжении почти всей своей творческой жизни Маяковский тянется к самой «живительной» теме – облагороженным ликам революционных вождей и особенно к главному – Ульянову-Ленину-Ильичу. Впрочем, есть свидетельства, что любовь к вождю не была обоюдной: Ленин Маяковского не признавал, иронизировал над его поэтическими экспериментами, а стихи считал «тарабарщиной»:

«Совершенно не понимаю увлечения Маяковским. Все его писания – штукарство, тарабарщина, на которую наклеено слово «революция». По моему убеждению, революции не нужны играющие с революцией шуты гороховые вроде Маяковского. Но если решат, что и они ей нужны, – пусть будет так. Только пусть люди меру знают и не охальничают, не ставят шутов, хотя бы они клялись революцией, выше «буржуя» Пушкина и пусть нас не уверяют, что Маяковский на три головы выше Беранже.

– Я передаю, – рассказывал (…) Красиков – подлинные слова Ленина. Можете их записать. Давайте сделаем большое удовольствие Ильичу – трахнем по Маяковскому. Так статью и озаглавим: «Пушкин или Маяковский?». Нужны ли революции шуты гороховые? Конечно, на нас накинутся, а мы скажем: обратитесь к товарищу Ленину, он от своих слов не откажется…»

Ленин, конечно, лукавил: многие цари охотно содержали шутов и «шуты гороховые» были власти нужны, а потому за «тарабарщину» исправно платили. Однако не знать настоящего отношения к нему Ленина Маяковский не мог и, может быть, потому до поры охлаждал свой раболепный поэтический пыл. Но, как известно, в 1924 году выдался случай: вождь отошел в мир иной и Маяковский спешным порядком заканчивает поэму «Владимир Ильич Ленин»: дорог пряник к базарному дню…

Остается вопросом, дошел ли бы до наших современников футурист Маяковский, если бы не эта поэма, издаваемая на протяжении почти четверти века миллионными тиражами – для школьников, а также взрослых тёть и дядей. Между тем без ее строк более полувека не обходились ни высшие партийные съезды, ни скромные торжища у пионерских костров. Крылатые фразы из этой поэмы настолько прочно вошли в устный и печатный оборот СССР, что навсегда отпечатались в нашем сознании. А потому можно смело оставить массу всякого хлама из общественной, творческой и личной жизни поэта для более пытливых умов, но это произведение Маяковского нам нельзя обойти стороной.

Масштабность поэмы и авторская прозорливость ощущается здесь почти с первой строки и даже несколько раньше – уже с эпиграфа «Российской коммунистической партии посвящаю»… И вся она – от начала до последней строфы – яркий образчик того как может наделенный политическим и литературным чутьем человек поставить свою музу на службу государственной власти, сделать ее источником всяческих благ. Продираешься скрозь тернии «революционной эстетики», вяжешь тугие концы небрежно рифмованных строк, но диву даешься: мог ли не розовощекий и невинный отрок, но повидавший свет, прокуренный и «продуманный» муж, «как мальчишка, боявшийся фальши», искренне писать про «резкую тоску» и безмерное горе, вызванное смертью вождя…

В самом деле, надо быть святее римского папы, чтобы писать:

 
«Я боюсь,
чтобы шествия
и мавзолеи, поклонений
установленный статут
не залили б
приторным елеем
ленинскую
простоту.
За него дрожу,
как за зеницу глаза,
чтоб конфетной
не был
красотой оболган.
Голосует сердце —
я писать обязан
по мандату долга»…
 

Может, кто-то оспорит, что сей душевный надрыв походит на рефлекс уличного пса, окропляющего вехи своей территории, – чтобы напомнить остальной свирепой уличной своре: не лезьте, это мое… Во всяком случае, непредубежденному, и тем более хронически беспартийному человеку эта поэма всегда покажется неискренней и престранной, а теперь, по прошествии века, – так просто фальшью и чрезмерной патетикой режет глаза.

Так, воздавая усопшему Ленину дань, обливающийся слезами на столичном морозе – до самой простуды – поэт, не забывает живых – своих лубянских начальников и покровителей:

 
«Но тверды
шаги Дзержинского
у гроба. Нынче бы
могла
с постов сойти Чека»…
 

Душевная близость поэта к карательным органам позволяет ему смелей поквитаться с прочими лириками и критиками, так сказать, незадачливыми товарищами по ремеслу. Маяковский откровенно теперь заявляет, что на изящества жанра ему наплевать и признается, что он с теми кто ныне сильней!..

 
«…ныне не время
любовных ляс.
Я
всю свою
звонкую силу поэта
тебе отдаю,
атакующий класс»
 

И вот уже поэт, как генеральный чревовещатель победного «Октября», передает от парижских коммунаров важнейший погромный революционный завет:

 
«Сообща взрывайте!
Бейте партией!
Кулаком
одним
собрав
рабочий класс»…
 

Вместе с тем впавший в азарт футурист решает сверхзадачу поэмы: представляет родившегося в семье симбирского «генерала от педагогии» и потомственного дворянина – «обыкновенного мальчика Ленина» – настоящим российским мессией, который явился народу вместо униженных, сосланных и убиенных попов. Эта благородная цель нашим пролетарским поэтом достигается просто:

 
«Я знал рабочего.
Он был безграмотный.
Не разжевал
Даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,
и он
знал все (выд. – Г. П.)»…
 

Воспев партию, как «спинной хребет рабочего класса», «мозг класса», «дело класса», «силу класса», и «славу класса», поэт объективно стал причиной того, что в ленинскую партию в мирное время двинулся каждый, кто хотел быть поближе к «кормушке», кто стремился людьми и страной управлять. И даже последний жулик в спешном порядке стал осваивать новую риторику ВКП (б):

 
«Партия и Ленин —
близнецы-братья —
кто более
матери-истории ценен?
Мы говорим – Ленин,
подразумеваем —
партия,
мы говорим – партия,
подразумеваем —
Ленин»…
 

Показательно, что воспевая в поэме «первую русскую революцию», а следом и братоубийственную «Гражданку», поэт надавал по мордам всем, кто не принял светлых идей Ильича – «белой слякоти, сюсюкающей о зверствах Чека»; «интеллигентчикам», которые «ушли от всего и все изгадили, заперлись дома, достали свечки»; и, конечно, буржуям; причем досталось особо Плеханову, который сетовал, что большевики «пустили лохани крови»… Маяковский даже не забыл «Гогенцоллернов», по убежденью поэта не представлявших последствий проезда вождя с сотоварищами в пломбированном вагоне в Россию…

Без преувеличения можно сказать, что рифмы Маяковского запали в память нам на века: поэтической алхимией в них спрессованы события уходящей эпохи – крушения российской империи и наступающего русского лихолетья:

«Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй»… «Штыками тычется чирканье молний, матросы в бомбы играют, как в мячики. От гуда дрожит взбудораженный Смольный…»… «блеснуло – «Аврора»»… «…бочком прошел незаметный Ленин»… «…уставил без промаха бьющий глаз»… «…он в черепе сотней губерний ворочал»…

И вот квинтэссенция поэтической мысли:

 
«Это —
единственная
великая война
из всех
какие знала история»…
 

Может, мы что-нибудь здесь упустили? Ах, да: «Мы и кухарку выучим управлять государством». Судя по итогам гибельных перестроечных лет, государством, в самом деле, долго управляла кухарка…

Однако своей цели поэт, вне всяких сомнений, достиг. За известностью вскоре к нему приходит настоящая слава, а вместе с нею новые публикации и тиражи, деликатесы из «Торгсина», поездки за границу, даже роскошный, лучший в столице, личный автомобиль.

Вместе с тем поэт сознает, что поставив свою лиру на службу советскому государству, он рано или поздно перестанет распоряжаться своею судьбой. К 1929 году относится воспоминание художника Ю. Анненкова, встретившего Маяковского в Ницце и сказавшего тому, что не думает о своем возвращении, потому что хочет остаться художником:

«А я – возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом.

Затем произошла поистине драматическая сцена: Маяковский разрыдался и прошептал, едва слышно:

– Теперь я чиновник»…

И дальнейшее только свидетельствовало, что поэт утвердился в стремлении не оставлять уже натоптанной колеи. Так, после окончания «Бани» в 1930 году он предусмотрительно вступает в РАПП. Утверждая эстетику «деэстетики», Маяковский как дух вездесущ, он на гребне удачи и славы: «Пишу в „Известиях“, „Труде“, „Рабочей Москве“, „Заре Востока“, „Бакинском рабочем“ и других. Вторая работа – продолжаю прерванную традицию трубадуров и менестрелей. Езжу по городам и читаю. Новочеркасск, Винница, Харьков, Париж, Ростов, Тифлис, Берлин, Казань, Свердловск, Тула, Прага, Ленинград, Москва, Воронеж, Ялта, Евпатория, Вятка, Уфа и т.д., и т.д., и т.д.».

В 1927 году наш «менестрель» выступает на культурном фронте против новых виртуальных врагов в литературе – «выдумки, эстетизации и психоложества искусством». Поэма «Хорошо» стала его испытательным полигоном, где намечена ясная цель – «ограничение отвлеченных поэтических приемов (гиперболы, виньеточного самоценного образа) и изобретение приемов для обработки хроникального и агитационного материала». Детишкам, неискушенным в поэзии, поэма Маяковского, в самом деле, была хороша, как хороши для профанов в искусстве его рисунки, также словно сработанные для заборов и простаков…

Сам певец нового индустриального быта – лопат, шестеренок, турбин – заверяя, что знает, о чем думает читающая масса, щедро делится опытом создания гениальных агиток, разбрасывая в печати перлы своих озарений: «Иронический пафос в описании мелочей, но могущих быть и верным шагом в будущее («сыры не засижены – лампы сияют, цены снижены»); введение, для перебивки планов, фактов различного исторического калибра, законных только в порядке личных ассоциаций («Разговор с Блоком», «Мне рассказывал тихий еврей, Павел Ильич Лавут»)…

Доходное место в советской печати, позволяющее держать руку на пульсе страны, бесперебойно поставляло Маяковскому материал для новых произведений. Поэт охотно пускает в дело эту руду и собрав, как пишет, около 20000 (!) записок, задумывает книгу «Универсальный ответ» (записочникам) – вот настоящий пример бережливости в литературе!..

А в 1928 году Маяковский подступается к поэме «Плохо» и собственной биографии – чтобы помнили его на века. Перед поэтом-экспериментатором теперь простиралось пустое, расчищенное и покоренное поле русской литературы, которое было готово принять в свое тело любое даже случайное семя, брошенное властной рукой человека, сознающего, что он здесь «по праву хозяин», и что на его стороне весь «атакующий класс»…

Редкая для поэта практичность, сочетающая служение музе с верным служением власти, – настоящий дар Маяковского, который отмечают и друзья, и враги. Вот, например, что писала в полемической статье Марина Цветаева, задевая, между прочим, болезненную и для наших современников тему меркантильности Маяковского, вовсю использующего свой поэтический дар:

«Славу, у поэта, я допускаю как рекламу – в денежных целях. Так, лично рекламой брезгуя, рукоплещу – внемерному и здесь – масштабу Маяковского. Когда у Маяковского нет денег, он устраивает очередную сенсацию („чистка поэтов, резка поэтесс“, Америки, пр.). Идут на скандал и несут деньги. Маяковскому, как большому поэту, ни до хвалы, ни до хулы. Цену себе он знает сам. Но до денег – весьма. И его самореклама, именно грубостью своей, куда чище попугаев, мартышек и гарема Лорда Байрона, как известно – в деньгах не нуждавшегося»…

Психология Маяковского, как признанного борца с бюрократизмом и прочими пережитками, представляет для нас особенный интерес – в силу его крайне трепетного отношения к материальным благам, достатку – вопреки общему аскетическому духу послереволюционной страны. В сибаритствующей среде литературной богемы это пристрастие еще не особенно бросалось в глаза, другое дело – среди полуголодного рабоче-крестьянского люда, которое настороженно всматривалось в рубленые черты богатыря с неизменной папиросой в зубах, вслушивалось в трубные рифмы поэта, вглядывалось в его живопись, похожую на примитивные поделки детей. Здесь безотчетный цинизм большевицкого «менестреля», зазывающего в светлые дали, но ведущего вызывающе нескромную жизнь, многим резал глаза. И, право, нельзя заподозрить в ханжестве обычных людей, которые вполне могли задаваться вопросом: а имеет ли право на песнь этот «певец Октября»?.. Ведь если знакомство с жизнью, учением мудрецов побуждает душу к добру и раздумью, то скандальные слухи о жизни поэта рождали у простолюдинов только досаду за обман, посеянный в души людей. Да, на хулигана Маяковского стекались праздные или не слишком искушенные в поэзии люди, но контраст между словом и делом не мог сослужить добрую службу ему.

Может быть, Маяковский до самой старости оставался бы у власти в фаворе, издавался, прославляя Советскую власть, если бы не запутался среди женского пола. «Природа не дает людям ничего более опасного и гибельного, чем чувственное удовлетворение… И вообще в царстве наслаждения добродетели нет места…», – было замечено одним пифагорейцем более полутора тысячелетия назад, и это изречение лучшим образом комментирует участь поэта. А мы касаемся этой деликатной темы только в силу необходимости, чтобы развеять иллюзии о какой-то политической подоплеке гибели знаменитого футуриста.

Итак, в том же 1928 году Маяковский снова едет в Париж, затем в Ниццу, где отдыхает его американская подруга Елизавета Зильберт (Элли Джонс) с дочерью, которую поэт признает своей. Однако по некоторым свидетельствам, свидание оказалось для них неудачным, и через пять дней Маяковский возвращается обратно в Париж, где в тот же день знакомится с Татьяной Яковлевой. Двадцатидвухлетняя русская эмигрантка, дочь богатых столичных интеллигентов, с царственной наружностью, просвещенная, смелая и волевая увлекает поэта. Вскоре они влюблены, причем ни одна из прежних подруг Маяковского не соответствовала ему своим обликом так как русская парижанка. Вот что, например, писал о том Виктор Шкловский: «Они были так похожи друг на друга, так подходили друг другу, что люди в кафе благодарно улыбались при виде их». Маяковский посвящает Татьяне Яковлевой стихи, в которых не скрывает имени адресата: