Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

 
«Ты одна мне
ростом вровень,
Стань же рядом
с бровью брови,
дай про этот
важный вечер
рассказать
по-человечьи.
 
 
***
 
 
Ты не думай,
щурясь просто,
из-под выпрямленных дуг.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
И это
оскорбление
на общий счет нанижем.
Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму —
одну
или вдвоем с Парижем».
 

Яковлева очень дорожит высокородным происхождением, обществом знаменитых людей и слава поэта также импонирует ей. После более двухмесячного знакомства Маяковский предлагает руку и сердце, чтобы затем уехать вместе с новой подругой в Россию, но Яковлева возвращаться не хочет. Поэту оставалось надеяться только на приезды и встречи. Между тем по возвращению в Россию, после того как подтвердились слухи о его увлечении эмигранткой, Маяковского больше не выпускают за границу. Как считают, не без участия его прежней пассии Лилии Брик…

А в следующем, 1929 году Татьяна Яковлева выходит замуж за французского посла и становится виконтессой… (Заканчивает Яковлева дю Плесси-Либерман свою очень бурную жизнь в 1991 году, в США, где принадлежит к сливкам американского общества).

Считают, что Маяковский тяжело переживал известие о замужестве Яковлевой. Как описано в многочисленных мемуарах, накануне своего самоубийства поэт плутает в мыслях между прежней любовью – Яковлевой, живущей с мужем в Париже, и новой – актрисой МХАТА Полонской, живущей, также с мужем в Москве. «По тебе регулярно тоскую, а в последние дни даже не регулярно, а чаще», – пишет Владимир Маяковский в Париж. И в то же время «даже не регулярно, а чаще», видится с Вероникой Полонской. Например, «в июле поэт едет на юг, шлёт письма Яковлевой, там же в Хосте встречается с Полонской и, когда они расстаются на время, и её засыпает телеграммами. Так что спорные строчки „я не спешу и молниями телеграмм…“ могут относиться и к одной, и к другой женщине».

Однако ситуация усугубляется тем, что молоденькая Яковлева еще не развелась со своим мужем, а странности и буйства знаменитого жениха, вынуждают ее не спешить оформлять с ним свои отношения. На периферии также остаются супруги Брик, «слабая» половина которых еще недавно делила свое ложе с поэтом. Новая пассия Вероника Полонская в мемуарах напишет, что Маяковский не скрывал своих трепетных чувств к Лилии Брик, которой всегда, при встрече, дарил цветы и которой он передал в полное распоряжение привезенный из-за границы автомобиль. Самой актрисе поэт как-то признался, что дважды хотел стреляться из-за Лилии Брик, один раз даже выстрелил в сердце, но вышла осечка.

Но вскоре семейство Брик уехало за рубеж. А на персональную выставку Маяковского приходила одна молодежь, и не было ни одного писателя, что сильно выводило его из себя. Ленин называл «тарабарщиной» поэзию Маяковского, штукарством считали многие и его графику, откровенно презирая ее.

Далее на мироощущении поэта сказалась новая неудача, точнее, провал «Бани», к которой не проявили интереса ни публика, ни критики: смеялись не над сюжетом – освистали самого автора пьесы…

Маяковский также переживает, что 20-летний юбилей его литературной деятельности даже не был достойно отмечен. Между тем своим влиянием, связями, масштабом и разнообразностью своих дарований он обычно ставил в неравное положение остальных, а там где неравенство достигает предела терпимости, всегда возникает вражда и борьба. Известно, что впоследствии Сталин напишет Ежову: «Маяковский был и остается лучшим революционным поэтом. Привет. Сталин». Эта фраза крайне скупого на похвалу главы государства косвенно подтверждает, что борьба на самом деле была…

На этом фоне Маяковский болезненно воспринимает крупные и мелкие неудачи, становится раздражителен, изводит всех подозрениями и претензиями. Запрет на выезд в Париж, несмотря на близость ко всесильным органам ВЧК, закручивает спираль его драмы. Быть может, именно с крайней досады на скорое замужество отвернувшейся от него эмигрантки, Маяковский требует от Полонской спешно узаконить их отношения. Но последняя не может или не хочет развестись с мужем, а также не оставляет театр, как требует настойчивый ухажер. В результате Владимир Маяковский становится одержимым: то клянётся Полонской в вечной любви, то угрожает, оскорбляет, мучается и мучает Веронику, даже не скрывая своих страстей от других. «Он лихорадочно мечется в поисках выхода из этой ловушки, везде чудятся ему насмешки, враждебность, унижение, в это время он постоянно болеет гриппом. Особенно „любящие“ его друзья утверждают, что Маяковский болен не гриппом, а сифилисом»…

Как известно, подобная версия получила распространение в самых широких кругах. А между тем, по воспоминаниям самой Полонской, ее кумир был очень аккуратный и чистоплотный в быту человек. Например, она пишет, что Маяковский «Был очень брезглив (боялся заразиться). Никогда не брался за перила, открывая двери, брался за ручку платком. Стаканы обычно рассматривал долго и протирал. Пиво из кружек придумал пить, взявшись за ручку кружки левой рукой. Уверял, что никто так не пьет и поэтому ничьи губы не прикасались к тому месту, которое подносит ко рту он. Был он очень мнителен, боялся всякой простуды: при ничтожном повышении температуры ложился в постель»…

Таким образом, никто не сможет теперь упрекнуть, что мы намеренно умолчали о положительных качествах персонажа. Итак, Маяковский знал себе настоящую цену и берег здоровье, которое само по себе является достоянием государства, тем более, в котором строится коммунизм. Правда поэт много курил, но не затягиваясь – скорее для имиджа футуриста. Конечно, что скрывать, Маяковский и выпивал последнее время почти ежедневно, но, видимо, исключительно для создания романтического образа, и почти не хмелел. Еще один позитивный нюанс: водку Маяковский не пил – только шампанское и виноградные вина. И закусывал: на Лубянке к вину у него всегда были запасы фруктов, конфет.

А между тем мы уже приближаемся к роковым тридцатым годам, когда друзьями поэта стал ощущаться в нем трагичный разлом. Возможно, причина его связана также с затяжным творческим невезением и критикой, которую знаменитый поэт переносил все с большим трудом. Вот самое сокровенное Владимира Маяковского – то, что скопилось тогда у него на душе:

«Дураки! Маяковский исписался, Маяковский только агитатор, только рекламник!.. Я же могу писать о луне, о женщине. Я хочу писать так. Мне трудно не писать об этом. Но не время же теперь еще. Теперь еще важны гвозди, займы. А скоро нужно будет писать о любви.

Есенин талантлив в своем роде, но нам не нужна теперь есенинщина, И я не хочу ему уподобляться!»…

В конце концов, по воспоминаниям, обычно шумный и весёлый поэт, превращается в мрачного и злого зануду, страдающего от любопытства случайных людей, нервно реагирующего на каждый пустяк. Он страшно боится стать посмешищем для окружающих, знавших его в зените творческой славы. Как уже говорилось, особый нервный фон создают отношения поэта с Полонской и уходящее расположение, закрывших дорогу в зарубежье, властей. «Но он действительно становится посмешищем в глазах всех официанток кафе рядом с МХАТом, где часами ждёт Полонскую. Вероника часто опаздывала, не приходила совсем или появлялась вместе с мужем Яншиным. 12 апреля Маяковский записывает план последнего, решительного разговора с Полонской, в котором несколько раз повторяет: „Я не смешон… нельзя быть смешным…“ Там же он записывает о самоубийстве: „Я не кончу жизни, не доставлю такого удовольствия Художественному театру“. Бред, безумие, в общем-то, свойственное ему от природы, становится сутью его существования».

Последние минуты поэта описывает сама Вероника Полонская:

«Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери. Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и заметалась по коридору. Не могла заставить себя войти.

Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновение: в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела.

Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко…».

Одно из самых известных ныне произведений Маяковского – его посмертное письмо, адресованное «Всем», в котором поэт выражал свою последнюю волю: «В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник это ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля – люби меня. Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся. Как говорят „инцидент исчерпан“, любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться. Владимир Маяковский. 12 ІV 30 г.».

Любопытно, что Маяковского как-то изобразил сам Илья Репин. А между тем уже многим было известно, что его кисть была как приговор. На счету Репина скопилось немало исторических персонажей, которые после общения с живописцем необычайно рано завершали свой жизненный путь. Например, к Мусоргскому, Пирогову и Писемскому добавился позже и Петр Столыпин. «Сатириконцы» раньше мило подшучивали: не заказать ли, мол, столыпинский портрет художнику Репину?.. Однако изготовить портрет реформатора давно просили его благодарные саратовские земляки. Полотно с изображением стойкого христианина Столыпина, положившего жизнь за Отечество, и не написавшего о себе ни строки, сохранился и украшает ныне местный музей. А портрет, наложившего на себя руки грешного футуриста, требовавшего по полтиннику за строку, до нас не дошел, и это воспринимается ныне знаком судьбы».

Маяковский сошел с плахи почти безнаказанно. Только какой-то столичный поэт в телевизионной программе обозвал несчастного ведущего школьного диспута негодяем и подлецом. Но неожиданно за педагога дружно вступилась диаспора, живущих в столице кавказцев, которые забросали монумент стихотворцу подгнившими овощами. Педагогический коллектив, почуяв поддержку, приободрился, хотя директор недоумевал и честно признался, что совершенно не может понять южных симпатий.

А дальше – больше: вскоре кавказцы разбили палатку прямо у памятника Маяковскому. Смуглые пикетчики водрузили плакат: «Нам не нужно второго ВВ! Сметем рифмоплета в архив!». И власти не знали как реагировать: то ли собравшиеся против живого, то ли против того, что давно увековечен в камне на Садовом кольце… В конце концов, в это дело вмешались компетентные люди и вскоре открылось, что знаменитая площадь уже лет десять сдается в аренду каким-то коммерсантом из-под Батуми, который только изредка приезжает в Москву…

В результате поднялся скандал на этнической почве, корреспонденты дневали и ночевали, люди из мэрии бегали взад и вперед, пикетчиков хотели убрать, но к ним примчались земляки на подмогу, засуетились комедианты из какого-то клуба – с явным намерением устроить публичную телевизионную хохму, появился ответственный по правам человека из департамента США вместе с местным представителем Сороса и лиги сексуальных меньшинств. И столичные службы правопорядка в результате убрались ни с чем. Но самым наблюдательным показалось, что прославивший «серпастый и молоткастый» хозяин площади помрачнел, словно ожидая самое худшее – от своих энергичных, хотя большей частью даже беспаспортных земляков. А в столице заговорили, что площадь может перейти в собственность армянской диаспоры, и что скоро «Пекин» заслонит – в зависимости от исхода событий – новый гостиничный комплекс «Ереван» или «Батум»…

А тем временем, воспрявший духом учитель литературы предложил помянуть еще одного персонаж – лидера российских кадетов и почти профессора Милюкова. Говорят, кто-то из влиятельных родителей подсказал. И логика в этом была: уж если не пощадили самого Ильича, то как же оставить в стороне предводителя русской интеллигенции, на которую сам вождь повесил когда-то позорный ярлык.

П. Милюков.
«Дедушка русской революции»

«Не почитай знание заодно с мудростью…»

Пифагор

«И наконец, на скамье подсудимых глава нашей российской интеллигенции и кадетский вождь Павел Милюков. Кто-то, как в случае с Лениным, здесь заметит, а собственно, причем здесь литература?! Однако наш обвиняемый не только главное действующее лицо революционного «Февраля» и предводитель всех конституционных демократов, а впоследствии вождь русского зарубежья, – он к тому же, как сам полагал, «литератор от Бога», знаменитый полиглот, эрудит, фанатичный библиофил, проштудировавший сотни томов на всех языках, неутомимый собиратель архивов и редактор главного в эмиграции боевого листка. А также обладатель и других замечательных дарований: Милюков неплохо играл на скрипке, знал толк в симфонической музыке и умело пользовался своим главным оружием – эрудицией – для успеха у публики и, не в последнюю очередь, у хорошеньких дам. Но главное в нашем случае то, что он автор массы серьезных трудов и писаний, знаменитых «Очерков по российской истории», нашумевших «Воспоминаний», к которым мы еще подойдем.

Всю свою кипучую жизнь, во взбаламученной дореволюционной России, Милюков положил на компрометацию исторической власти, борьбу с самодержавием и, прежде всего, с «первым жандармом» Столыпиным, который своею мудростью и красноречием в Государственной думе этого кадетского предводителя легко заслонил. Хорошо образованная кадетка Тыркова (в замужестве Вильямс) в своих мемуарах свидетельствует, что публично перенести такого позора наш подсудимый не смог и реформатора возненавидел, а его убедительные аргументы до конца жизни так и не смог трезво осмыслить и принять в расчет.

По недоразумению, Милюкова до сих пор считают у нас либералом. На деле свое лицо он показал еще в 1906 году при первой встрече с главой МВД. Накануне разгона заболтавшейся I Госдумы, пытаясь навести с разбушевавшейся оппозицией связи, чтобы миром решить назревший конфликт, Столыпин на встрече с кадетами прямо спросил, каким образом они собирается усмирять вполне возможный вооруженный мятеж? Главный министр не без основания полагал, что кадеты не смогут удержать в столице порядок и противостоять революции (как и случилось позже, в 1917 году). Но Милюков тогда ему самоуверенно возразил: «Этого мы не боимся. Если надо будет, мы поставим гильотины на площади и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства…»

Как мы уже поминали, первый противник кадетов Столыпин не оставил ни строки воспоминаний: все его мысли о прошлом, настоящем и будущем воплотились в «Проекте преобразовании России», который таинственно исчез сразу после смерти премьера. Напротив, его враг Милюков (как и Витте) оставил о себе любимом целый трактат в более тысячи машинописных страниц. К этой, так сказать, «святолиберальной» литературе следует обратиться каждому, кто хочет получить полное представление о предводителе русской интеллигенции – слепом поводыре слепых…

В своих многократно изданных «Воспоминаниях» П. И. Милюков не обошел вниманием и самый мелкий проходной эпизод – от смутных детских воспоминаний «горшковой поры», когда он еще после купания в ванне «блаженно дрыгал ножками» в «теплой постельке», до знаменательных событий «Великого Октября», после которого кадеты, бездарно сдав власть большевикам, вынуждены были «дергать ноги» из Петрограда. Каждый, даже самый праздный читатель, может получить несказанное удовольствие – в пустячных подробностях проследить все становление Милюкова: семейные экзекуции (попросту порки), гимназические и студенческие годы, учительство и его труд на просветительской ниве, наконец, суровые партийные будни, поездки по стране и в зарубежье. Автор приводит классиков в подлиннике, изъясняется на чужих языках, скрупулезно цитирует воспоминания о нем своих современников, склочничает со своим университетским наставником, знаменитым профессором Ключевским, оскопившим диссертацию Милюкова, энергично поносит славянофилов, шовинистов, националистов и всех, кто не признает, не любит, не понимает конституционных демократов и самого предводителя российских кадетов. А между делом наш герой волочится за кем-то, изобретательно интригует, «следит с волнением за актом рождения младшего сына», стреляет бекасов и сидит у самовара с самим Львом Толстым. И когда у читателя невольно возникает резонный вопрос, занимался ли, собственно, Милюков непосредственно делом, за которое ему исправно платила казна, то выясняется, что его, в конце концов, за сомнительное просвещение увольняют и даже изгоняют из вольнодумной Москвы. Затем следуют годы скитаний и ссылки, но к беде всей России, не в Сибири на рудниках, а в Болгарии и Македонии, где наш приват-доцент, пострадавший от самодержавного гнета, набирается впечатлений на просветительской ниве. Ссылки, отсидки, заморские турне по Америке и Европе сменяются в ритме вальса, наш пострел-демократ успевает познакомиться с «отцом террористов» Кропоткиным и «бабушкой Первой русской революции» Брешко-Брешковской, которые на встрече в Лондоне с Милюковым даже пускаются от радости в пляс…

Затем наш рафинированный конституционалист и демократ спешит отмежеваться от подозрительных «упаднических» настоений и идеалистических взглядов религиозных философов Струве, Бердяева, Булгакова и т. д., которые, выступив в «Вехах» с «обвинением в адрес русской интеллигенции», а значит и против самого предводителя Милюкова (!), выказали, таким образом, всю свою подноготную «реакционную» суть. А время начинает нестись все быстрей: уже скоро Милюков знакомится с народовольцами, «И даже Ленин, „сам“ Ленин приматривался тогда» к нему «как к возможному временному (скорее „кратковременному“) попутчику». Вот что свидетельствует сам мемуарист о встрече с будущим российским мессией: «По его вызову я виделся с ним в 1903 г. В Лондоне в его убогой келье…»

Итак, Павел Иванович фертом летает по заграницам, навещая разных попутчиков, союзников и эмигрантских вождей с «примирительной миссией», которая, однако, по его признанию, то ли не совсем, то ли совсем… не удалась. Иногда он снова отдыхает от партийных буден в острогах, зато потом много времени проводит среди восторженной молодежи. Благодарные современники заставляют Милюкова говорить на съездах и конференциях цветистые речи, поят шампанским и даже носят его на руках. Цепкая натренированая память приват-доцента держит каждый пустяк и порой складывается впечатление, что Милюков годами делал записки, преследуя цель впоследствии все непременно опубликовать, – цель, видимо, отвлекавшую предводителя от главной задачи – борьбы с ненавистным царизмом и, может, ставшую для кадетского братства причиной провала всего… А в результате публиковать мемуары пришлось не в России и потому не каждый россиянин мог припасть к животворному источнику энциклопедических знаний командора российских кадетов.

Впрочем, в зарубежье энергичный автор воспоминаний честно искупает вину, поскольку, как сам торжественно признается, ранее «нечаянно», «слишком мало говорил о себе»… Казалось бы, человечество спасено и беда только лишь в том, что память иногда удивительным образом подводит «героя нашего времени», как в эпизоде со Столыпиным, из которого совершенно выпала фраза о гильотинах, которыми Милюков грозился образумить всех несогласных – та самая фраза, запомнившаяся его сподвижникам больше всего.

Для нашего суда интересно, что в горячке разговора с главой МВД, когда Милюкова уже «понесло», проскочила еще одна циничная фраза, которую ему сотоварищи также припомнят потом. Убеждая Столыпина в том, что о действиях кадетов в правительстве не следует судить по их поведению в оппозиции, Милюков, по свидетельству И. В. Гессена, сказал: «Если я дам пятак, общество будет готово принять его за рубль, а вы дадите рубль, и его за пятак не примут»… Фраза дышала мелким тщеславием, но у Милюкова в мемуарах достаточно места для оправданий: «Едва ли я мог говорить, в таком циничном тоне со Столыпиным». В самом деле, люди иногда принимают плохую память за чистую совесть…

А ведь сказать упомянутую его сотоварищем фразу командор вполне мог: Милюков тогда надувался от важности, всерьез полагая, что непременно войдет в «министерство доверия» и даже не представлял, что говорит с будущим премьер-министром страны. Может Столыпин в тот момент и поставил крест на кандидатуре Павла Ивановича, как возможного члена коалиционного кабинета, – полуреального и полумифического проекта, о котором тщетно грезил сам Милюков. Очевидно, мудрый шеф главного министерства, отвечающий за порядок в стране, руководствовался известным соображением Пифагора: «Одинаково опасно и безумному вручать меч и бесчестному власть…»

Однако, как известно, к счастью, до «конституционно-демократических» виселиц дело тогда не дошло: скандальную Думу попросту разогнали. Опростоволосившийся Милюков лично пишет воззвание к гражданскому протесту, которое озвучивают в Выборге. Потом, как он сам вспоминает, ему надавали на Литейном по шее, грозились подготовить на него покушение, и агенты правительства (!) вынуждены были сидеть на кухне кадета, охраняя безопасность первого для царской власти врага… Кто вызвал несчастных агентов Милюков, конечно, не сообщает и у читателей может создаться естественное предположение, что сам Император или Столыпин позаботились о скандальном кадетском вожде…

Затем Милюков снова осиротил ненадолго Россию: он уезжает в Швецию отдохнуть от великих трудов. Дания, Германия, Франция, Венеция, Альпы – вот «нехитрый» маршрут, проделанный со спутницей-переводчицей бодрым доцентом, не упустившим в своих мемуарах возможности слегка прихвастнуть. Потом с новыми силами Милюков и остальные кадеты витийствуют в III Госдуме, где наш командор ссорится с правыми, едва не получает стаканом по голове, чуть было ни стреляется на дуэли, а также осмотрительно вынуждает другого кадета Родичева принести извинения Петру Столыпину за оскорбительный выпад.

Свою думскую деятельность Милюков по-прежнему успешно разнообразит частыми выездами за рубеж. Что делал в третий раз в США Милюков (?) – теперь тайна только для дураков: к тому времени за океаном уже сложился подрывной центр против России. И как признается сам автор, очередная поездка в американские штаты была «триумфальным шествием» Милюкова, предсказавшего скорое наступление революции в самодержавной стране. Лидер кадетов попал с корабля прямо на бал: шестьсот (!) рукопожатий людей, возжелавших встретиться с оракулом из России. Нью-Йорк, Вашингтон, Капитолий, общественные деятели, ученые, журналисты, конгрессмены и даже сам президент – такова география и персоны, среди которых растворился на три дня Милюков. Впрочем, последнего – то есть главы США – высокой чести знакомства российский кадет не удостоил и остался в том непреклонен, несмотря на увещевания и мольбы встречающей стороны, и даже, как Милюков вспоминает, пожелание самого Рузвельта… Однако на обратном пути пароход с Милюковым попал в страшную бурю и, быть может, всего одного бала тогда не хватило, чтобы предотвратить скорую смертельную «бурю» в нашей стране…

Примечательно, что в мемуарах изобретательный Милюков не раз применял хитрый трюк: ссылаясь на пожелание или почин какого-нибудь персонажа, начинал перечисление своих побед и заслуг. Например, для своего семидесятилетнего юбилея он с помощью историка Евреинова и подельника Петрункевича подводит итог: 110 выступлений в III и IV Госдуме, а всего многословных и кратких речей на 600—700 страниц большого формата. Однако крайне печальный для себя и трагичный для большинства остальных россиян результат великодушный автор, похоже, в расчет не берет. К примеру, он пишет, что трижды выступал в Государственной Думе против «одностороннего русско-имперского законодательства», защищая интересы финляндцев, которые даже опубликовали его гневные речи отдельной брошюркой. Но дачу знаменитого правозащитника его финские соседи несколько позже все же спалили – чтобы Милюков уступил им земельный участок… И этот небольшой эпизод, как в капле воды, отражает всю тщетность и нелепость кадетских потуг – нагадить Правительству, поладить с фрондирующими соседями и набрать за счет России собственный политический вес…

Симптоматично, что под опеку прожженного атеиста и богохульника Милюкова попали в Госдуме вопросы народного образования и вероисповеданий. По поводу церкви можно с полным правом заметить, что депутаты запустили «козла в огород»… Николай Кузанский как-то заметил: «Где нет здоровой веры, там нет и настоящего разумения», но каков, в самом деле, мог быть результат, если за дело принялись люди, для которых вера была анахронизмом, а церковь «тюрьмой для рассудка»?!

Позже генеральный кадет в своих мемуарах писал, что III Госдуму разложил сам премьер – клеветал наперекор свидетельствам своих партийных товарищей, с опозданием признавших собственную близорукость и столыпинскую правоту. Но Милюкову, даже по прошествии многих лет, это оказалось выше всех его юридических принципов и нравственных сил: откровенно юродствуя по адресу убиенного, он, почем зря, честит своего неприятеля, интерпретируя выгодным образом каждый, даже не слишком выгодный для себя эпизод.

Подобных слабостей в мемуарах немало и складывается ощущение, что «Воспоминания» появились на свет, прежде всего для того, чтобы автор имел возможность публично ответить каждому, кто посмел поставить под сомнение милюковскую политическую дальнозоркость или, тем паче, возвысить голос против него. Свой нерастраченный пыл отставной кадет Милюков обращает на то, чтобы убедить читателей в его абсолютной непогрешимости перед Россией, а также низости, посредственности или бездарности, и дремучем невежестве остальных. Здесь в полной мере проявляется характерное свойство «образованщины» – убежденность в том, что мудреными фразами, жонглированием философскими терминами, ссылками на авторитеты, можно заслонить от несведущего читателя настоящую суть. Между тем сверхзадача Милюкова для многих понятна: спрятать «в воду концы», убедить, что сокрушительные для страны перемены пришли вопреки заветам и воле кадетов, которые были изначально правы, непорочны, чисты.

Таким образом, при ближайшем рассмотрении «Воспоминания» Милюкова – это, прежде всего, ответ его оппонентам, врагам, а также раскаявшимся позже кадетам, которые запоздало сознавали и признавали вину. Ведь после революции многие, даже из прежних милюковских союзников (Струве, Тыркова-Вильямс, Маклаков и т. д.), писали о бездарности кадетской стратегии, о столыпинской правоте, об амбициях, тщеславии и тупом упрямстве своего вождя Милюкова. Впрочем, и сам Павел Иванович в другом своем обширном труде – «Истории второй русской революции» – подтверждает претенциозную некомпетентность послефевральских правительств, которые «словесными утопиями» расчищали путь большевикам. Но при том, упрекая других в бездействии под прикрытием фразы, тщетно старается затушевать вопрос о своей персональной ответственности и личной вине.

Существует просвещенное мнение, что уже после смерти «вешателя», «сатрапа» и «черносотенца» Петра Столыпина кадеты способствовали окончательной деградации Думы, а своим воинственным выступлением в ней Николай Милюков спровоцировал буржуазную революцию.

Казалось бы, да мало ли что на знаменитого либерала и демократа клевещут!.. Однако в подтверждение этой позиции приведем здесь тщеславные строки самого Милюкова: «За моей речью установилась репутация штурмового сигнала революции. Я этого не хотел, но громадным мультипликатором полученного впечатления явилось распространенное в стране настроение».

Таким образом, сам Милюков ответственности за грядущее потрясение не отрицает, даже подтверждает свою персональную роль, а заодно дает всем понять, что первый кандидат на должность премьера – князь Львов – «не подходил к той роли, которую должна была сыграть Государственная Дума в предстоящем перевороте». Причем из контекста обстоятельного повествования о князе Львове, а также Родзянко, Керенском, Гучкове и прочих подельниках из шаловливого российского братства, выходило, что самой подходящей фигурой был только сам Милюков…

В разделе «Самоликвидация старой власти» он скрупулезно и не без самолюбования описывает исторически важный процесс, поставив себя во главу драматического момента: «…меня попросили выйти к публике, собравшейся в колонном зале дворца, и объявить формально об образовавшемся правительстве. Я с удовлетворением принял предложение: это был первый официозный акт, который должен был доставить новой власти, так сказать, общественную инвеституру. Я вышел к толпе, наполнявшей залу, с сознанием важности задачи и с очень приподнятым настроением… Среди большинства слушателей настроение было сочувственное и даже восторженное. Но были и принципиальные возражатели. Передо мной здесь митинговали левые. И с места в карьер мне был поставлен ядовитый вопрос: «Кто вас выбрал?» Я мог прочесть в ответ целую диссертацию… Я ответил «Нас выбрала революция!»…

Нужно было рекомендовать собранию избранников революции… Я перешел к рекомендации отдельных членов правительства… Керенский… обошелся без рекомендаций… С аплодисментами прошли всероссийски известные имена вождей думской оппозиции…

Очередь дошла до самого рогатого вопроса – о царе и династии. Я предвидел возражения и начал с оговорки: «Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит. Но я скажу его. Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола – или будет низложен. Власть перейдет к регенту великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей (выд. – Г. П.)».

После этих произнесенных публично в колонном зале дворца, а потом растиражированных газетами революционной России (и далее мемуарами в зарубежье!) слов Милюкова, уже не имело значения, кто и когда отдаст приказ об отречении, аресте, ссылке или убийстве царя: при послефевральской эманации российского духа и злой воле революционных вождей судьба императора и его семьи была предрешена… Но для честолюбия словоохотливого и писучего Милюкова исторически оказалось важнее, что после этого спича его «проводили оглушительными аплодисментами и донесли на руках до министерского помещения…»

Наконец, о самом критическом моменте русской истории – отречении Николая II – Милюков пишет, выказывая поразительную осведомленность, но видимо, из источников, которые уже известны другим. Итак, главные слова приговора были им уже сказаны, и хотя петроградская мистерия вносит свои коррективы, но дело фактически решено, и видные «думцы» Гучков и Шульгин (хороши «столыпинцы» и «монархисты»! ) вынуждают царя к отречению. Николай II делает тогда отчаянный спасительный шаг, который главный кадетский мыслитель осмыслит, по собственному признанию, лишь спустя много лет: «Не имея под руками текста манифеста императора Павла о престолонаследии, мы не сообразили тогда, что сам акт царя незаконен». Итак, отрекаясь в пользу своего брата, император априори сделал этот акт незаконным и тем самым, по сути, провел всех, кто спешил поставить на русском самодержавии крест…