Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

Н. Чернышевский.
Бес российской литературы

«Сынам своей или чужой земли

Того, что дать не можешь, не сули»

Юсуф Хас-Хаджиб

«Известно, что фабулой для «Бесов» послужил Достоевскому процесс революционера Нечаева, «замочившего» своего приятеля, который дерзнул в чем-то не согласиться с «вождем». Эта реальная историческая фигура также примечательна тем, что Нечаев составил в окончательном виде знаменитый «Катехизис революционера», в который ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин ничего принципиально нового добавить уже не могли. Нечаев вместе с Бакуниным, выкинувшие (ради уничтожения церкви, армии, государственных институтов, а также патриотизма и общественной нравственности) лозунг «Все дозволено!», писали в частности так: «Товарищество всеми силами и средствами будет способствовать развитию тех бед и зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию…»

И можно сказать, что знамя Нечаева и Бакунина подхватил Николай Чернышевский. Ведь не случайно к нему обратился сам Достоевский, когда обнаружил у дверей своей петербургской квартиры свежую листовку с воззванием «К молодому поколению!». В этой подброшенной прокламации звучала уже знакомая писателю песнь: «Если для осуществления наших стремлений, для раздела земли между народом пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно… Нам нужен не император, помазанный маслом в Успенском соборе, а выборный старшина, получающий за свою службу жалование…»

Нашим следствием доподлинно установлено, что прокламация была составлена другом Чернышевского Шелгуновым и впоследствии напечатана Герценом. А Федор Достоевский просил в ведомом Чернышевским журнале ее осудить и тем самым остудить воспаленные лбы: «Ваше слово для них веско», – убеждал Достоевский. «Неужели вы предполагаете, что я солидарен с ними, и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки?.. Я никого из них не знаю», – по меньшей мере, дважды солгал вождь российской интеллигенции, глава центрального комитета «Земли и Воли», сын священника и бывший семинарист.

Сейчас можно перечитать десятки его биографий, расплакаться от умиленья и искренно подивиться: в самом деле, какой непорочный и замечательный был человек, но так по своей честности и прямодушию пострадал… Однако по заключению нашего следствия, человек, стоящий во главе, так называемого, «Ордена русской интеллигенции» был наделен жутким наследием декабристов – «психозом крови». И находясь под воспитательным гипнозом французской гильотины, он вслед за Пестелем повел российский образованный люд на штурм исторической власти, и также как «петрашевцы» жаждал крови: «меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики, ни резня»…

Таким образом, роль Чернышевского – как провокатора и зачинщика новой смуты – не вызывает особых сомнений, но они возникают тогда, когда речь заходит о значении его литературного и научного дара, глубине его философских суждений. А потому здесь будет уместно просвещенное мнение русского зарубежья, эксперт которого свидетельствует, что во главе «освободительного движения» всей российской державы, с полным правом можно поставить именно этого «праотца русского большевизма, тупого, малограмотного Чернышевского, любимого ставленника нигилистов…»

Когда отец Чернышевского, потомственный священник, нарекал сына именем чудотворца, то, видимо, представить даже не мог, сколько его любимое чадо чудес натворит. И позже кто, в самом деле, мог только подумать, какой из застенчивого и женоподобного семинариста получится бес! Как он будет на литературной ниве скакать, скалиться и визжать, как будет витийствовать, соблазняя образованных, но близоруких русских людей.

А пошло все с обычной житейской слабости, со слепой отцовской любви, благодаря которой Николай оказался на «домовом образовании» и рос поначалу в отличие от сверстников, как тепличный цветок. И позже, уже в семинарии, где сына известного протоиерея называли «дворянчиком», он подъезжал на ухоженных лошадях, был одет лучше других и постоянно находился под сенью отцовского авторитета. Неписаным законом саратовских семинаристов была круговая порука, а общим уделом – их бедность, до нищеты. Среди волжан всегда царил культ силы и удальства, за что сверстников Чернышевского учителя регулярно секли. Невзирая на сословия и возраста, саратовцы также по праздникам охотно дрались для потехи. Другое дело – наш подсудимый «дворянчик», который любил наблюдать кулачные битвы со стороны. Чтобы узнать самое сокровенное в человеке, лучше не принимать на веру чужие рассказы – надо послушать откровения его самого:

«Мне нельзя было и подумать, – писал Чернышевский, – принять участие в битве: синяк на лице моем опечалил бы семейство, – я не вмешивался даже в полюбовные, дружеские кулачные бои в классе, – я так привык думать о себе (выд. – Г. П.), что мысль вмешаться в кулачный бой была так же чужда мне, когда я смотрел на него, как мысль быть муравьем, когда я, любуясь на них, сиживал у муравейника, – да если б и пришла мне в мысль пойти в бой, мои приятели, небьющиеся и бьющиеся, не пустили бы меня, – итак, я стоял одним из тех немногих зрителей, которые смотрят на бой как на дело, которое никак не касается их… но в какой экстаз все-таки постепенно приходил я! Это опьянение, это восторг! И сердце бьется, и кровь кипит, и сам чувствуешь, что твои глаза сверкают.

Это чистая битва, – но только самая горячая битва, когда дело идет в штыки или рубится кавалерия, – такое же одуряющее, упояющее действие. Бывали ли в порывах экстаза от чего-нибудь, – от пения, концерта, оперы, – я бывал и плакал от восторга, – но это все не то, все слабо перед впечатлением моим от кулачных боев…»

Чтобы познать специфичную «бойцовскую» психологию Чернышевского, понять мотивы его поступков можно более ничего не читать. Все остальное – это те же страсти патриция на гладиаторских схватках, когда с безопасного расстояния можно упиваться чьей-то отвагой, смертью или победой, и даже одним движением пальца решать чью-то судьбу. Это взгляд свысока на людской муравейник, который можно для забавы расшевелить: сунуть палку в него или сделать на погибель плотину. Вот угораздило же «дворянчика» Чернышевского так себя полюбить: «синяк на лице моем опечалил бы семейство,.. я так привык думать о себе»!..

И еще одна характерная фраза, которую однажды выговорил наш подсудимый – по молодости, меж своих. Дальний родственник как-то спросил, чего желал бы в жизни товарищ его Николай больше всего остального? «С первого раза он уклонился от прямого ответа на этот вопрос, но потом сказал: славы я желал бы (выд. – Г. П.)» А вот если бы этот осмотрительный, но жаждущий славы «дворянчик» добрался до власти!? Но ведь Чернышевский и в самом деле добрался – до власти над умами образованных россиян.

Один прозорливый биограф совершенно верно подметил, что «по натуре своей Чернышевский был боец, а по воспитанию – зритель, и это понимал не только он сам», но и те кто его окружал… Понятно, что почтенному литератору нужно было героя хоть немного отмыть, а лучше – позолотить: петь осанну негодяю обидно, а вот поклоняться «болвану» или золотому божку – привычное дело. Но наша задача иная – воздать ему по заслугам: в самом деле, какой оценки заслуживает человек, который сызмальства с удовольствием наблюдает за дракой, да так что сверкают глаза, но в нее не встревает, чтобы не заработать фингал… Здесь, чтобы дать верный ответ, стоит принять в расчет, что в зрелости этот «боец по натуре», но «по воспитанию зритель» начинает стравливать целый народ! И уже не для бесшабашной потехи – зазывает на смертный бой русских людей против русских, причем с топором!..

Потому биографию Чернышевского полезно проштудировать и старым, и малым, но не ради зачета, чтобы лишь уловить общую суть, – но обстоятельно, с карандашом и блокнотом. Это повествование – настоящая классика, житие революционного старца, если хотите, канон. Здесь каждому открывается тайна как из обычного человеческого материала получается избранный тип, готовый ради эксперимента, признания, славы перевернуть весь по его меркам несправедливо устроенный мир.

Самое досадное в том, что, как правило за такую задачу берется образованный человек, у простолюдина ума на подобную глупость не хватит. Однако как известно, ум вне Бога, погибель! Выше мы уже познакомились с одним российским витием, Ульяновым-Лениным, и здесь тот же трагический случай – от избытка образованности и ума… В самом деле, на беду всей России священник-отец дал своему сыну системное образование: с «младых ногтей» занимался с ним латинским и греческим языками. Немец-колонист исправно обучал отрока немецкому языку, а французский Николай штудировал самостоятельно. Но священник, похоже, в просвещении сына перестарался: в процессе учебы тот понемногу от Бога стал отпадать…

Между тем поначалу, застраховав Николая от воинской службы, защитив его от суровой атмосферы духовных училищ, где воспитанникам, случалось, перепадали и тумаки, отец Гавриил довел своего сына до ручки – духовной Саратовской семинарии. Ирония здесь не случайна: надо отметить удивительную атмосферу этого заведения, в котором, словно в реторте алхимика, из смеси человеческих качеств получались совершенно нежданные свойства. По замыслу из стен семинарии должны выходить новоиспеченные священнослужители, для которых церковь – святыня, опора, главная твердь. На деле, зачастую выходило иначе: именно здесь, в семинарии, отроки набирались в достатке больших и малых грехов, а случалось, и вовсе забывали про Бога. Досадно, но факт, а примеров сколько угодно…

А наш герой стоит от прочих особо. В саратовской семинарии он в полной мере испытал великую прелесть (выд. – Г. П.): добиваться главной награды и цели – быть умнее других (выд. – Г. П.). Здесь Чернышевского уже обуяла опасная страсть – честолюбия, доходящего до болезненной, крайней черты. Были в классе саратовской семинарии первые в пьянках, картах и драках, но первым в диспутах с учителями был Николай, который «делал все, чтобы его любили». Юный Чернышевский примерял на себя роль лидера и вожака, который умнее, выше и независимей остальных.

А вскоре он подобрался в мыслях к тому, что церковная служба ему будет в жизни помехой. Какая тут действительно, независимость, если каждый старший по духовному чину может тобой помыкать!?. Если вся жизнь проходит в служении бестелесному существу, с которым не то что диспут затеять, поспорить – которого никогда даже увидеть нельзя!..

Случившаяся на службе у отца неприятность, за которую тот потерпел, получив от Священного Синода принижающее его предписание, видимо, также сыграла в становлении Чернышевского не последнюю роль. Ныне трудно судить, лишилась ли Православная церковь в лице способного семинариста светила, но вне всяких сомнений, великого врага она себе нажила: побитая гордость может завести далеко…

Вскоре молодой Чернышевский двинулся за признаньем и славой в столицу. В день своего восемнадцатилетия он подает прошение в Университет и будет зачислен на историко-филологическое отделение философского факультета. Примечательно, что уже с первого срока Николай недоволен преподаванием богословия: но пока бывшего семинариста смущает лишь слабость защиты христианских основ. Он скорбит о сверстниках, которые становятся «добычей неверия» и даже строго придерживается в Петербурге постов. Библия пока остается настольной книгой первокурсника Чернышевского, однако, он уже вникает в современный литературный процесс: зачитывается Гоголем, Лермоновым, Шиллером, Сю.

Юный провинциал еще не растерял своих добродетелей и, сочувствуя сближению науки с духовной жизнью людей, пишет замечательные, исполненные патриотизма, слова: «Содействовать славе не преходящей, а вечной своего отечества и благу человечества – что может быть выше и вожделеннее этого?» Мало того, по современным демократическим меркам ранний Чернышевский настоящий «квасной патриот»: сетует, что больше половины членов Академии и профессоров университетов были тогда иностранцы…

Вместе с тем уже в этот период наш подсудимый высказывает еще одну любопытную мысль: о внутренней жизни, которая неизмеримо важней и для которой внешняя жизнь не должна быть обузой. Это свидетельство особого склада ума, которое подтверждает расположение к рассудительности, скрытности и маскировке. Возьмем это наблюдение себе на заметку: такие мысли к молодым не приходят напрасно и не исчезают бесследно и навсегда.

Быть может подобный ход мысли героя вызван нуждой? Биографы Чернышевского часто, дружно, охотно писали о его потрепанном сюртучке как свидетельстве скромности и бедности юного демократа. Однако дотошные люди откопали в архивах, что студент Чернышевский не бедствовал и даже охотно помогал как неимущим сородичам, так и своим знакомым, друзьям.

Вот эта самая жертвенность и материальная скромность могут поначалу многих смутить. Известно, что добрые свойства нас украшают, но случается, что честолюбивые люди (исключительно ради славы) обретают этими качествами нравственный капитал: публичная жертвенность выделяет их из толпы, и разве в том не награда? Мы не станем порочить добрые начала юного Чернышевского, но следует все же принять в расчет сведения, которые мы уже о нем знаем, и устремления, в которых он сам уже признавался: нас не оставляет подозрение в том, что ради признания и будущей славы юный Чернышевский был готов пожертвовать многим и даже частью довольствия, получаемого им от отца. Иным образом общественного признания или благодарности соплеменников добиться было нельзя…

Во всяком случае, в естественных науках, которыми он на первых порах заметно увлекся, молодой Чернышевский не продвинулся ни на шаг: сплошь утопические прожекты. «Perpetuum mobile» – наперекор Декарту – не получился, построить крытую железную дорогу также не удалось. Неудачи на поприще науки расстроили, но не сломили: студент Чернышевский просто сменил направление приложения сил и решил искать славу на политическом поприще – разбуженной, но еще относительно мирной страны.

А время выдалось самое подходящее: революция во Франции давала пищу воспаленным российским умам. Двадцатилетний студент сначала симпатизирует крайней партии «ультра»: его увлекают Ледрю Лорен и Луи Блан, которого, впрочем, он, по собственному утверждению, «почти не читал». Между тем Николай признается, что по взглядам своим он «террорист и последователь красной республики». А через полгода в его дневнике новая запись: «Мне кажется, что я стал по убеждениям в конечной цели человечества решительным партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев, монтаньяр решительно…». Стоит ли придавать большое значение этим незрелым студенческим письменам? В самом деле, здесь же соседствуют другие его мысли, слова: «Итак, я думаю, что единственная и возможно лучшая форма правления есть диктатура или лучше наследственная неограниченная монархия, но которая понимает свое назначение, – что она должна стать выше всех классов и собственно создана для покровительства утесняемых, а утесняемые – это низший класс, земледельцы и работники, и потому монархия должна искренно стоять за них, поставить себя главою и защитницей их интересов». И получается, что молодой Чернышевский так же верил в доброго царя-батюшку, как миллионы его соотечественников задолго до появления на свет самого мятущегося автора строк…

Итак, в голове нашего подсудимого полная каша, но ясность существует в одном – в осознании исключительности собственного предназначения – студент Чернышевский мыслит о своем будущем по самому солидному счету: «Если писать откровенно, что я думаю о себе, – не знаю, ведь это странно, – но мне кажется, что мне суждено, может быть, быть одним из тех, которым суждено внести славянский элемент в умственный, поэтому и нравственный и практический мир, или просто двинуть вперед человечество по дороге несколько новой…

И если я хочу думать о себе честно, то, конечно, я не придаю себе бог знает какого величия, но просто считаю себя одним из таких людей, как, напр. Грим, Гизо и проч. Или Гумбольдты; но если спросить мое самолюбие, то я, может, отвечу себе: бог знает, может быть, из меня выйдет что-нибудь вроде Гегеля, или Платона, или Коперника, одним словом, человека, который придает решительно новое направление, которое никогда не погибнет (выд. – Г. П.)…».

Согласитесь, разве можно с такой примечательной доминантой прожить образованному человеку обычную жизнь?! Воспаленное самолюбие будет гнать его вскачь, пока он ни достигнет намеченной цели или ни загонит себя, а заодно и заведет в трясину других… Между тем Чернышевский видит себя человеком «который один откроет столько, что нужны сотни талантов или гениев, чтобы идеи, выраженные этим великим человеком, переложить на все, к чему могут быть они приложены, в котором выражается цивилизация нескольких предшествующих веков… (выд. – Г. П.)» и т. д. и т. п.

Один, сурово пострадавший от гордыни мудрец со ссылкой на апостола Павла признал, что этот порок теснейшим образом связан со знанием, и что гордыня творит еретика, который «желает приобрести себя имя каким-либо нововведением, он прославляется тем, что производит нечто необычное, которое силится защитить противу всех»…И похоже, случай с русским революционером – лучшее тому подтверждение.

Однако движение к намеченной цели уже неотвратимо: Чернышевский становится заложником желанной славы, путь к которой он тщательно изучал на примерах признанно великих людей. Так в петербуржском литературном кружке он подготовил работу «Об эгоизме Гете» – интерес, разумеется, не случаен. Затем штудирует «Теорию всеобщего единства» Фурье – о двенадцати гаммах страстей, которые складывают характер. Учения последнего породили у Чернышевского бурную гамму собственных мыслей и ощущений, но, видимо, еще не порушили окончательно христианских основ.

Честолюбивый судент медленно, но упорно продвигается к признанию и знаменитости; вместе с тем его подробные записи выявляют досаду на то, что их невозможно сделать достоянием всех и даже, без риска быть осмеянным, прочитать знакомому и тем более, постороннему человеку: «Если я умру, не перечитавши хорошенько их и не переписавши на общечитаемый язык, то ведь это пропадет для биографов, которых я жду, потому что в сущности думаю, что буду замечательным человеком (выд. – Г. П.)»…

Здесь следует пояснить, что еще будучи молодым Николай Чернышевский писал свои дневники собственным методом стенографии – проще, скорописи – не письмо, а сплошная шифровка. Это, конечно, умно, осмотрительно и удобно, но вот для биографов и будущей славы – большая помеха.

Впрочем были другие замечательные люди вокруг, перед которыми студент испытывает смущенье и трепет, и которым считает себя обязанным помогать. Он передает им часть своих средств, на коленях молится за них Богу, уже сомневаясь в том, что, в самом деле, еще верит Ему. Например, 6 декабря, в день своих именин, Николай несколько минут, может быть, последний раз стоял на коленях. Судя по записям, вера теплится в нем почти до самого конца университетской учебы, но окружающие – сплошь антихристы и атеисты, и по его собственному выражению «…слабость характера высказывается тем, что в этом обществе говорят против религии, и меня это заставляет говорить против нее, поддакивая»…

А между тем наступало такое время в России, когда безбожники плодились повсюду, когда церковная служба – даже для части российского духовенства – превращалась в простой ритуал. И когда российскую самодержавную власть все решительней подтачивали темные силы, учившие интеллигенцию презрению к прошлому, ненависти к настоящему и любви к «прекрасному будущему», ради которого можно даже пролить реки крови…

Среди арестованных в 1849 году в Петербурге по обвинению в «злоумышленном намерении произвести переворот в общественном быте России» было трое знакомцев, даже товарищей Чернышевского: Ипполит Дебу, Павел Филиппов, Александр Ханыков. А спустя восемь месяцев двадцать одного приговоренного петрашевца, среди которых был и Ф. Достоевский, привезут на Семеновский плац.

Казалось бы, пока судьба берегла бывшего семинариста, словно подав ему об опасности знак. Но он расценивает это иначе: «Как легко попасть в историю, – записывает Чернышевский сразу после ареста петрашевцев, – я, напр., сам никогда не усомнился бы вмешаться в их общество и со временем, конечно, вмешался бы».

Таким образом, вера слабеет, но набирает силу стремление оставить в истории след, и пример видится в пути петрашевцев. Чернышевский, по самоопределению «красный республиканец и социалист», все больше входит в искус, и когда Россия по призыву Австрии о помощи выступает в Венгерский поход, то в своем дневнике он запишет: «Практика – друг венгров, желаю поражения там русских и для этого готов был бы многим пожертвовать…»

Честолюбивые помыслы, надежды на скорое поражение русских в войне уживаются с верой в машину, которую – для счастья всего человечества – он непременно изобретет. Вот типичная запись: «…через несколько лет я журналист и предводитель или одно из главных лиц крайней левой стороны, нечто вроде Луи Блана, и женат, и люблю жену, как душу свою (…), надежды вообще: уничтожение пролетариатства и вообще всякой материальной нужды, – все будут жить по крайней мере как теперь живут люди, получающие в год 15—20 тыс. р. дохода, и это будет осуществлено через мои машины. Аминь, Аминь».

Но пока движение к заветной мечте встречает заторы, и многое из намеченного на самое ближайшее время не удалось. Следствием установлено, что гражданин Чернышевский так и не написал работы по истории, а также сочинения на медаль (которую получил его товарищ – некий Карелкин), не продвинулся в изучении языков, ни разу не опубликовался в журналах, и на выпускных экзаменах, как надеялся, не вышел вперед… В результате, он не мог после окончания последнего курса остаться при университете, и хотя профессура оценила его способности, и во многом поможет ему, однако, студент не совсем оправдает надежды. Наконец, Чернышевский не может определиться с темой для диссертации, точно не знает, куда лучше податься после окончания вуза, к тому же изрядно поднадоевший «вечный двигатель» никак не желает работать назло законам…

Зато Николай уже приобщился к кружку Иринарха Веденского, выпускника той же богопротивной Саратовской семинарии, позже уволенного из Московской духовной академии, пешком добравшегося до Петербурга и пробившегося в кандидаты на приютивший его философский факультет. Здесь, среди воспитанников своего земляка – разночинцев, пробующих на зуб крепость самодержавного строя – Чернышевский обретает новых друзей, но главное, у провинциала появилась надежда остаться в столице: «расстрига» Веденский обещал ему подсобить.

После окончания Петербургского университета Чернышевский вернулся в родные пенаты и пробыл в Саратове месяц. Время проходило бездарно. Задуманный ранее Словарь Ипатьевской летописи не написал. Повести тоже. Даже свой дневник он запустил. По воспоминаниям одного земляка Чернышевский сибаритствовал, в обществе демонстративно курил, держался слегка свысока. А в конце концов, вернулся в столицу. Поначалу намеревался запечатлеть для потомства «свое житье в Саратове», но сподобился лишь обстоятельно описать свой отъезд.

Наконец он получает диплом об окончании университета со степенью кандидата, затем был утвержден «в степени с предоставлением чина десятого класса и права читаться в первом разряде чиновников, а при вступлении на военную службу – права производства в офицеры».

Вскоре Чернышевский приступил к работе учителем словесности в кадетском корпусе Петербурга. Как вдруг неожиданно он получает уведомление, что может быть удовлетворена его прежняя просьба: в саратовской гимназии освобождается место учителя словесности. Тут возникает непростая дилемма, и мятущемуся Чернышевскому нет сил сделать решительный шаг. Молодой чиновник начинает хитрый маневр: информирует земляков, что вроде нет денег для переезда в Саратов и ставит условием «освобождение от вторичного экзамена». Преподавание в кадетском корпусе ему к тому времени уже не совсем по душе, но и возвращаться в провинциальную глушь расхотелось. Как свидетельствует сам образованный филолог Н. Чернышевский: «Решительно не мог я решить, что для меня лучше…». Но в конце концов, верх берет трезвый расчет, что дома будет больше времени для подготовки на магистра, так как в столице оно пропадало впустую.

В Саратове он быстро сходится с интеллигенцией, становится популярным, легко получает покровительство местных властей. Ближе всех он был с Николаем Ивановичем Костомаровым, проповедовавшим в своих трудах по отечественной истории «идею демократической федерации всех славян». Но в дневниках Чернышевского много раздумий, сомнений, свидетельствующих о его тяге назад, в Петербург. Однако в Саратове его устраивал налаженный быт, определенность служебного положения, уважение, даже почет, которым окружили в гимназии его земляки.

Между тем где-то вдалеке кипит столичная жизнь, которая не дает и в родном гнезде его честолюбивым мыслям покоя – жизнь, которая соблазняет мечтами, манит. И Чернышевский засылает письма в столицу знакомым: просит снова похлопотать за место учителя словесности в Петербурге. Весной 1853 года он запишет в своем дневнике: «Неужели я должен остаться учителем гимназии, или быть столоначальником, или чиновником особых поручений с перспективой быть асессором? Как бы то ни было, а все-таки у меня настолько самолюбия еще есть, что это для меня все убийственно. Нет, я должен поскорее уехать в Петербург».

«Должен»! Но саратовская жизнь Николая стреножит, обращает его энергию в дремотную блажь, подменяет науку бесплодными учеными спорами, которые только тешат перед обществом самолюбие просвещенных людей. К тому же молодость – самым естественным образом – обращает взор на милых провинциальных девиц. После первого не слишком удачного флирта он не огорчится, скорее, только почувствует, что входит во вкус. Ранее, еще в Петербурге, его смущала скованность в поведении: хотелось быть непринужденным, остроумным и светским. Николай в ту петербуржскую пору писал: «…Во-первых, сердце как-то волнуется и неприятно, потому что я недоволен ролью, которую играл вчера – столб и больше ничего… Этот вечер будет иметь большое влияние на меня, и кажется, что он двинет меня намного вперед: мне сильно хочется и танцевать, и бывать на вечерах, и проч., хотелось бы также и рисовать, и говорить по-французски, и по-немецки для этого необходимо – итак, вот новый источник недовольства собою».

Теперь дома, в Саратове, Чернышевский вполне доволен собой: он уже свободно танцует, говорит любезности дамам. А вокруг немало соблазнов, тем более что его охотно приглашают и принимают всюду, куда бы он ни захотел. Вот одна его дневниковая запись: «И поехал. Меня пригласили на вечер. Этого мне и хотелось, потому что я было начал любить волочиться». Как оказалось, это был знаменательный вечер: молодой волокита сходится здесь с Ольгой Сократовной Васильевой – дочкой врача. За кадрилью кадриль – учитель словесности много шутил и говорил изящные комплименты. Потом он, видимо, для потомства запишет: «Все это было пока только обыкновенное желание полюбезничать с кем-нибудь, для того чтобы иметь случай узнать общество и женщин»… Между тем по собственному признанию Чернышевского, женщины его привлекали, прежде всего «грустностью, томительностью своего положения». Его будущая супруга была как раз из таковых…

Их схождению, по разным источникам, мешала масса причин: неудовольствие матери Николая Гавриловича, его предощущение трудной судьбы, наконец, нежелание связывать ею будущее своей избранницы. Если верить биографам Чернышевского, он был готов в самом пожарном порядке облагодетельствовать каждого, кто бы его ни попросил: здесь он был святее римского Папы. Еще в Петербурге, студентом, он жертвовал свои средства знакомой семье Лободовских, которые находились в нужде. А теперь появилась Ольга Сократовна, ради которой он также был готов порадеть. С нею открывалась новая еще неизведанная сторона, которая должна была сделать его жизнь интересней и лучше. Он предполагал, что эта новая – семейная – жизнь заставит скорее его повзрослеть, избавиться от навязчивого комплекса собственной неполноценности: «О, как мучила меня мысль о том, что я не Гамлет! Теперь вижу, что нет; вижу, что я тоже человек, как другие; правда, не так много имеющий характера, как бы желал иметь, но все-таки человек не совсем без воли, одним словом, человек, а не совершенная дрянь».

В пользу перемены образа жизни аргументов было немало: и Чернышевский снова и снова взвешивает будущий шаг: «Мне должно жениться уже и потому, что через это я из ребенка, каков я теперь, сделаюсь человеком. Исчезнет тогда моя робость, застенчивость и т. д. Наконец, мне должно жениться, чтобы стать осторожнее. Потому что, если я буду продолжать так, как начал, я могу попасться в самом деле (выд. – Г. П.). У меня должна быть идея, что я не принадлежу себе, что я не вправе рисковать собою. Иначе почем знать? Разве я не рискну? Должна быть какая-то защита против демократического, против революционного направления, и этою защитою ничто не может быть, кроме мысли о жене. Итак, необходимо жениться».

На скорейшую женитьбу тогда замыкалось мыслимое будущее Чернышевского, которое он видит с каждым днем все ясней: «Главное сыграть свадьбу и устроить квартиру. Там пойдет своим порядком. Я человек, которым не будут пренебрегать. Я человек нужный. Буду писать в „Отечественных записках“ или „Современнике“. Может быть, получу несколько денег и через Русскую академию. Буду писать все, что угодно. Главным образом, если на мой выбор, критические исследования о различного рода литературе и теории словесности. Может быть даже составлю учебник вместе с Введенским. Ему отдам всю честь, себе приму только участие в денежных выгодах»…

Таким образом, на счастливую женитьбу возлагались большие надежды: она не только обеспечивала семейный уют и условия для полноценной работы, но была верным средством для возмужания, страховкой от опасных влечений и даже служила, как житейский громоотвод. Однако за всем этим стоял, конечно, не только трезвый расчет: невеста для Чернышевского и предмет обожаний. Вот лишь одна показательная деталь: наш учитель словесности завел дневник с цветистым названием: «Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье». Не станем уподобляться дотошным биографам, сующим всюду свой нос, но с этой деталью становится понятнее романтический облик молодого героя, Дело которого мы взялись рассмотреть.