Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

Тем не менее дело сделано, и стараниями кадетов историческая власть ушла в небытие. Однако Милюков излагает этот трагичный итог скороговоркой, совсем не так как обычно, похоже, спеша миновать неприятный и опасный для своей биографии эпизод. В самом деле, пламенный борец с ненавистным самодержавием – «за кордоном», среди вынужденных эмигрировать монархистов, уже не мог бравировать подвигом давних лет – своей прямой причастностью к свержению императора и ликвидации российской исторической власти. Ведь верных товарищей и союзников, готовых прикрыть предводителя телом, почти нет…

Сразу после отречения Николая-II, изрядно струхнув перед надвигающейся «русской Вандеей», Милюков, наперекор остальным сотоварищам, все же уговаривал царского брата принять престол. Блудливый соучастник Шульгин потом вспоминал, что «Милюков точно не хотел, не мог, боялся кончить. Этот человек обычно столько учтивый и выдержанный, никому не давал говорить, он обрывал возражавших ему, обрывал Родзянко, Керенского, всех… Белый как лунь, лицом сизый от бессонницы, совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах он каркал хрипло», – и наш бывший генеральный кадет цитирует эти слова, чтобы частью их опровергнуть, но главное, чтобы по старой привычке выговорить чужими устами себе комплимент: «Если это можно назвать речью, то речь его была потрясающей…». И в этих пируэтах ума сказывается весь незадачливый герой Милюков.

Однако наш мемуарист не скрывает того, что когда кадеты занимают Зимний и образовывают Временное правительство, между ними начинается настоящая свара, в которой Милюкову выпадает не лучшая роль, поскольку возникает угроза, что у него вот-вот отнимут министерский портфель. И потому, в предвидении этой жуткой угрозы, конституционалист-демократ-либерал делает ставку на установление в стране «военной диктатуры» и даже поддерживает мятеж генерала Корнилова. И, наконец, честное милюковское дело может скоро дойти до обожаемых им гильотин… Но, убедившись в собственной непригодности, кадетское братство бездарно сдает власть большевикам, которые затем – в знак особой признательности – отправляют многих заслуженных борцов против царизма в утиль…

Для характеристики персонажа заметим, что после подавления «контрреволюционного мятежа» и побега, Милюков (к тому времени уже видный сподвижник «Белого движения» на Дону), вступает в контакты с германскими силами, оккупировавшими Украину и вынашивает планы разгрома Советской власти с помощью немецких штыков. Однако ставка на германскую силу покоробила даже партийных товарищей Милюкова. Князь Оболенский задал в мае 1918 года бывшему предводителю интеллигенции пренеприятный вопрос:

«Неужто вы думаете, что можно создать прочную русскую государственность на силе вражеских штыков? Народ вам этого не простит. – По словам Оболенского, в ответ лидер кадетов „холодно пожал плечами“. – Народ? переспросил он. – Бывают исторические моменты, когда с народом не приходится считаться…»

Только тогда многие из союзников впервые по-настоящему разглядели главного кадета бывшей державы и в итоге Милюков вынужден был сложить с себя полномочия Председателя ЦК конституционных демократов России. Впрочем, и далее наш смятенный герой совершает немало нелепых и противоречивых поступков. Например, в начале Гражданки он выступает за монархическую державу, которую до того яростно изничтожал. Затем, оказавшись за рубежом, неожиданно ополчился против Белой армии и ее предводителей. А в конце жизни, сделав совершенно невероятный кульбит, Милюков пропел осанну товарищу Сталину – за возрождение единой России в рамках СССР…

Впрочем, в двадцатые годы, освоившись вскоре в Париже, Милюков был убежден, что возврата к старому нет, что новый строй близок народу, что советская власть, как русская водка крепка и силой оружия ее не сломить. А потому он был полон совершенно напрасных надежд на крестьянство, которое бунтами должно было, по убеждению приват-доцента, взорвать большевистский режим изнутри… Причем Милюков не сидит сложа руки: он вырабатывает новую тактику эмиграции, направленную на постепенное разложение советского строя и в том числе засылкой агентов из-за рубежа. Но против теоретика новой тактики выступали сторонники вооруженной борьбы, называвшие кадета главным «жидомасоном» и даже покушавшиеся на него. От одного покушения его спас сподвижник В. Д. Набоков (отец знаменитого литературного порнографа, автора «Лолиты», с восторгом принятой в либеральной среде), заслонив Милюкова собственным телом и погибнув от пули российского монархиста, который не мог простить кадетской вины…

Но, несмотря на упавший престиж и потери в рядах, за рубежом наш подсудимый не унывает: «Последние новости» с редактором Милюковым во главе объединили вокруг себя эмигрантские литературные силы. Вокруг него собираются И. Бунин, М. Цветаева, В. Набоков, М. Алданов, С. Черный, В. Ходасевич и т. д., а возглавленная бывшим кадетом газета яростно грызется с другой – «Возрождением», которой руководит его бывший соратник П. Струве. Таким образом, невзирая на обстоятельства, Милюков опять на коне: теперь в центре внимания разношерстной русской эмиграции. Его семидесятилетие в 1929 году справляется бурно: переиздаются его бездарные «Очерки по русской культуре», юбиляру посвящается сборник статей, в котором печатаются Керенский, Алданов, Кускова и масса других менее именитых людей. Торжества размахнулись на несколько дней в разных столицах – Париже, Праге, Софии, Варшаве и Риге. Банкеты, поздравления, тосты и речи – среди послов, сенаторов, депутатов, академиков и просто друзей, единомышленников и почитателей. В немалой степени, конечно, этому способствовали свойства необычайно жизнелюбивой натуры именитого юбиляра: ведь Милюков, несмотря на печальные для российских изгнанников результаты, по прежнему, – общителен, энергичен, заражает своим оптимизмом, сражает своей эрудицией, распространяет флюиды новых надежд и как прежде болезненно честолюбив. От описания прошедших торжеств веет сюрреализмом: создается впечатление, что юбиляр не побежденный, а победитель, принимающий смотр, построенных по победному случаю войск…

Чтобы составить более ясное впечатление о человеке, иногда бывает достаточно посмотреть на его фотографию. Судя по обилию фотоснимков, Павел Иванович всегда снимался охотно, причем как правило, с внушительного размера книгой в руках, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в его фундаментальной учености. В архивах можно обнаружить несколько торжественных фотографий, на которых наш кадетский мудрец с фолиантом, зажатым под мышкой, проницательно глядит в объектив, словно зрит сквозь завесу времен.

Свой очередной юбилей – 80-летие – Милюков отметил менее пышно, но не позволив общественности забыть своих прежних заслуг. Конечно, союзников и друзей оставалось немного, но мы погрешим против истины, если станем здесь утверждать, что к тому времени у него пропали недоброжелатели, критики и враги. Тем паче, что еще в самодержавной России прилипло к Милюкову обидное прозвище, точнее двустишие, которое напомнили ему в связи с очередным юбилеем в одной из эмигрантских статей:

 
«Павлушка медный лоб, приличное названье.
Имел ко лжи большое дарованье…»
 

Конечно, страсти по Милюкову давно могли бы утихнуть, если б не его желание оставаться на гребне и будировать эмиграцию своим эпистолярным трудом. И главная беда, видимо, в том, что Милюков считал себя не рядовым российским ученым и публицистом: вне всяких сомнений, публикуя «Очерки», он полагал, что создает нечто большее, чем обычный исторический труд. Нам сдается, что Милюкову в конце его жизни не давали покоя лавры обидчика – знаменитого профессора Ключевского. Между тем обильные писания незадачливого предводителя российских кадетов, в самом деле, заслуживает того, чтобы на них остановиться особо, мало того – предоставить о них слово другим.

Итак, будучи еще тридцатилетним приват-доцентом Павел Милюков написал отчаянный для столь молодого человека, но чрезвычайно обстоятельный труд «Очерки по русской истории». С этим сочинением многие россияне к их несчастью познакомились еще на школьной скамье. И вот что свидетельствует один из подопытных Милюкова, наш добровольный помощник, просвещенный публицист российский немец Георгий Мейер:

«…Истинного духа милюковской книги я тогда не уловил. Но, несмотря на легкомыслие, неразлучное с юностью, я заметил элементарность, упрощенность «Очерков» и какую-то инстинктивную, утробную ненависть автора ко всему конструктивному, к сложному цветению культуры. В этой, несомненно порочной, революционной упрощенности было что-то особое, непохожее на модное в те годы опрошение Толстого. Но истинный смысл такого несходства, такой разности, я понял гораздо позднее. Помню, что мысленно я сравнил «Очерки» с гимназическим учебником по русской литературе Саводника, умудрившимся вселить в меня года на два отвращение к поэзии Пушкина. Превратностей судеб человеческих в те далекие времена я познать не успел. Да и мог ли я предположить, с облегчением закрывая книгу Милюкова, как мне казалось, – навеки, что через много лет, в горьких условиях эмигрантской жизни, мне придется внимательно перечитывать «Очерки», к тому же непомерно разбухшие от авторского тщеславия. Однако спешу сказать, что труд мой и терпение даром не пропали: «Очерки» – этап, и притом немаловажный, на путях революционного распада российской культуры.

В одном из самых бесконечных «введений» Милюков пишет: «В „Очерках“ придется новому поколению молодежи черпать знания, которых у нее недостает». Какие знания разумеет в данном случае Милюков? Знание русского языка, например? Ведь входит же язык неотъемлемой частью в сокровищницу русской культуры. Но Бог мой, на каком удручающем безобразном жаргоне пишет сам Милюков! Чего стоит хотя бы «новое поколение молодежи». Выходит как будто по Милюкову, что существует на свете еще и старое поколение молодежи или новое поколение старцев.

«Поэт-помещик» (так одним словом определяет Милюков поэзию Фета) писал, как известно, безглагольные стихи. Очевидно, состязаясь с ненавистными помещиками, Милюков упорно пытается сотворить безглагольную прозу, основанную вдобавок на странном преобладании родительных падежей. Мы усиленно советуем новым поколениям старцев, и юношей, раскрыть наудачу милюковскую книгу. Они без труда обретут в ней языковые перлы, подобные следующим: «Во всяком случае, наличность влияния соседства, даже и отдаленного, бесспорна, и сфера этого влияния значительно шире круга явлений прямого переселения». Или вот еще поучительный для молодежи языковый образчик: «передвижений путей мировой торговли, по мере открытия вселенной для международных отношений».

Коротенькая идейка уравнительного прогресса вынуждает Милюкова огульно отрицать доподлинный мир идей и религии и заставляет нашего прогрессиста безысходно топтаться на одном месте. Такая безыдейная толчея роковым образом отражается на языке, засоряя его бесчисленными плеоназмами. С удивительным самодовольством развозит Милюков черным по белому немилосердную нелепицу: «Черты изложения освещены при свете научного изучения»; «объяснение должно заключаться в охарактеризованном общем характере»; «мнению противопоставлен взгляд, совершенно противоположный»…

Полнейшая распущенность языка очень характерна для Милюкова и, несомненно, связана с нигилистическими склонностями этого громоздкого публициста. Не случайно язык и стиль Милюкова разительно напоминает писания Чернышевского. Он нисколько не стыдится, например, говорить о музыке Римского-Корсакова на своем митинговом жаргоне: «Трагедия Снегурочки или приключения Садко трогают зрителя (!), но оставляют его мыслительный аппарат в бездействии».

На этот раз смысл суконного заявления Милюкова, по крайней мере, понятен: наш музыкальный «зритель» упрекает музыку Римского-Корсакова в недостаточной преданности идее всемирного прогресса. Вот если бы Снегурочка, перед трагической своей гибелью, внезапно «дернула» Карманьолу, а Садко грянул пропагандную арию, изобличающую реакционность православия, тогда бы, наконец, заработал «мыслительный аппарат» самого Милюкова. Нет, напрасно силится сочинитель «Очерков» «осветить» свою убогую идеологию «при свете научного изучения»; ни заигрывание с наукой, ни философски наивные ссылки на мыслителей вроде Огюста Конта и Спенсера, ни блистательное презрение к Гегелю, не в силах выручить его из смехотворного положения. Эта наукообразность, сильно смахивающая на самое обыкновенное шарлатанство, только окончательно запутывает нашего престарелого приват-доцента и лишает его последних способностей к построению и изложению собственных скудных домыслов. Так, например, написав первый том «Очерков», обильно снабженный для соблюдения научного фасада картами и чертежами, Милюков добавляет к нему пояснительное заключение, а в предисловии дает читателям беспримерный, небывалый в писательской практике совет: «Я могу, к сожалению, предложить только одно средство для облегчения чтения: пусть читатель предварительно ознакомится внимательно с подробным изложением содержания книги по приложенному сначала (!) оглавлению и отсюда пусть прямо перейдет к заключению» (подчеркнуто мною. Г. М.).

По-видимому, для Милюкова и его поклонников «Грядет с заката царь природы», но, невзирая на такие чудеса, вряд ли придется «новому поколению молодежи» черпать в «Очерках» знание русского языка. Ведь «Очерки», как мы только что убедились, неспособны даже научить кого-либо элементарнейшей умственной дисциплине. Порядку и последовательности нужно прежде всего обучить самого Милюкова, сердобольно стараясь разъяснить ему простую и одновременно основную истину: конец всякой вещи неизменно находится на ее конце, а начало – непреложно обретается в начале…

В своих обширных «введениях» и «заключениях», Милюков всячески старается внушить читателям, что и он понимает в науке не хуже Конта и Спенсера. А главнейшее предназначение науки по Милюкову – доказывать, что никакого Бога в природе не имеется, и потому ничего нет вреднее и реакционнее православия, испокон веков служившего царям и попам для эксплуатации темного люда. Отвращение и презрение к религии исчерпывающе характеризует Милюкова, ненавидевшего вообще все явления жизни, недоступные его пониманию. А понимать по Милюкову значит учитывать что-либо арифметически. Ненависть ко всему непонятному, сложному, лишний раз сближает Милюкова с наихудшими представителями черни, всегда готовыми попирать любые проявления им недоступной культуры…

Дело, предпринятое Милюковым, сводилось к весьма упрощенному двустороннему приему. Предстояло, во-первых, наградить минусами ненавистную православную церковь, со всеми ее угодниками, проповедниками и служителями, всех царей и императоров, включительно до Петра Великого, русских поэтов и писателей, от Державина до Фета и Достоевского, и даже всех полицмейстеров, исправников и урядников; во-вторых, надлежало снабдить жирнейшими плюсами достойных предшественников нашего цивилизованного нигилиста, начиная с сектантов XVI века, вроде Матвея Башкина, утверждавшего, что в Евхаристии нет ни Тела, ни Крови Христовых, а есть простой хлеб и вино, и беглого холопа Феодосия Косого, призывавшего не почитать родителей, и не признавать крещения, причастия и молитвы.

Цель Милюкова – «научно продемонстрировать» поступательное движение русского народа по пути, якобы предназначенному судьбою всем народам без исключения. Этот поистине подлейший путь ведет народы от пламенной веры в Бога, через так называемое свободомыслие, к спасительному атеизму, мирному прибежищу упитанных, румяных, оптимистически настроенных буржуа. И вот это то самое «поступательное движение», ведущее народы к постепенной и по возможности безболезненной замене Бога живого очередным Милюковым, и называется на штампованном языке «Очерков» эгалитарным прогрессом»…

О странной метаморфозе взглядов нашего кадетского лидера, главного интеллигента, трибуна и просветителя масс было сказано выше. Только в конце своей жизни он в самом деле совершил верный и по-своему спасительный шаг, заявив о «положительной роли» товарища Сталина в судьбе России, он уберегся от пули, альпенштока и лагерей. «Если бы политика была шахматной игрой и люди были деревянными фигурами, П. И. Милюков был бы гениальным политиком», – сказал о нашем герое уже в эмиграции его бывший подельник по кадетским забавам П. Струве. Но реальная государственная, национальная жизнь – не баталии на игорной доске. И потому, оказавшись в плену примитивных логических схем, Милюкова ошибался, упорно вел за собою других и тем самым завел образованную Россию в гибельную трясину. Только одну несомненную пользу принес Отечеству Милюков – произведения и перипетии главаря российских кадетов дают ясный ответ на вопрос, почему в народе интеллигенцию называли «гнилой»…

После истории Милюкова в школу пришло несколько писем. Тем подтвердилось, что диспут давно обсуждается в министерской среде. И какой-то нервный чиновник всероссийской культуры в процессе бурного постижения истины (око за око!) засветил видному ученому в глаз. Случай вырвался на столичный простор, налетели корреспонденты, и министру пришлось отвечать. Он, однако, нашелся, мудро заметив, что раньше в спорах вызывали к барьеру, стреляли, а тут всего-то подбитый и даже не вытекший глаз. Пострадавшего потом уже с залеченным глазом показали в эфире, публика разочаровалась и успокоилась скоро, а про опороченного Милюкова, к счастью, забыли совсем.

Да тут как раз подошла на очередь другая фигура – впору хоть вызывай в школу охрану. Николай Николаевичу родители так и сказали: или снимай кандидатуру, или вызывай на всякий случай ментов… А ведущий уперся – уже вошел, значит, во вкус.

– Вы поймите: у нас, педагогов, с Набоковым особые счеты… Это ведь с «Лолиты» дошло до того, что в столице завелось более ста тысяч зарегистрированных проституток, причем из них почти треть несовершеннолетних особ…

– Помилуйте, да чего ж теперь взять с господина Набокова? Да разве он виноват, что здесь самый кредитоспособный клиент?.. – возмущался один из родителей, крупный издатель, блуждающий между Франкфуртом и Нью-Йорком, где по слухам у него сеть порнографических лавок с соответствующей литературой.

В результате, в дело вынужден был вмешаться директор, который поначалу дипломатично принял родительскую сторону. Спорили долго, потом, уже оставшись наедине, директор решительно произнес:

– Я вот что вам, дорогой Николай Николаевич, порекомендую: вы понемногу выходите из роли, нельзя быть правее святого папы…

– Вы про Сокольского-старшего?..

– Я про Папу Римского, у которого, как вы знаете, тоже сейчас немало проблем – такие настали теперь времена… Держитесь золотой середины и не лезьте вперед. Если власти отреагируют и закроят после наших дискуссий все столичные дома для свиданий, то их хозяева нас с вами гениталий лишат…

Тут Николай Николаевич и сам изрядно струхнул, уже был не рад, что начал такой разговор и полез на рожон. Но мудрый директор сам предложил мировую:

– Да черт с этим Набоковым! Можете его препарировать, только ответственность будет на вас. Так и доложу, если что: это наш педагог проявил своеволие. А наверху, как сами знаете, своеволие – первый грех…

Отступать теперь было некуда – Николай Николаевич терять лица не хотел и напустил класс на писателя. Текст получился небольшой, но скандальный, как обычно, большинству почитателей вопреки…

В. Набоков.
Дело растлителя малолеток

«Прежде всего прочего удерживай язык свой…»

Пифагор

«Граждане зрители, наденьте на лица повязки из марли, закройте глаза малолетним. Товарищи-конвоиры, введите в зал нашего исторического суда гражданина Владимира Набокова, прославленного нашими либеральными критиками-недобитками. Вы ощущаете в воздухе запах гнили и тлена? Это верный признак распада и смерти, которую желали отсрочить, это видимость жизни, которая мрачнее чем смерть. Перед нами сын титулованного кадета, который с сатанинским упорством изгонял из России имперский дух. Это, как верно подметил один также подследственный ныне поэт, «отрасль знатнейшей и богатейшей в России семьи», оставившей несметные накопления. Чего не хватало этому хитровану из своры кадетов, среди которых поразительно мало оказалось приличных людей? На рубеже последних столетий им не доставало лишь одного – только безраздельной и полной власти, до которой они дорвались в семнадцатом лишь на короткий момент, – власти, которую эти барчуки, лентяи и неумехи удержать не могли, потому что были не приспособлены с детства к порядку, ответственности и добросовестному труду.

В результате, «переворотчики» Россию, литературным языком говоря, потеряли, им пришлось кочевать к «другим берегам». Но на чужбине безмятежной жизни не вышло. Старшего Набокова случайно подстрелил в Берлинской филармонии патриот-монархист, который метил в кадетского главаря Милюкова. А к невинной жертве мы всегда милосердны, особенно если пострадавший уже списан в расход… Другое дело – его заносчивый отпрыск – редкостный сноб, любитель шахмат, кроссвордов и бабочек, возомнивший себя в эмиграции наместником Мнемозины. И даже подобравший соответствующий псевдоним – публиковался как некий «Сирин». Эта райская птичка стала паразитировать на мировой литературе, обмусоливая чужие сюжеты и совершенно не признавая авторских прав. И окажись этот писатель сейчас в российской столице, как его бы скоро отправили вслед за отцом… Однако в старое доброе время изгнаннику все прощалось, а соотечественники сдуру носили его на руках.

В. Набоков в своем болезненном желании прихвастнуть и выделиться среди истаскавшихся ловеласов, буржуазных клевретов и вырожденцев, во всем своем маразматическом блеске открылся в «Лолите». Гумберт, совративший двенадцатилетнюю падчерицу, – пример всей культурной Европе, над которой давно витает запах распада. Смакуя подробности постыдного с нравственной позиции дела, наш литератор угодил самым взыскательным вкусам, причем тщеславный Набоков довольства собой не скрывал: «Я знаю, что на сегодняшний день „Лолита“ – лучшая из написанных мною книг. Я спокоен в моей уверенности, что это серьезное произведение искусства и что ни один суд не сможет доказать, что она порочна и непристойна. Все категории безусловно переходят одна в другую: в комедии нравов, написанной прекрасным поэтом, могут быть элементы непристойности, но „Лолита“ – это трагедия. „Порнография“ – не образ, вырванный из контекста; порнография – это отношение и намерение. Трагическое и непристойное исключает друг друга».

В этой хитромудрой тираде бывшего сатириконского шалопая и пачкуна, как под микроскопом видна главная опасность, исходящая от лукавых творцов литературы, которые самые низкие и подлые намерения скрывают одеждой из ловко скроенных фраз. Вместе с тем в оправданиях элитарного литературного трюкача заметна легкая обеспокоенность и тревога, ведь не все просвещенные люди восприняли его бестселлер как трагифарс: даже Зинаида Шаховская признавалась, что была слегка скандализирована, когда прочла «Лолиту» в запрещенном парижском издании Жиродиаса.

Таким образом, даже в «столице любви» к этой книге отношение было сложным, хотя в целом, распущенной, падкой на «клубничку» западной публике, русский эмигрант пришелся тогда по душе. Владимир Набоков сделал верную ставку – на публичный скандал, как лучший способ заставить говорить о себе и проявиться в литературе. Французы даже милостиво простили сюжет, откровенно содранный у немецкого литератора. А дело все в том, что, размывая и без того зыбкую грань меж дозволенным и наказуемым, своим произведением «райская птичка» выдала индульгенцию на порнографию в литературе. А этот жанр всегда был, есть и будет самым прибыльным в писательском ремесле.

Однако своим беспримерным литературным наскоком Набоков оказал нам большую услугу. В очередном припадке гордыни он сделал признание, которое мы здесь обнародуем – для определения меры и в назидание остальным… Цитируем, что гражданин Набоков самолично и даже печатно признал: «Литература – это измышление. Художественная литература есть художественная литература. Назвать рассказ правдивым рассказом – обида обоим – искусству и правде. Каждый великий писатель – это великий обманщик (выд. – Г. П.)…»

Мысль подсудимого, в общем-то, затрапезна, то есть, совсем не нова: о том что «искусство есть ложь» говорил еще верный «янсенист» Блез Паскаль. Но если гениальный ученый относился к искусству с презреньем, то наш «великий писатель» – небескорыстно стремящийся потрафить низким страстям – искусство, как ложь, боготворил. Певчие птички «либеральной литературы» всегда подменяли своими утопиями, грезами и болезненными страстями реальную народную жизнь.

Известно, что слово – одежда, а смысл, скрывающийся под этой одеждой – тайна только для непосвященных людей. Впоследствии наш «великий обманщик» Набоков осознал, что проговорился и написал в оправданье много другого, но слово – не воробей: птичка может и улететь, а слово уже в протоколе, и нашему пернатому Сирину заготовлена прочная клетка – по совокупности всех его растленных литературно-сексуальных заслуг… Впрочем Набоков и сам понимал, что глупо нашкодил, что возмездие неотвратимо и, может, в ожидании заслуженной кары потом написал:

 
«Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать…»
 

Итак, «набоковы» поспешно расстроили и сломали – на беду себе и народу – только-только налаживающуюся российскую жизнь, а новую построить уже не смогли. Набоковы-сирины, как забытые сироты, скитались по чужим берегам, а поскольку делать толком ничего не могли, то оставалось одно: удариться в литературную конъюнктуру, клеветать на новую Россию и русских, да оплакивать свою прошлую жизнь. До революции они населили отечественную литературу, а затем, как следствие, и пространства проклятой ими страны борцами с царским режимом, а после нее – толпами беспризорников, столичных и провинциальных лолит… И до сих пор, уже в новые времена, напевы сладкоголосого «Сирина» ублажают слух педофилов, жадных на еще, местами, запретный товар. Набоков сегодня – это знамя армии растлителей малолеток, а также их адвокатов и покровителей, которые обычно стенают о благе всего человечества и попираемых в России правах…

Но приведем здесь еще небольшую цитату, которая в достаточной мере характеризует моральный облик нашего персонажа: «До блага человечества мне дела нет, и я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но вообще склонен пересмотреть вопрос, должен ли стремиться к тому, чтобы решительно все были полусыты и полуграмотны…».

Внимая мудрости признанного интеллектуала Набокова, мы тоже не будем стремиться к тому. Таким образом, нашему подсудимому придется забыть про свою тюремную пайку. Именитый литератор Набоков однажды цинично приговорил своего героя к отсечению головы, поскольку его Цинциннат был подозрительно непрозрачен. А значит и мы, с головой заслуженного выдумщика и порнографа имеем моральное право что-нибудь сотворить. Однако не станем просвечивать, вскрывать или обезглавливать нашего именитого подопечного… Мы отправим его в глубины России по самым заповедным местам, той самой дорогой, по которой вместе с семьями шли на погибель плененные белогвардейцы, кулаки и попы. Пусть наш элитарный поэт и литературный кудесник поведает увлекательную историю малолетки новым лагерным корешам. Как представляется, он с первых слов завладеет общим вниманием:

«Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.»…

И, может быть, в стылом сибирском бараке российские воры, как водится, «по понятиям», помогут сексуальному маньяку Набокову возлюбить своего палача… А лагерный начальник, тайный поклонник набоковской прозы, обязательно добьется «полной контаминации»: побратает писателя с тем, кто потом нажмет на курок… Зато в ночь перед последним рассветом на Набокова найдет просветленье, и он напишет свой прощальный сюжет. В нем блудливый «Светлокожий вдовец» напоследок признает, что каждый литератор в ответе за то, что выводит перо…».

Сразу после предания гласности этого текста, из Министерства образования был распространен рекомендательный документ. Решающую роль здесь сыграло предисловие книги, в котором доктор философии из США (!) охарактеризовал главного героя Гумберта как «задыхающегося от похоти маньяка». А потому предлагалось решительно пересмотреть прежнее отношению к прозе Набокова, а «Лолиту», по возможности, даже в вузах больше не вспоминать. Перефразируя известную всем цитату, дело предлагалось решить известным путем: есть порок – есть проблема, нет порока – проблемы нет… Правда, поначалу взволновались столичные книжники и фарисеи, но успокоились быстро: поднадоевший было скандальный роман после педагогических склок и исключения из вузовской программы, в магазинах снова пошел «на ура»…

А в сетях поднялся спор о прототипах нашумевшего в очередной раз романа. Одни стояли на том, что «клинический случай болезненного влечения к несовершеннолетним», описан британским врачом Х. Эллисом; другие, что в основе сюжета – похищение пятидесятилетним мужчиной некой юной американки; третьи утверждали, что Набоков интерпретировал отношения между 35-летним Чарли Чаплиным и его будущей супругой 15-летней Литой Грей. Однако многие сходились на том, что писатель попросту воспроизвел и приукрасил близкий его порочной натуре эпизод собственной жизни, за который крестьяне и собирались отвести своего бывшего барина в ближайший овраг…

Таким образом, наша столичная школа оказалась в эпицентре ветреных литературных страстей и особого внимания педагогической сферы. Сюда зачастили чиновники, вездесущие культуртрегеры, рыцари пера и клавиатуры, на все лады прославляющие эксперимент и пытавшиеся заодно разузнать, кто стоит за скандальными текстами.

Между тем Сергей Михайлович обрел душевное равновесие и даже уверенность в завтрашнем дне. Поговаривали, что эксперимент понравился в министерстве, и что директора возьмут скоро наверх. И Николай Николаевич тоже ходил в победителях, тем более, что бывшие враги сняли осаду и дали понять, что не держат на учителя зла. Однажды педагог встретился с директором в коридоре, они расшаркались друг перед другом, и Сергей Михайлович пригласил зайти после занятий к нему в кабинет.