Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

Между тем, как всякий хронический алкоголик, Есенин клялся: «Не такой уж горький я пропойца, чтоб тебя не видя умереть…» И самый важный для нашего исторического процесса вывод состоит именно в том, что становление Есенина как поэта проходит параллельно с падением его нравственных устоев, разложением его национального мировоззрения и опустошением русской души.

Наши эксперты также взяли на зуб несколько типичных и примечательных есенинских фраз. Вот, например, самая подходящая для процесса: «…И молиться не учи меня, не надо: к старому возврата больше нет…» Хорош образец для русского человека! Тут каждому ясно, что такая песня не крестьянскому поэту под стать, а какому-нибудь красносотенцу в чекистской кожанке. И потому наш загульный поэт встает в один ряд с Троцким и Блюмкиным – местечковым доморощенным атеистом, бандитом и татью, с которым Есенин дружбу водил.

Но что же прежде всего воспевает Серега-поэт? Разгульную и бесшабашную жизнь, ветреные случайные связи, доступных столичных гражданок и покладистых девушек из сельской среды. Даже родная природа – стога, поля, березки и небо – для него, получается, только лишь фон для низких страстей, которые превалируют в рифмах поэта. Наши литературные криминалисты с трудом выбрали для протокола несколько приличных фраз еще раннего стихотворца: «Сядем в копну свежую под соседний стог… Зацелую допьяна, изомну как цвет, пьяному от радости пересуду нет… Унесу я пьяную до утра в кусты…» Итак, налицо характерные черты молодого поэта: ветреность, аморальность, отсутствие представлений об элементарной половой гигиене… А взрослый пиит уже законченный пропойца, развратник, пошляк. Вот навскидку пара самых известных рефренов и строк: «Многим ты садилась на колени…», «Мне бы лучше вон ту, сисястую, она глупей…», «Пей со мною, старая сука, пей со мной…»

Примечательно, что особую часть его сочинений невозможно читать принародно, а если приводить их с купюрами, то от каждой строчки останутся только точки. Известно, что Пушкин также немалый был баловник, но ас русской поэзии таких куртуазных шалостей себе не позволял. Среда, как известно, формирует сознание. Что в есенинском подсознании? Здесь даже не надо гадать, достаточно повторить строку «хулигана, бившего по кабакам и притонам посуду»:

 
«Я и сам себя надеждой тешу, что душою чист,
но и я кого-нибудь зарежу под осенний свист…»
 

Только в конце жизни на Есенина находит иногда просветление. Словно очнувшись на время от революционного угара, он снова пишет потрясающие стихи: «Письмо матери» (1924), «Отговорила роща золотая» (1924), «Над окошком месяц» (1925), «Клен ты мой опавший» (1925), которые возвели ему пьедестал. Нет спору, стихи хороши, но где же природная скромность, где бесценные свойства, за которые, в первую очередь, потомки и должны великих своих соплеменников почитать? «Снимите меня с Сашей, мы друзья», – вот ключ к есенинской драме. Человек страшно охочий до славы к ней стремился, споткнулся, упал и разбился, преждевременно закончив свой путь…

Кстати, наш «крестьянский поэт» как-то, может спьяну, проговорился: «Кто сказал, что мой отец был крестьянин? У него по Волге ходили два парохода»… А может, был он не так уж и пьян, а просто выговаривал самое сокровенное, что давно лежало на сердце, но оставалось тайной для остальных? Происхождение Есенина, в самом деле, для многих осталось загадкой. Биографы до сих пор разбираются в событиях, датах и именах сельчан Константинова и подозревают, что заезжий купец-молодец с пароходами вовсе не пьяная есенинская бравада…

Есенин страстно мечтал, чтобы его почитали: «Буду богатым – пусть кланяются». И надо уважить последнее слово поэта: мы поставим его монумент в азиатскую яму и накроем сверху стеклом, – пусть все ходят, смотрят и кланяются. Наш любимый поэт заслужил свой мавзолей…»

Последний текст наделал шуму больше, чем все остальные. Сначала на нем рассорились сами ученики, а следом и педагоги. Сочинение затребовали в Управление образования, в столичную мэрию, а затем и в министерство. Оказалось, где-то решили поставить поэту большой монумент, смету составили, деньги растратили, а тут как раз и занялся спор, который скоро вылез наружу. В итоге назревал настоящий скандал, пошли пересуды, звонки и подметные письма по всем адресам. В старые добрые времена хватило бы одного звонка из ЦК, и все бы сразу утихло, а теперь нет – извольте терпеть…

«Мы за Сережку Есенина сожжем к …матери вашу экспериментальную школу!.. – кричал неизвестный по телефону – а тебе, порхатый, яйца отрежем, чтобы остальным неповадно было порочить святые для нас имена!»…

И напрасно Николай Николаевич пытался убедить своего визави, что он тоже русский, что сам также из-под Рязани, а сочинение, которое представил его ученик – безвестного автора и может, даже спущено сверху, чтобы будировать национальный вопрос. Потом несчастный учитель литературы всю неделю уходил их школы через вентиляционную шахту, всерьез опасаясь за здоровье, наследство и честь… Педагог уже был не рад, что влез в это дело, не знал что предпринять, но директор сказал, что надо держаться: ему звонил старший Сокольский и уведомил, что вопрос взят президентским советником под личный контроль…

Наконец, коллеги решили, что лучший способ затушить эти страсти – выбрать фигуру противоположной стихии: огонь тушат водой… И следующим после поэта был вызван на плаху сатирик с подозрительным именем, которого и при жизни отечественные мастера художественного письма пробирали не раз. И снова в назначенный день Николай Николаевич, как генеральный прокурор от литературы, внимал знакомому по манере язвительному письму.

М. Зощенко.
Святой отец советской сатиры

«Серьезное разрушается смехом,

а смех – серьезным»

Цицерон

«С одними мы разбираемся обстоятельно, судим их строго и долго, а с другими даже не стоит время терять, если гражданин уже сам себя осудил, приговорил и понес наказание. Например, товарища Н. Эрдмана угораздило написать «Самоубийцу» – пьесу, поставленную в наши перестроечные времена в столичном Театре Сатиры. Примечательно, что фабула замешана на самоубийстве поэта, вызвавшем волнение в столичной мещанской среде и, в свете получивших широкую огласку последних исторических изысканий, ни у кого не возникает сомнений, что за бесхитростной тканью сюжета просвечивает хорошо знакомая затейнику Эрдману есенинская судьба. А поскольку последнего мы уже осудили, самое время взяться теперь за его казенных друзей.

Все действие этой вымученной, нудной и пошленькой пьески, названной одним плутоватым культуртрегером «золотым фондом нации», разворачивается в пространстве меж нужником и семейной кроватью, а в самом конце на сцену является задуренный поп. Кажется, Эрдман также пострадал потом от «сталинского террора», но, получается, юродствуя, наш доблестный советский сатирик, сам накликал злодейку-судьбу. Мораль: не суетись под клиентом, даже если это парень с Лубянки, и не похабь национальную веру, культуру и быт.

Между тем, подобно Эрдману, масса других сатириков-юмористов также сделала излюбленной целью русскую национальную жизнь. А потому попов не лягал только ленивый, здесь места не хватит на пересчёт. Не удержался от соблазна добиться расположения власти и такой, по всем приметам даровитый прозаик, как сын художника, Георгиевский кавалер, красноармеец, сотрудник уголовного розыска, а также заслуженный борец с мещанством, пошлостью и прочими «пережитками капитализма» – Михаил Зощенко. Понимал ли популярный сатирик, что он творит, куда ведет свое стадо, как отразится на гонимом духовенстве его остракизм? По всему выходит, что замечательно сознавал, однако, усердствовал в своем лихоимстве, поставив свой фельетонный талант на конвейер для подмоги властям. Вот подтверждение – одно из его ранних произведений под названием «Рыбная самка» начинается так:

«Неправильный это стыд – стесняться поповского одеяния, а на улице все же будто и неловкость какая и в груди стеснение. Конечно, за три года очень ошельмовали попов. За три-то года, можно сказать, до того довели, что иные, и сан сняли и от Бога всенародно отреклись. Вот до чего довели.

А сколь великие притеснения поп Триодин претерпел, так и перечесть трудно. И не только от власти государственной, но и от матушки претерпел. Но сана не сложил и от Бога не отрекся, напротив, душой даже гордился – гонение, дескать, на пастырей»…

Таким образом, в «Рассказе отца дьякона Василия» автор с самого начала на должной идеологической высоте: знает проблему и с подобающим случаю мягким юмористическим пиететом препарирует образ попа, который не сломился под атеистической властью. Однако дальнейшее повествование, по своей сути, – подлейшее глумление над православным священником, который «при малом росте – до плечика матушке – совершенно рыжая наружность» терпит дома свою развратную попадью. Ну, кто возьмется оспорить талант сатирика Зощенко, вставшего в добровольный дозор с чекистами двадцатых годов, если вникнет в следующий хитрый пассаж?..

«А попу какое утешение в жизни, если поколеблены семейные устои?

Попу утешение – в преферансик, помалу, по нецерковным праздникам, а перед преферансиком – словесная беседа о государственных и даже европейских вопросах и о невозможности погибели христианской эпохи.

Чувствовал поп большую сладость в словах. И как это всегда выходит замечательно. Сначала о незначительном, скажем, хлеб в цене приподнялся – житьишко неважное, значит. А житьишко неважное, какая тому причина. Слово за слово – играет попова мысль: государственная политика, советская власть, поколеблены жизненные устои.

А как сказано такое слово: советская… так и пошло, и пошло. Старые счеты у попа с советскими. Очень уж много обид и притеснений. Было такое дело, что пришли раз к нему ночью, за бороденку схватили и шпалером угрожали.

– Рассказывай, – говорят, – есть ли мощи какие в церкви, народу, дескать, нужно удостовериться в обмане.

И какие святые мощи могут быть в церкви, если наибеднейшая церковка во всем Бугрянском уезде?»…

Стоит ли здесь говорить, что такой изобретательный литературный сюжет действовал на публику убедительней постановления Совнаркома. А для людей в кожанках, с наганами на боку, такой растиражированный фельетон, что ордер на арест контрреволюционного элемента, которого даже не обязательно вести до участка – можно шлепнуть возле ближайшей канавы… Но, быть может, товарищ писатель все же ошибся, и просто его в горячем желании оказаться власти полезным чуть занесло? Может, он даже представить не мог всех возможных последствий?! Однако окончание забавного рассказа о попе-рогоносце, заставшем при плотских забавах жену, избавляет читателей от всяких иллюзий:

«Эх! И каково грустно плачут колокола, и какова грустная человеческая жизнь. Вот так бы попу лежать на земле неживым предметом, либо такое сделать геройское, что казнь примешь и спасешь человечество.

Встал поп и тяжкими стопами пошел в церковь. К полудню, отслужив обедню, поп, по обычаю, слово держал.

– Граждане, – сказал, – и прихожане, и любимая паства. Поколебались и рухнули семейные устои. Потух огонь в семейном очаге. Свершилось. И, глядя на это, не могу примириться и признать государственную власть…

Вечером пришли к попу молодчики, развернули его утварь и имущество и увели попа».

Вот такой, получается, инструктаж вышел из-под пера талантливого сатирика Зощенко в самом начале приснопамятных двадцатых годов, когда другой «журналист», вождь мирового пролетариата Ленин-Ульянов призывал «усилить быстроту и силу… репрессий» и к «новой жестокости кар» против сомнительных элементов… И результат таких объединенных литературных усилий теперь всем известен: на плаху пошли сотни тысяч попов. Ну кто, в самом деле, оспорит теперь убийственную силу сатиры и помощь родемой партии и правительству, оказанную заслуженными мастерами сатирического ремесла?..

Заметим, что русский православный священник оказался для Зощенко не проходной персонаж: в другом произведении тех же двадцатых годов – «Рассказе про попа» – сатирик снова бьет в прежнюю цель. Он описывает священника, который с величайшим умиротворением и даже восторгом думал о рыбной ловле, физиологии, об органической химии, но не мог думать… о Боге. И остатки былой его веры неожиданно сокрушает приезжая учительница – выпадом вздорным, но, видимо, для автора убедительным: «Пойдем, – говорит, – поп, в церковь, я плюну в царские врата»… От возросших сомнений поп – в ожидании карающего ответного чуда – затосковал, а как увидел ночью «знамение» – воров в своем храме – так и остриг свою бороду. «И стал с тех пор жить по-мужицки». Значит, без Бога… Вот такая, совсем бесхитростная, как ленинская «Правда» мораль!..

Кстати, такую органическую неприязнь выказывает знаменитый «серапионец» ко всем отжившим сословиям. Его фраза «Подпоручик ничего себе, но – сволочь», ставшая скоро в Советах крылатой, – самое характерное подтвержденье тому. В его скороспешных сюжетах мелькает также опозоренный циркачкой отставной боевой генерал («Веселая жизнь») и шибко гордый представитель из «бывших», игравший раньше в шашки с самим императором, а теперь ползающий перед народом в грязи и питающийся подаянием («Последний барин»). Не забыт сатириком и бывший сенатор – теперь смешной и жалкий старик, прячущийся от представителей новой власти в занюханной деревеньке, в грязной избенке, у незаконнорожденного сына («Сенатор»). В этом позорном ряду и скромный трусоватый учитель с характерной фамилией («Бедный Трупиков»), плачущий от унижений и обид возле школьной доски. Вот примечательная концовка: «Нынче таких учителей, как мой бедный Трупиков, конечно, нету. Но были. Они были в 18 году, в переходное время»… По Зощенко получается, что весь этот мерзостный человеческий материал – чиновники, военные, священники и учителя – родом из гнилого царского строя и по справедливости пролетарской революцией был списан в расход…

После этого остается лишь удивляться, отчего же «молодчики» не наведались позже к самому сатирику Зощенко, как это случилось с его товарищем по литературному цеху весельчаком Николаем Эрдманом? Или дело, может быть, в том, что товарищей комиссаров наш сатирик не задевает, а, при случае, даже выделяет особым почтеньем. Вот ничтожный персонаж конторщик Винивитькин, перегоняет на улице комиссара, который увел из-под его носа дворяночку Надю: «До свиданья, товарищ комиссар, – сказал. И пошел, руками размахивая»… («Метафизика»).

И получается, что «воспитанный в интеллигентной дворянской семье» сатирик Зощенко сумел всем угодить – комиссарам, капризным издателям, критикам, читательской массе своих современников и даже неблагодарным потомкам, которые до сих пор превозносят его. Причем, «власть имущим» – тем, кто поощрял его тиражи, кто посылал к попам «молодцов», по душе пришлась идея нашего комедианта о том, что не революция причина невзгод всякого пропащего люда, но гнилое человеческое нутро… Эту оригинальную мысль Зощенко лелеял с особой охотой, и силой его таланта на второй план отходили досадные итоги революционных побед – миллионы убитых, искалеченных, умерших от голода, ран и болезней…

Любопытно, что уже в устоявшееся мирное время наш сатирик взялся за главное дело всей его жизни – «Голубую книгу», которую «сердечно любящий» автор посвятил «Дорогому Алексею Максимовичу» Горькому – своему, так сказать, ангелу-хранителю, наставнику и литературному опекуну. При обстоятельном рассмотрении эта книга – выполненный с необычайным усердием типичный социальный заказ. Местами рвение автора угодить советским властям, выгодно оттенить преимущества новой жизни здесь просто бьет через край. Правда, даже подцензурные критики тогда отмечали, что Зощенко проявил невежество в обращении с материалом, но кто теперь помнит о том, и кто теперь знает тех порицателей?! Другое дело – наш угодивший «в струю» бичеватель всех пережитков и обличитель общественных язв. В конце концов, в суммарном итоге, на другой чаше весов более тысячи его рассказов и фельетонов, около полутора сотни прижизненных книг.

Итак, напав на золотую литературную жилу, сатирик начал энергично разрабатывать породу вокруг: его дарования стали простираться на прочие жанры. И даже самую почетную – Ленинскую тематику – Зощенко также благоразумно не пропустил: несколько поколений людей постигали заповеди советской морали по новой «библии» для детишек, выписанной его набитой рукой. Вот концовка милой истории о правдивом мальчике Вове, разбившем у тетки графин, скрывшем содеянное и измучившимся этим страшным проступком:

«Целуя и закрывая одеялом своего маленького сына, мать подумала:

– Какой он удивительный ребенок: он два месяца помнил об этой истории и два месяца огорчался, что он случайно сказал неправду. Но теперь, когда он признался, ему стало легко, и вот он даже с улыбкой заснул. На другой день мама написала тете Ане письмо. И вскоре тетя Аня ответила, что она вовсе не сердится на милого племянника и снова ждет его к себе в гости».

Проникновение в суть этой педагогической были рождает вопрос: то ли позже заматеревший Володя начисто лишился совести и прочих воспетых литератором Зощенко свойств, то ли история появилась на свет исключительно благодаря фантазии генерального сатирика советской эпохи… И тогда получается, что немолодой, умудренный жизненным опытом, иронично взирающий на окружающий мир советский зоил, с каким-то детским упрямством сказывает одураченной пастве сказки о белом бычке… И вот в подтверждение еще один примечательный сюжет ленинианы, созданной писателем Зощенко – о смелости мальчика Вовы.

«СЕРЕНЬКИЙ КОЗЛИК

Когда Ленин был маленький, он почти ничего не боялся.

Он смело входил в темную комнату. Не плакал, когда рассказывали страшные сказки. И вообще он почти никогда не плакал.

А его младший брат Митя тоже был очень хороший и добрый мальчик. Но только он был очень уж жалостливый.

Кто-нибудь запоет грустную песню, и Митя в три ручья плачет.

Особенно он горько плакал, когда дети пели <Козлика>. Многие дети знают эту песенку:

 
Жил-был у бабушки серенький козлик,
Вот как, вот как, серенький козлик.
Бабушка козлика очень любила, очень любила.
Вздумалось козлику в лес погуляти, в лес погуляти.
Напали на козлика серые волки, серые волки.
Оставили бабушке рожки да ножки, рожки да ножки…»
 

Сказочка и песенка, казалось бы, знакомы каждому с детства, и потому сюжет мало кого может увлечь. Но талант настоящего мастера, как известно, проявляется и в пустяках, и Михал Михалыч, поведав о настойчивости мальчика Вовы, самым замечательным образом устыдившего своего слезливого младшего брата, гениально сворачивает избитый фольклорный сюжет в нужную педагогическую колею

«…Дети снова запели эту песенку. И Митя храбро спел ее до конца. И только одна слезинка потекла у него по щеке, когда дети заканчивали песенку:

– Оставили бабушке рожки да ножки. Маленький Володя поцеловал своего младшего братишку и сказал ему: – Вот теперь молодец!»

Сейчас, по прошествии лет, когда наши соотечественники знают о Ленине не меньше, чем просвещенные очевидцы славных ленинских дел, рассказы о том, как «…Ленин перехитрил жандармов», «…купил одному мальчику игрушку», а также «Ленин и часовой», «Покушение на Ленина», «О том, как Ленину подарили рыбу», «Ленин и печник», «Охота» – попросту невозможно без смеха читать: столько возникает занимательных ассоциаций. Вот что значит настоящий сатирик: Зощенко словно писал на века…

Выходит, совершенно справедливо и закономерно, что этого писателя-моралиста снова перечитывают и опять издают: он, словно хитрая щука, прятался от своих современников в глубине. Кстати, в предисловии одного из последних переизданий, некий восторженный критик пишет, что «максималист по своей природе, Зощенко беззаветно верил в воспитующее слово литературы». Заметим, что в своей «Голубой книге», вошедший в образ ленинского пропагандиста сатирик, даже выписал своего рода моральный кодекс строителя коммунизма: надо жить так, чтобы «всяких жуликов и подлецов, которые своими коварными действиями тормозят плавный ход нашей жизни», «вывести на чистую воду» и т. д. и т. п.

А между тем доля всяких жуликов, проходимцев и подлецов в нашем Отечестве неукротимо растет пропорционально литературным передачам и выпущенным тиражам, и снова подходит к критической массе. И все это навевает казуистические мысли о том, что, быть может, налицо неумолимый взаимный процесс, когда некая литература парализует в человечестве самые лучшие свойства…

Успех Зощенко, как представляется, объясняется тем, что он следовал наставлению мудреца Эпиктета: «Непобедимым можешь ты стать, если не вступишь в бой, в котором победа зависит не от тебя…». В самом деле, наш хитроумный сатирик, имея репутацию отчаянного борца с пережитками, в настоящий бой никогда не вступал, словно сознавая, что человеческие недостатки – на деле вовсе не враги и даже не изъяны натуры, а ее обязательные черты…

Но как говорится, попав в непогоду трудно остаться сухим: пишут, что его безобидная по нынешним временам, но пространная журнальная публикация «Перед восходом солнца» вызвала «шквал критической брани и печатание было прервано». Над удачливым пересмешником стали сгущаться темные тучи, хотя Зощенко знал, как наладить погоду в литературной среде. За заступничеством он обращается к главному рецензенту страны – самому товарищу Сталину – для высочайшего ознакомления со своей книгой или «распоряжения проверить ее более обстоятельно, чем это сделано критиками». Кто-то заметит, что «подлость против подлецов – негодное средство», но мы здесь сатирика не станем судить: двадцатые годы в нашей стране походили на смутное время покорения Дикого Запада и, чтобы остаться в живых, надо было первым выхватить кольт…

Однако враги Михаила Зощенко не унялись, а в 1946, после выхода знаменитого постановления ЦК ВКП (б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» А. Жданов в своем докладе неожиданно вспомнил о книге Зощенко, назвав ее «омерзительной вещью». Сатирику также припомнили невинный детский рассказ «Приключения обезьяны» (1945), в котором был «усмотрен намек на то, что в советской стране обезьяны живут лучше, чем люди». В результате из Союза писателей он был исключен. Но «Серенький козлик» и другие сказки про доброго мальчика Вову писателя сберегли: без них от него остались бы рожки да ножки…

Пишут, что печальным следствием этой кампании стало обострение душевной болезни. Признаки такого расстройства здоровья ныне трудно оспорить, но, в конце концов, знаменитый сатирик, обласканный «корифеем пролетарской литературы» М. Горьким, «певцом революции» В. Маяковским и даже награжденный «всесоюзным старостой» М. Калининым, отделался легким испугом и благополучно миновал приснопамятные времена. В конце концов, он был восстановлен в писательском союзе и почил, хоть и не в Бозе, но вполне естественной смертью, и посмертно остался при тиражах. В результате Михаил Зощенко с собратьями по ремеслу оставили с носом самого Цицерона, который предостерегал шкодливое человечество быть умеренным в шутках. Не верите – посчитайте по тиражам, кому внимает доныне потомство и завидуют собратья по ремеслу…

Не хватит времени, чтобы помянуть здесь всех наших сатириков и перечислить юмористические журналы, выходившие в Питере и Москве накануне «Великого Октября»: всех этих «Ежей», «Пчел», «Комаров», «Стрекоз» и прочую летучую и ползучую гнусь. Примечательно также, что уже в устоявшиеся времена на смену им встал «Крокодил», причем, никто на протяжении почти полувека не обратил внимания, что эта рептилия самым замечательным образом характеризует суть советской сатиры:

 
«Ах, Россия, гордость мира, ты читающая вся!
Отчего ж твоя сатира пресмыкающееся?»…
 

Эти забойные строки о «Крокодиле» написал еще в восьмидесятых годах провинциальный русский поэт Олег Молотков, за что был пожизненно лишен слова в центральной печати, а заодно на каналах ТВ. Правда, из партийных рядов его не исключили, а книги его не сожгли, но только лишь потому, что партбилетом он не разжился, а его книгу в оные времена так и не решились издать…

Однако что же нам делать с Зощенко, Эрдманом и прочим сатирическим братством советской поры? Сейчас этих весельчаков выставляют невинными жертвами партийных страстей и суровой эпохи, хотя их дела у всех на виду – в книжных магазинах, в подшивках библиотек, они прессуют архивы. И каждый может посмотреть эту продукцию и убедиться, что товарец с душком и гнильцой.

Теперь ни для кого не секрет, что когда пожар революции все-таки вспыхнул, литературная братия охотно подбрасывала дровишек в костер. Это компрометирующее обстоятельство сейчас пытаются затемнить, поскольку, как ни крути, оно подтверждает, что роль духовного поводыря и просветителя писательской братии не всегда по плечу. Еще в доисторические времена Ахикар Премудрый демонстрировал превосходство мысли над всесильным властителем, фараоном, а премудрые пескари от литературы в начале минувшего века, толкаясь и бранясь меж собой, кинулись в услужение новым властям. И все уцелевшие пересмешники, мастера «веселого жанра», сатирики и юмористы, не успевшие уйти за кордон, бежали тогда впереди…»

Странно, но за Михал Михалыча Зощенко, в самом деле, почти никто не вступился. Может, современные классики не могли простить коллеге его дарований, успеха и тиражей? Заступничество самого товарища Сталина также, видимо, рождало не лучшие чувства. В общем, последнее действо легко сошло с рук нашей школе, директор приободрился, а главный виновник – Николай Николаевич – снова ходил с высоко поднятой головой. Как тут из министерского аппарата неожиданно позвонили и сами указали следующую фигуру: предлагали вызвать на плаху вождя. И вместо сочинения наметили диспут: пусть говорят, если уж сам президент как-то неслучайно проговорился…

Разумеется, в экспериментальной школе протестовать не посмели, директор только попросил дать время на подготовку, как-никак его заведение окажется в фокусе страстей целой страны. Но педагог поначалу заволновался: в самом деле, причем здесь Ленин, который не имеет отношения к литературе… А директор тоже потом растревожился, хотя повод у него был другой:

– А знаете, уважаемый Николай Николаевич, куда нас ведут, как баранов? Похоже, общество готовят к выносу тела вождя…

– Вы думаете этот процесс инициирован с самого «верха»? – Школьный учитель сам не знал как реагировать на эту догадку: получалось, они в двух шагах от славы, признанья, но оступись – будут по самые уши в дерьме…

На всякий случай они объявили диспут открытым, устроили его в актовом зале, чтобы могли поместиться оппоненты всех положений, регалий и возрастов. И вправду народу подтянулось немало: впереди сидели почтенные ветераны, пришли из писательского союза, одних журналистов собралась целая свора, так что ученики жались по приставным местам, стенам, углам. Причем назначенный главный докладчик, внук видного журналиста, секретаря какого-то творческого союза и советника важных персон, затянул выступление на целый урок, так что оппонентам не досталось тогда ни минуты. Кстати его ушлый и нахрапистый дед сидел в первом ряду и, как когда-то на партсобраниях, отбивал от одобренья ладоши и кричал «Так его, так, вали, негодяя, круши…»

А двух ветеранов-фронтовиков после этого странного диспута увезли на скорой санитарной машине. И коммунисты грозились выставить возле школы пикет. А потом на всех этажах мусолили текст еще две недели. Затем в одной из самых тиражных газет его опубликовали в духе времени – то есть, почти без купюр. Редактор проговорился, что ему звонили из Правительства и Госдумы первые лица и наказали не сокращать ни строки…