Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

В. Ленин.
«Самый человечный» погромщик

«Злой человек – земли недолгий гость:

Его сжигает собственная злость…»

Юсуф хас-Хаджиб

«Китайский мудрец Чжуан-Цзы, живший в IV—III веке до новой эры, быть может, одним из первых заметил, что слова всегда умаляют суть: «Ловушка нужна для ловли зайцев. Поймав зайцев, забывают про ловушку. Слова нужны, чтобы поймать мысль: когда мысль поймана, про слова забывают. Как бы мне найти человека, забывшего про слова – и поговорить с ним»…

Мудрый китаец мечтал о собеседнике, с которым можно было бы помолчать, но ему не повезло: он не дотянул до рождения «в маленьком и тихом городе Симбирске» Владимира Ульянова, российского красного мудреца. А между тем, он знал не хуже китайца об удивительных свойствах слов и понятий, а потому мог вытворять с ними все что хотел, и даже вовсе без них обходиться. Так, например, когда решалась участь царской семьи, наш мудрец просто вышел из кабинета, быть может, приспичило, а может, по каким-то еще более важным делам. Слова были ему не нужны, поскольку рядом был другой надежный мудрец и подельник – Лев Троцкий. И ленинскому попутчику товарищу Сталину слова тоже были в обузу и по этой причине он установил с Ильичом в Горках астральную связь. Этих вождей давно нет, но борьба со словом по-прежнему в самом разгаре: народ помнит заветы мудрого Ильича.

Итак, следующим в нашем списке – самый главный российский писатель Ленин-Ульянов. Записные адвокаты, невзирая на результаты, до сих пор выставляют его национальным гением и вождем. А противники – опасным эскулапом-рецидивистом, вторгнувшимся в запретные пределы национального самосознания, совершившим надругательство над философией, литературой и массой других дисциплин. Таким образом, нашему софисту вменяют деяния, которые подпадают под целый ряд гражданских и уголовных статей, но к транспортировке в зал суда он не допущен: пусть бездыханно лежит в своей одиночной камере-мавзолее – он это по совокупности всех своих дел заслужил.

Представители обвинения убеждены, что все ленинские мысли, намерения и поступки известны: от забугорных призывов, брошюр и первых декретов до убийства царской семьи; от позора Брестского мира до искоренения, как вредного класса, белогвардейцев, казаков, кулаков и попов. Обвиняемому также вменяют связи с мошенниками Парвусом и Ганецким, немецкие деньги и самые лихие для отечества времена, когда полы «чрезвычаек» и тужурки чекистов в Питере, Москве и Одессе были пропитаны кровью врагов. Свидетельствуют, что при «основателе нашего государства» в голодных степях Бузулука росли горы человеческих трупов, точнее, обтянутых кожей костей. Как «с Лениным в башке и наганом в руке» носились по стране хозяева новой России, выбивая из нее русский имперский дух. Ревтрибуналы, «голодомор», концентрационные лагеря – это самые первые достижения «Октября». Быть может, кто-то по наивности спросит, почему мы судим товарища Ленина, который на деле никакой ни литератор? Однако каждый взмах его лихого пера взят «Совписом» на строжайший учет, и куда деть полсотни томов, многократно изданных стотысячными тиражами, на которые извели половину сибирской тайги?!

Генеалогия «красного Сократа» оставалась долгое время загадкой, за которую даже пострадали докучливые архивисты советских времен. В конце концов, эта тема самым скандальным образом вышла на страницы зарубежных и постсоветских изданий, причем за русское происхождение Ленина поручился, так называемый, «посланец вождя» Николай Вольский-Самсонов-Юрьевский-Валентинов, сам человек мутных кровей, которого, по его собственному признанию, после горячего философского спора Ильич послал «откровенно и напрямик»… Но, как говорили древние мудрецы, «поручись – и пострадаешь»: на другой стороне оказались не менее компетентные литераторы и историки, вхожие в архивные закрома – Д. Шуб и М. Штейн (с опорой на С. Гинзбурга, А. Кагана), и даже сама, воспетая Есениным, М. Шагинян.

В результате их совместных усилий, настоящее происхождение первого советского самодержца теперь общеизвестно: Ульянов – по батюшке, по матери – Бланк, Ленин – по революционному псевдониму. А если исследовать его генеалогию глубже, то получается, в этой триединой сущности не было даже ложки славянской крови, что отчасти многое проясняет. В самом деле, отец нашего подсудимого – Илья Ульянов – действительный статский советник, директор народных училищ Симбирской губернии, где, кстати, получил образование и другой отпрыск семьи педагогов – господин Ф. Керенский, печально известный революционный калиф. И выходит, что тихий заштатный Симбирск – настоящий источник заразы, который только по недосмотру не поставили на карантин!..

Итак, дед Ленина по отцовской линии – астраханский мещанин, портной Ульянин, как и бабка, – из старого калмыцкого рода. А мать – Мария Бланк – дочь выкреста из местечковых евреев Александра (Израиля) Бланка, вступившего в брак с Анной Гросшопф, дамой шведских корней. Любопытно, что одесский фельдшер Александр (Израиль) Бланк был многогранной натурой – медик-хирург и акушер, он умудрился стать статским советником. Кстати, по данным российских архивов, он также оказался склонен к литературе, поскольку был «автор многих доносов на своих соплеменников»…

Специалисты считают, что интересной личностью был и прадед вождя: крещеный еврей Давид Бланк тоже оказался своего рода писатель – автор записок «о мерах побуждения евреев к переходу из иудейской веры в Христианскую», предоставленных (12 октября 1846 года) «министром внутренних дел Львом Перовским самому императору Николаю I». Вот вкратце суть прадедовских предложений, в категоричности постановки которых уже ощущается знакомый нам ленинский стиль: «…запретить Евреям ежедневную молитву о пришествии Мессии и повелеть молиться за Государя Императора и весь августейший дом его. Запретить Евреям продавать христианам те съестные припасы, которые не могут быть употреблены самими Евреями в пищу, как, например, квашеный хлеб во время пасхи и задние части битой скотины, запретить также христианам работать для евреев в субботние дни, когда сии последние, по закону своему, работать не могут»…

Однако ценное предложение ленинского прадеда Давида Бланка на благородного императора Николая I должного действия не возымело, хотя на представлении главы МВД имеется резолюция: «Высочайше повелено препроводить в Комитет о еврейских делах. 26 октября 1846 г. в Царском селе». Комментарии здесь, как говорится, излишни.

Как и нелепо надеяться, что проделки предприимчивых предков остались неизвестны в семье, в том числе для любознательных гимназистов Александра и его младшего брата Володи. Можно также предположить, что пренебрежение царя к усердию услужливых Бланков залегло глубокой обидой в семье. Итак, быть может, «Николай-палочник» этого рвения должным образом не оценил, а бывшие единоверцы стукача и отступника не простили: для них он становился хуже последнего гоя. Таким образом, здесь налицо сильный мотив – против всех самодержавных царей и религий…

Вместе с тем здесь с полным правом можно допустить и другое: лояльность услужливых Бланков все же была властью по достоинству оценена. И, быть может, именно в этой верховной протекции кроется причина неожиданной карьеры действительного статского советника Ильи Ульянова, с легкостью получившего высокую для провинции должность и чин? Между тем внятной информации о родителях Ленина подозрительно мало, поскольку сие направление мысли для подсоветских ученых не обещало ни почестей, ни скорых научных побед.

Зато местами прорываются сведения, что атмосфера в семье Ульяновых была, вопреки сказочкам Зощенко, далеко не лубочной. Пытливые исследователи утверждают, что мальчики не любили друг друга и часто ссорились, а также вроде в чисто познавательных целях, мучили кошек и заодно изводили сестер. Еще больше не любили они своих сверстников и симбирскую патриархальную тишь.

С укоренившейся ненавистью к исторической власти уехал в столицу Александр, то есть, старшой. Когда петербуржские жандармы подловили бомбиста, мать, не без помощи влиятельных лиц, добралась до самых высоких дверей, но как известно, напрасно. Унижение отказом царя она снести не смогла: дома металась, твердила, что кожей затылка ощущает как ненавидит Россию и весь романовский род. Если верить классике советской поры, рано заматеревший Володя тогда произнес: «Мы пойдем другим путем». Подразумевалось «… мы все равно их будем «мочить…».

Жизнь Ленина по полному праву представляет образец для секуляризованного человека. Даже в самых невыгодных жизненных ситуациях он черпает опыт и находит силы для движенья вперед. Восточная мудрость «чем хуже – тем лучше» самым замечательным образом иллюстрирует главный жизненный принцип будущего вождя. Поражает смелость ленинских шагов и подходов в решении самых сложнейших проблем. Французский посол в России Морис Палеолог, отметивший в Ленине черты Савонаролы, Марата, Бланки и Бакунина одновременно, писал: «Когда его химерам противопоставляют какое-нибудь возражение, взятое из действительности, у него на это есть великолепный ответ: «Тем хуже для действительности»…

Нестандартность ленинского мышления отмечают и друзья, и враги. Даже заносчивый Лев Троцкий признает, что впервые именно им было высказано слово «гений» в отношении Ильича. А знаменитый противник эсер В. Чернов, нещадно критикуя вождя, как «человека с истиной в кармане», не уважавшего чужих убеждений и не ценившего творческого поиска истины, также склоняется перед ним, признавая редкий для политика дар. И потому те, кому повезло родиться в России, имеют полное право узнать, откуда взялся на нашу голову сей «божий» дар?..

Вопрос тем более правомочный, что даже русский мыслитель Н. Бердяев твердит о типически русских народных чертах: «простоте, цельности, грубоватости, нелюбови к прикрасам и к риторике, практичности мысли, склонности к нигилистическому цинизму на моральной основе», которые, вроде, свойственны Ильичу. Перечисляя другие «типичные русские свойства», этот крайне переменчивый и шкодливый философ писал также о хитрости, коварстве, низкой культуре вождя, вместе с тем отмечая, что тот «не был дурным человеком, в нем было и много хорошего» – он, например, был неплохой семьянин, любил чистоту и порядок, и хоть, и «проповедовал жестокую политику, но лично он не был жестоким человеком»… И выходит во всем, что случилось со страной и народом, опять виноваты известный козел отпущения Сталин или Чека… Бердяев между тем еще позабыл, что Ленин в президиуме не ковырялся в носу и не ругался на публике матом, мыл руки перед едой, а также собственноручно обтачивал карандаши, что тоже хорошие свойства. А мы постараемся и дальше никакой важной детали из виду не упускать, поскольку в нашем поле зрения, быть может, гомункул, зародыш будущего идеального человека. И вот первый малоизвестный до сих пор эпизод: еще в молодости будущий российский мессия пробовал себя как помещик, но, в конце концов, запустил все дела, так что пришлось нанять толкового управляющего. Любопытно, что слухи о жизни несчастных крестьян в имениях Ульяновых дошли даже до российских журналов. Однако из подопытной Алакаевки молодой барин уже пишет статью «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни», которая, впрочем, была отвергнута «Русской мыслью», как чистой воды плагиат. Но свои счеты с буржуазной литературой, рецензентами и сельским хозяйством Ульянов, придет время, сведет, а пока первые неудачи лишь подтолкнули его на путь революции. Замечено, что страсть к коренной ломке и перестройке чаще всего испытывают люди, которые сами ничего толком не могут, потому как незнание деталей сложного дела создают иллюзию его простоты…

Таким образом, первый неудачный литературно-критический опыт вывел молодого барина на боевую тропу. А вскоре дело дошло до арестов, обвинений, отсидок, которые, однако, также пошли лишь на пользу вождю. В доме предварительного заключения в Санкт-Петербурге, Ульянов не теряет времени понапрасну – он занимается здесь литературой, тем паче, что ограничений среди пропускаемых книг практически нет. Продукты, даже минеральную воду, он также получает исправно и в срок. Кстати, тюремной одежды Ульянов не носит, так как у него свой гардероб, а принудительных работ никаких; причем его писательство поощряется тюремным начальством, почта приходит без ограничений, свидания с родными и передачи не запрещены. Как полноценное свидетельство состояния дел «в самодержавных застенках» – запрос В. Ульянова к сестре: «Хорошо бы получить стоящую у меня в ящике платяного шкафа овальную коробку с клистирной трубкой». Литература, обильная здоровая пища и верное средство против запоров – необходимые компоненты становления настоящего русского интеллигента и будущего вождя. В результате, после светлого, сухого и чистого «каземата» Ленин окреп и заматерел.

Заметим, что в «Сибирскую Италию» – местность, за замечательный климат, лично выбранную его мамой для ссылки (!) – Ленин отправился не этапом, как остальные, а без конвоя, в пассажирском вагоне и с остановками в городах. Этой привилегии Ульянова-мать добилась, сославшись на слабое здоровье Володи, а между тем, как свидетельствует товарищ по ссылке Глеб Кржижановский: «В этом небольшом компактном теле действительно ключом била жизненная энергия не только духа, но и крепкого, здорового, нормального физически человека».

В Шушенском потомственному дворянину В. Ульянову режим создал все условия для плодотворной работы – на погибель царскому строю и православной стране. Ссыльный живет очень вольготно: в просторном доме, занимается самообразованием и учебой, свободно перемещается по окрестностям – деревням, лугам, полям и лесам. Ему разрешают пригласить в ссылку невесту – Надежду Крупскую (вместе с матерью) и сыграть свадьбу. Работать барина не заставляли, надзора фактически не было никакого, пища отменная и дешевая поразительно – до ерунды. Кстати, корова в тех местах стоила всего пять рублей… На причитающееся ему восьмирублевое пособие (!) ссыльный Ильич имел «чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья»… Причем каждую неделю для него забивали барана, а молока и шанег всегда было вдоволь. На трех господ гнула спину прислуга: мужик и «тринадцатилетняя Паша, худющая, с острыми локтями».

Таким образом, ленинскую ссылку с полным правом следует называть «царской»: о такой обстановке нынешним литераторам, желающим спрятаться от мирской суеты, смога, скверных продуктов, а также каких-нибудь «зеленых», «красных», «желтых» и «голубых» – теперь остается только мечтать. «Теперешняя наша жизнь напоминает „формальную“ дачную жизнь», – пишет Н. Крупская из ссылки, в которой Ильич, по его собственному признанию, растолстел. Молодость ссыльных скрашивала серость шушенских буден: «то, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни бурной страсти», – откровенничает позже в мемуарах жена Ильича. Вдалеке от городской суеты и других товарищей-ссыльных, которых Ленин не без основания сторонился, он смог серьезно заняться нужной литературой. Вот редкие признания Ильича, записанные пронырливым Вольским-Валентиновым и т.д.: «…больше всего я читал статьи, в свое время печатавшиеся в журналах „Современник“, „Отечественные Записки“, „Вестник Европы“. В них было помещено самое интересное и лучшее, что печаталось по общественным и политическим вопросам в предыдущие десятилетия. Моим любимейшим автором был Чернышевский. Всё напечатанное в „Современнике“ я прочитал до последней строки и не один раз. Благодаря Чернышевскому произошло мое первое знакомство с философским материализмом. Он же первый указал мне на роль Гегеля в развитии философской мысли и от него пришло понятие о диалектическом методе, после чего было уже много легче усвоить диалектику Маркса. От доски до доски были прочитаны великолепные очерки Чернышевского об эстетике, искусстве, литературе и выяснилась революционная фигура Белинского. Прочитаны были все статьи Чернышевского о крестьянском вопросе, его примечания к переводу политической экономии Милля и так как Чернышевский хлестал буржуазную экономическую науку, это оказалось хорошей подготовкой, чтобы позднее перейти к Марксу. С особенным интересом и пользой я читал, замечательные по глубине мысли, обзоры иностранной жизни, писавшиеся Чернышевским. Я читал Чернышевского „с карандашиком“ в руках, делая из прочитанного большие выписки и конспекты. Тетрадки, в которые всё это заносилось, у меня потом долго хранились. Энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант – меня покорили. Узнав его адрес, я даже написал ему письмо и весьма огорчился, не получив ответа…»

Между тем начитавшись критический статей Чернышевского, Ленин-охотник стрелял из дробовика всякую живность, а по весне – не ради добычи, но исключительно из спортивного интереса – экономя патроны, ловко забивал веслами зайцев, спасавшихся на подтопленных островах. Верно сказано: «По делам их узнаете…»! Для нашего подсудного Дела ленинские забавы – прямое свидетельство негативного влияния литературы и литераторов как таковых. Что, например, взял из любимого Некрасова Ленин? – «Выдь на Волгу – чей стон раздается?»… А подлые мысли подлеца Потугина из подловатого «Дыма» о том, что Россия ничего не дала мировой цивилизации, что даже лапти и самовар – чужие изобретенья!.. Вот где питательная среда для вырожденцев, которых мы должны распознавать, чтобы своевременно их обезвредить! Здесь стоит принять в расчет мнение самого псевдонима Вольского-Валентинова, считавшего, что «Ленин в Сибири был охвачен «низкопоклонством» перед Западом – раз «с большим удовольствием переводил ехидные речи Потугина»!»

Однако что проку в споре Достоевского с Кантом или с гражданином Тургеневым, который тоже был на поверку чистопородный космополит, – пустая печатная свара. А ведь можно было попросту вместо напрасных споров встретить их по темноте с топором… В самом деле, не было бы Тургенева и Чернышевского с его романом «Что делать?» – не стало бы Ленина, его одноименной работы и всего что случилось потом… Между тем будущий самодержец Советов сделал вывод важный для всех: что литературе и ее спорам, в самом деле, можно противопоставить топор…

Но чтобы не растекаться мыслью по древу, ограничимся очевидным результатом ссылки вождя, дабы показать вину самодержавия в ее скором конце. Именно в Сибири молодой барин Ульянов крепко усвоил, что всем покушавшимся на законную власть, надо приписывать не курортный режим, обильное питание и литературу, а скудную пищу, рудники и кайло, что он и сделал, когда взошел на российский престол. Придет время, Ленин укажет сурово спрашивать с тех стражей порядка, которые дают слабину и потакают врагам: таких нерадивых необходимо «через партию шельмовать и выгонять из членов ревтрибуналов и нарсудей…»

Однако, как известно, нет пророка в своем отечестве. И наш привилегированный ссыльный вослед за другим барином Герценом стал сознавать, что по всем меркам российский пророк должен жить за границей: в ссылке хорошо, а в эмиграции лучше! И вскоре Ленин покидает Россию и отправляется в Женеву, к Плеханову: впереди новые встречи и новая эмигрантская жизнь, которая составляет особое Дело вождя…

Любовно сохраненное для потомства эпистолярное творчество эмигранта позволяет разглядеть его черты сквозь дымовую завесу времен. Письма Ленина дышат любовью к народам и странам, в которые его заносит судьба:

«Глупый народ – чехи и немчура» (Мюнхен, 1900)

«Мы уже несколько дней торчим в этой проклятой Женеве. Гнусная дыра, но ничего не поделаешь» (1908);

«Париж – дыра скверная» (1910)…

Поскольку в целом европейская жизнь оказалась скучнее сибирской, приходится всякими знакомствами ее разнообразить, тем более что рядом немало других эмигрантов:

«Горький разнервничался и раскис» (1910);

«Горький всегда был архибесхарактерным человеком»;

«Бедняга Горький! Как жаль, что он осрамился!»…

И, наконец, строки, свидетельствующие о депрессии самого автора, заждавшегося со своими соратниками каких-нибудь потрясений – революции или, по крайней мере, войны:

«Я не верю, что будет война» (Краков, 1912)…

Тем не менее вскоре мировая война совершенно неожиданно на радость Ильичу разразилась, а потому возникает благородная цель – не дать ей загаснуть и подбросить «дровишек» в костер… И Ленин отчаянно блудит на крови:

«Лозунг мира – это обывательский, поповский лозунг» (17.10.1914)

В самом деле, тогда еще широко известному только в узком кругу Ульянову-Ленину нужна была как воздух война – ведь только на волне недовольств можно было добраться до власти… Получается, что хитромудрый Ульянов крепко усвоил изречение древнего эллина Питтака: «Тщательно учитывай время». И в сей исторический час возникала возможность перейти от убогого эпистолярного творчества, рассчитанного на затхлую среду эмигрантов, на писание «в стол» – к выходу с кистенем своих сочинений на «большую дорогу» разбоя – до безжалостного крушения самодержавного строя, до уничтожения всех кто стоял на пути…

Таким образом, время уже располагало к тому, чтобы подумать о творческом псевдониме. Заметим, что еще в 1901 году, лет за десять до Ленского дела (!), будущий «Революционер №1» обнародует в первом номере «Искры» передовую статью «С чего начать?», еще через год другую – «Что делать?», и вот, наконец, появляется псевдоним, который человечество никогда не забудет. Однако существует некая непостижимая, но прочная ментальная связь между Ленскими жертвами, вызванными провокацией фабриканта, и теми, которые по ленинскому почину еще только подстерегали страну…

Итак, Ленин, почуявший, что настало подходящее время, подбирает подельников и входит в писательский раж. Из письма Карпинскому:

«Дорогой товарищ! Мы ужасно обеспокоены отсутствием от Вас вестей и корректур (моей брошюры). Неужели наборщик опять запил?» (20 февраля 1915).

Тов. Зиновьеву: «Не помните ли фамилию Кобы? Привет, Ульянов» (23 августа 1915)

Тов. Карпинскому: «Большая просьба: узнайте фамилию Кобы» (9 ноября 1915)…

Любопытно, что стилистика первых статей Ильича внушала сомнение, что они принадлежат, можно сказать, потомственному литератору, сыну профессионального педагога, «блестяще окончившему классическую гимназию, университет», почти с колыбели читавшему произведения русских писателей и т. д., а также потомку ловкого выкреста-деда, клепавшего доносы на своих соплеменников самому императору. Но основная задача – создание в России организации на конспиративной основе – в этих статьях была поставлена ясно для каждого, кто мечтал построить в России топором новую жизнь…

Богословы и философы утверждают, что Господь через посредство дьявола или какого-нибудь тирана иногда поражает невинных или не заслуживших крайней участи – только ради очищения их от прегрешений, для увеличения их заслуг перед Ним, а также ради необходимого примера в назидание остальным или по другой, часто скрытой, но, бесспорно, разумной высшей причине. В этом положении, по сути, содержится ясный ответ на избитый вопрос, что, собственно, Ленин значит для нас, России и всего мира… Видимо, Богу стало угодно, чтобы в расхристанной и падшей державе, где всюду, даже у трона и под сенью золотых куполов царили пороки, – ударил очищающий гром… Если посмотреть на эту всероссийскую драму под новым углом, то для Высшего разума «симбирский Сократ», искушавший человечество построить рай на земле, – замечательная возможность явить всему миру доказательства от противного: что сатанинская по своей сути затея неминуемо обречена на провал, что ее искусный затейник – опасное существо, обращающее всех россиян и человечество на гибельный путь.

И даже беглое знакомство с заспиртованной в собраниях сочинений ленинской мыслью дает массу тому подтверждений. Например, постсоветские ученые, спохватившись, отмечают цинизм, с которым вождь использует в политических целях подспудную литературу. Вместе с тем конструктивный подход нашего «кормчего» к печатному слову дает объяснение его симпатиям, антипатиям и прочим страстям. В самом деле, можно любить Тургенева за «Дым», а Некрасова за «Кому на Руси жить хорошо», поскольку, например, последнее – полезное программное произведение, разгоняющее самодержавный дурман, но за что любить прочую «муть», из которой нечего взять для пользы революционного дела?..

Правда, это лодыри и бездельники читают книги для удовольствия, а Ленин использовал литературу для практических, реальных задач: он изучал по ней жизнь, и даже наделял именами ее персонажей вполне конкретных людей – по его собственному выражению лепил «бубнового вальта» на своих врагов и оппонентов. Например, в качестве нещадного эпитета он употреблял имя Ворошилова из тургеневского «Дыма». Так, выказывая в статье «Аграрный вопрос и критика Маркса» – презрение и негодование к своему оппоненту В. Чернову, он несколько раз называет его Ворошиловым («Ворошилов извращает», «Ворошилов хвастается» и т.д.), причем более дюжины раз! В той же статье этих почестей удостаиваются профессор С. Н. Булгаков, социалист Герц, а также случайно подвернувшийся под ленинскую оплеуху безвестный сотрудник журнала. Любопытно, что даже Троцкого, которого он поначалу боготворил, Ленин впоследствии снисходительно называет Ворошиловым-Балалайкиным – за его ораторское мастерство.

Но это еще состояние умеренной дискуссии для чистопородного интеллигента. Другое дело, когда Ленин входил в полемический раж – здесь он никого не щадил и выражений не выбирал: бешенно всех ненавидел, хотел «дать в морду», налепить «бубнового туза», всячески оскорбить, затоптать, наплевать. Кажется, была бы возможность – охотно перешел бы на площадную брань. Вот, например, характерные ленинские заметки – при скорой зачитке (видимо, «по диагонали») Гегеля и прочих «философских скопцов»: «ахинея», «галиматья», «Гегель уверял, что знание есть знание Бога. Материалист отсылает Бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму», «ха-ха», «лучшее средство для получения головной боли», «чушь», «мистика, мистика», «швах», «архипошлый идеалистический вздор», «пошло, мерзко, вонюче», «болтовня», «вздор, ложь, клевета», «Бога жалко! Сволочь идеалистическая!..»

Таким образом, выходя на бой «с пошляками», Ленин готов использовать все, что подвернется под руку и что придет на язык. И неважно кто был перед ним – живой меньшевик, давно истлевшие Мах с Авенариусом или прочая буржуазно-философская тля. Вот, как мы теперь знаем, своего помощника Валентинова, он послал «откровенно и напрямик»…

Для Ленина не только всякие заумные речи – даже заветы признанных мудрецов не указ: им в противовес он выносил такие суждения, о которых сам мог потом позабыть или вывернуть их наизнанку, так что не узнать… Злой гений вождя проявляется в том, что когда эти авторитеты потребуются для поддержки собственных озарений или опровержений – по ленинскому разумению – вздорных и вредных идей, он достанет этих мыслителей из пронафталиненного сундука и без стеснения использует их в своем политическом обороте. Тот же Вольский-Валентинов с досадой пишет, что в «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин разделывает «под орех» всю «реакционную философию» и ее уже безмолвных вождей – Маха и Авенариуса, Петцольта и Карстаньена, Беркли и Юма, Гексли, Дидро, Пуанкаре, Фейербаха и еще десяток других известных исторических персонажей.

Примечательно, что рецензенты (Ильин и Ортодокс-Аксельрод) придут в ужас от ленинского языка, хотя до них дойдет уже редактированный и существенно рафинированный вариант. Но гипнотическое воздействие коварного приема заразительно для каждого, кто соприкасается с Иличом: и сам Валентинов, по наводке вождя, скоро охотно вступает в свару с Плехановым, которому Ленин решил навесить ярлык. А после смерти последнего наш образованный псевдоним в своих мемуарах начинает подобным ленинским образом сводить со своим учителем счет…

Как известно, «враги – тень человека, и длиной этой тени измеряется величина самого человека»…Вступая в полемику с усопшими мыслителями или с врагами, Ленин отчасти возвышал тем самым себя. Вспомним также о том, что «отсутствующие никогда не бывают правы». И тогда нам будет проще судить о полемических свойствах вождя, его «энциклопедических знаниях» и победах, наперекор тому, что писали и говорили о нем заангажированные партийные беллетристы. Следует также принять в расчет, что «чем выше обезьяна на дереве, тем лучше видна ее задница», – и вот что свидетельствует путаный мыслитель Бердяев о нашем плутоватом вожде:

«У нeгo выpaбoтaлocь циничecкo-paвнoдyшнoe oтнoшeниe к людям. Oн нe верил в чeлoвeкa, нo xoтeл тaк opгaнизoвaть жизнь, чтoбы людям былo лeгчe жить, чтoбы нe былo yгнeтeния чeлoвeкa чeлoвeкoм. B филocoфии, в иcкyccтвe, в дyxoвнoй кyльтype Лeнин был oчeнь oтcтaлый и элeмeнтapный чeлoвeк, y нeгo были вкycы и cимпaтии людей 60-x и 70-x гoдoв пpoшлoгo вeкa. Oн coeдинял coциaльнyю peвoлюциoннocть c дyxoвнoй peaкциoннocтью…»

Хитроватый подельник Николай Валентинов, выдержавший большую философскую свару с вождем, также безжалостно – посмертно и печатно – его высмеял, подтвердив посредственные познания в общественных дисциплинах своего знаменитого визави. А другой наш образованный поднадзорный Воровский, утверждая, что Ленин делит литературу на нужную и ненужную, сомневался, знает ли тот Шекспира, Байрона, Шиллера и Мольера. А также заметил, что Ленин сознательно игнорировал Достоевского: «На эту дрянь у меня нет свободного времени». Правда, Ленин любил «Войну и мир» Толстого, но без морально-философских рассуждений, которые считал глупостью. Кстати, «Обрыв» Гончарова он то ли толком не знал, то ли также совсем не ценил. «Главного героя романа Райского назвал „никчемным болтуном“ и другим, уже непечатным словом»… Зато «Обломова» он по-своему оценил, как практически полезную литературу.

«Я бы взял не кое-кого, а даже многих из наших партийных товарищей, запер бы их на ключ в комнате и заставил читать „Обломова“. Прочитали? А ну-ка еще раз. Прочитали? А ну-ка еще раз. А когда взмолятся, больше, мол, не можем, тогда следует приступить к допросу: а поняли ли вы, в чем суть обломовщины? Почувствовали ли, что она и в вас сидит? Решили ли твердо от этой болезни избавиться?». А вот за Чернышевского, который своим романом «Что делать?» Ленина «глубоко перепахал», Валентинов даже получил сильную выволочку от разгневанного его репликой Ильича. Таким образом, эмигрантский образ будущего вождя сохранился в разных воспоминаниях. Причем большая часть мемуаристов сходилась на том, что ранний Ленин не обладал кладезью знаний, но энергии, целеустремленности, ярости было – хоть отбавляй.