Читать книгу "Протоколы пернатых. Пессимистическая комедия"

По иронии коварной судьбы тело знаменитого литератора, обладающего недюжинным сатирическим даром, вернулось в Россию в вагоне для замороженной рыбы. И быть может, перед смертью Чехов уже сознавал роковую роль своего ремесла, нисколько не приблизившего Россию к процветанию, справедливости и покою. «Трагическое несовпадение цели и средств, непопадание в масштаб жизни», суета перед лицом вечности – таков печальный итог его жизни и творчества, которое оправдывало и готовило грядущий российский развал»…

Первыми подняли скандал педагоги. Причина оказалась проста: с недавних пор в положении несчастного Беликова стал ощущать себя каждый порядочный преподаватель. Если, к примеру, вы выступаете против обстоятельного школьного диспута о пользе презервативов – следовательно, вы отъявленный негодяй-ретроград. Протестуете против пропаганды однополой любви и нашествия трансвеститов, значит – консерватор и реакционер. А если критически отзоветесь о нравах попсы, то – душитель свободы. Таким образом, смятенное российское общество стало делиться: на гуманистов и демократов – с одной стороны, и на всяких негодяев – с другой. Итак, учителя встали за Беликова.

Однако против них поднялись артисты театров, а также сотрудники других заведений и учреждений, носящих соответствующие знатные имена. Вскоре письмами граждан завалили Госдуму и «Старую площадь», а педагоги образовали вокруг «Останкино» живое кольцо. В конце концов, оппоненты схватились публично в студии на Первом канале, а после передачи продолжили дискуссию в сквере. В итоге кому-то выбили дорогие импланты, а одного филолога даже забрали в пикет – за непечатные бранные речи. Впрочем, он оказался признанным в цивилизованном мире специалистом «по фене» – с зарубежными публикациями и другими трудами, а потому в отделении слушали его с большим интересом и вскоре с почетом отпустили домой.

Таким образом, шума диспуты в нашей экспериментальной школе наделали много, а все должно иметь свой логичный конец. И вот под самый занавес учебного года было решено дискуссию завершить, осталось только согласовать последнюю подходящую кандидатуру.

Директор с Николаем Николаевичем долго думали, кого на сей раз поставить на вид. Сошлись на Василии Шульгине: все-таки – особая птица. Как говорят сейчас в административных кругах, к нему до сих пор остались вопросы. И последний текст не заставил себя долго ждать: с Шульгиным церемониться не желали. У нас обычно не любили людей, которые покидали Россию, а тем более тех, кто возвращался домой. Даже если не по собственной воле…

В. Шульгин.
Чем он нам подозрителен…

«Не поднимай пыль на жизненном пути»

Пифагор

«Напоследок выставим напоказ еще одного титулованного патриота – Василия Шульгина. Это, можно сказать, легендарная личность, если верить биографам, с пеленок воспитанная в монархическом духе. Его отец В. Я. Шульгин – профессор Киевского университета, историк, создатель знаменитой газеты «Киевлянин», передовая статья первого номера которой заканчивалась словами: «Это край русский, русский, русский!», должными, по идее, стать жизненным девизом для сына. Знамя отца, умершего в год рождения нашего подсудимого, поднял профессор Пихно, преподаватель политической экономии, взявший на себя редактирование «Киевлянина». Как пишут, «Шульгин всегда относился к отчиму с почтением, разделял его убеждения (неограниченная власть царя, борьба с коррупцией и несправедливостью по отношению к подданным) «… Вот откуда, казалось бы, должен был явиться спасительный для Отечества дух!..

Далее по нашему протоколу: «Шульгин В. В. (1878—1976) – лидер думской фракции русских националистов, сотрудник „Киевлянина“; с началом I мировой войны добровольцем ушёл на фронт, был ранен в атаке, а в годы гражданской войны – активный участник антибольшевистского движения, создатель Добровольческой армии Деникина. В 1920 г. эмигрировал. В 1925 году в поисках сына решается на рискованный шаг – нелегально посещает СССР. В 1944 году арестован СМЕРШем в Югославии, осуждён на 25 лет. В 1950 г. освобожден, проживал на положении ссыльного во Владимирской области. Умер на родине».

Нас подсудимый интересует, прежде всего, как литератор, «стойкий националист» и признанный специалист по национальным делам. Примечательно, что после «Киевлянина», он редактировал в Екатеринодаре газету «Россия» (затем «Великая Россия»), славил монархию, националистические принципы и чистоту «белой идеи». Уже будучи в эмиграции, Шульгин выпустил несколько знаменательных книг: «Три столицы», «Приключение князя Воронецкого» и ставшие знаменитыми «Дни». С таким послужным списком можно увековечить человека в бронзе при жизни, тем паче, что Шульгин умудрился принять участие в работе XX партсъезда (!), то есть, дотянул почти до наших времен.

Но мудрецы справедливо считали, что суть скрывается в мелочах. В славной биографии Шульгина есть эпизоды, которые почти незаметны на общем героическом фоне, пока не попадают под более пристальный взор. В самом деле, за Шульгиным укрепилась репутация стойкого монархиста и клейменого «черносотенца», однако, в критический час он по неизвестным причинам не раз отступал от соратников, союзников и партийных программ. Например, в нашумевшем на весь мир «Деле Бейлиса» наш «самый просвещенный антисемит» неожиданно выступает против русских националистов и царской полиции, за что был приговорён к тюремному заключению на три месяца, а номер его газеты был из оборота изъят. И было ли это принципиальной позицией известного журналиста против фальсификации дела или отступничество вызвано чем-то иным – вопрос, который теперь скрыт покровом времен…

В напряженные дни работы Государственной Думы Шульгин проявил себя, как заправский политик, готовый пойти хоть с чертом на компромисс. Сначала он полностью разделяет программу Столыпина, уже после смерти которого оказывается в руководстве Прогрессивного блока. Далее с трибуны Госдумы неожиданно полевевший Шульгин протестует против ареста и осуждения по уголовной статье социалдемократических депутатов, назвав этот акт «крупной государственной ошибкой». Потом бывший киевлянин сближается с противниками «националистов» П. Милюковым, М. Родзянко и другими «левыми», призывая «бороться с властью до тех пор, пока она не уйдёт». Видимо, за исключительно большие заслуги перед демократической Думой в феврале 1917 года Шульгин Советом старейшин избирается во Временный Комитет. Между тем своё отношение к Февральским событиям позднее он выразил простыми, идущими от сердца словами: «Пулемётов – вот чего мне хотелось»…

А на деле Шульгин энергично участвовал в составлении списка главных «временщиков»: причем он «лично стоял за Родзянко в качестве премьера», и обсуждал с делегацией исполкома Петроградского Совета РСД цели и программы Временного правительства. Затем Шульгин поддерживал Керенского, а впоследствии сам признавался: «Не скажу, чтобы вся Дума целиком желала рев-ции; это было бы неправдой. Но даже не желая этого, мы рев-цию творили. Нам от этой рев-ции не отречься, мы с ней связались, мы с ней спаялись и несём за это моральную ответственность (выд. – Г. П.)». Вот, наконец, его искренние, золотые слова!..

Для характеристики Шульгина приведем еще один фрагмент его бурной деятельности, когда, отвечая на вступительную речь «калифствующего» Керенского и явно прикрывая Корнилова, наш герой говорил: «Кем-то было упомянуто здесь «знаменитое столыпинское «Не запугаете». А зачем здесь оно приведено? Так во второй Гос. Думе пугали. Кто и кого пугают здесь? Почему всё время говорят о том, что надо спасать рев-цию, когда никакой угрозы нет. По крайней мере, она здесь не раздаётся. Почему говорят, что откуда-то грозит пока невидимая контррев-ция? Надо дать себе в этом отчёт. Пять месяцев тому назад каждого, кто осмелился бы что-нибудь сказать против рев-ции, растерзали бы на части. Почему же теперь настроение у всех изменилось? Причина тут в ошибках пр-ва… Я хочу, чтобы вся власть [Врем. пр-ва], власть, среди к-рой, я не знаю, есть или нет лица, к-рые чуть ли не подозревают меня в контррев-ции, чтобы эта власть была действительно сильной… Я заявляю, что мы (малороссы), как и 300 лет тому назад, жители этого края, желаем держать с Москвой крепкий и нерушимый союз».

Во всех перипетиях политики от «Февраля» до «Октября» окончательно не смогли разобраться даже те, кто был в самой гуще событий. Похоже, не разобрался в них и Василий Шульгин – «столыпинец», «монархист», однако сочувствующий кадетам и социал-демократам. А потому определиться ему, как впрочем и всем остальным, помогли пришедшие большевики. Когда они одержали победу, Шульгин создает в Киеве секретную организацию под названием «Азбука». Вместе с влиятельными единомышленниками (штатскими и офицерами) он исповедует борьбу с большевизмом, верность союзникам и монархии. А легально Шульгин борется с украинскими националистами, парламентаризмом и Учредительным Собранием. И даже однажды для подтверждения лояльности напишет сей показательный документ: «Я, нижеподписавшийся, если буду избран в Учред. Собр., …буду считать решение этого Учред. Собр. для себя необязательным».

Но главный сюжет, который трудно до конца и поныне осмыслить – в трагической по своим последствиям поездке В. В. Шульгина к Николаю-II для подписания манифеста об отречении. И как известно, затея его удалась: 2 марта 1917 наш герой вместе с А. И. Гучковым принял отречение Николая II в пользу великого князя Михаила Александровича, а затем товарищи-монархисты, как матерые заговорщики, добивались отказа последнего от престола. И добились – тем самым фактически добив монархию, как исторически сложившуюся российскую власть. Примечательно также, что Шульгин лично готовил и редактировал Акт отказа Михаила Александровича от престола. Однако все тайное становится явным: позже открылось, как эти «штатные монархисты», переживали, чтобы их не провели, обсуждали легитимность своих «державных» дел и делишек. Нет, не напрасно написал последний самодержец России: «кругом измена, трусость, обман»…

Как выше сказано, впоследствии спохватившись, Шульгин становится борцом за монархию, одним из организаторов и идеологов Добровольческой армии, а после вступления в Киев немцев формулирует главный девиз: «Добровольческая армия должна покончить со всякими колебаниями, оставить мысль об Учредительном собрании и народоправстве, к-рым из мыслящих людей никто не верит, и сконцентрировать все силы на одной задаче – вырвать рус. императорский дом из физич. обладания немцев и поставить его в такое положение, чтобы, опираясь на наступающую Японию, от имени вступившего на престол государя объявить священную войну против немцев, завладевших Родиной»…

Здесь даже человеку, знакомому с исторической атмосферой России периода гражданской войны трудно понять, о каком государе ныне грезит Василий Шульгин – том самом, которого он сотоварищи принудили к отречению от престола, или другом мифическом русском царе? Любопытно как оценивал эти идеологические метания более трезвый боевой генерал А. И. Деникин: «для Шульгина и его единомышленников монархизм был не формой гос. строя, а религией. В порыве увлечения идеей они принимали свою веру за знание, свои желания за реальные факты, свои настроения за народные»…

Если, в самом деле, исследовать по-лисьи петлистый политический путь Шульгина, вникнуть во все его печатные соображения и, по возможности, принять в расчет его потаенные мысли, то получится, что наш киевлянин то ли сам обманулся, то ли двигался каким-то неведомым скрытным путем. А, в конце концов, потеряв во время гражданской войны почти всех своих близких – братьев и сыновей – он вынужден был бежать от наступавших «красных» из Крыма. Пристанищем Василия Шульгина – незадачливого идеолога монархистов, по сути, предавших своего государя, стала Югославия.

Загадкой остается также история тайной поездки белоэмигранта в Советскую Россию – нэповскую страну, описанную им в книге «Три столицы». Примечательно, что в ней Шульгин отдавал должное успехам новых властей. Однако этот героический шаг, обеспечивший интерес к новой книге в среде русского зарубежья, вызвал впоследствии кривотолки: «выяснилось, что ОГПУ наблюдало за ним во время его поездки, что подорвало доверие к Шульгину в эмиграции»… В самом деле, во времена, когда любой писк, даже «благородное» происхождение могли подвести в России к аресту, заключению и расстрелу, активный деятель эмиграции с послужным списком монархиста, антисемита и контрреволюционера тайно проникает на территорию Советской России, совершает турне по стране, а потом возвращается целым и невридимым. Здесь было о чем задуматься каждому, кто знал или слышал тогда о Шульгине. И может быть, именно потому писатель вскоре отходит совсем от политики.

Во время II Мировой, как большинство соотечественников в зарубежье, Василий Шульгин занимает сторону советского государства. Однако в 1945 году в Югославии он был арестован, вывезен в СССР и за антисоветскую деятельность приговорен к 25-летнему заключению. И здесь снова загадка: через десять лет Шульгина не только освободили, но даже позволили заниматься литературным трудом. Надежды власти он тогда оправдал: так, в «Письмах русским эмигрантам» Шульгин, в частности, написал: «То, что делают коммунисты в настоящее время, то есть во второй половине XX века, не только полезно, но и совершенно необходимо для 220-миллионного народа, который они за собой ведут. Мало того, оно спасительно для всего человечества, они отстаивают мир во всем мире».

Покаявшийся «монархист» В. В. Шульгин был также заангажирован советским кинематографом, приняв участие в фильме «Перед судом истории», и став гостем XXII партсъезда. Налицо новая тайна: Шульгину удалось даже поладить с партийными бонзами, которые благословили его книжные тиражи. Между тем в аннотациях этих изданий сохранились любопытные формулировки, касающиеся перипетий творчества Шульгина: «Непоследовательность отдельных звеньев парт. системы, действующей эгоистично, ради сиюминутной выгоды, привела к сложностям при публикации произведений Шульгина, к-рые по своей сути ничем не противодействовали существующему режиму»…

Кто после столь пестрой картины сможет дать оценку политическому портрету Василия Шульгина? В самом деле, столько теней таится за этой странной фигурой: литератор о многом успел написать, но, очевидно, еще больше сумел умолчать. Любопытно, что Шульгин – автор многих национальных изданий, за одно из которых – «За что они нам не нравятся…» – уже в постсоветской России пострадал министр печати: его попросту сняли с должности после выхода тиража…

Но наш суд не разжалобить, не обхитрить, не отвлечь мишурой. К Шульгину, как к оракулу в Дельфах, до сих пор с надеждой обращается национальная мысль. Для многих современников он полубог, почти Аполлон, лично замочивший Пифона, с той только разницей, что непоседливый журналист спутал змея с последним русским царем…

Таким образом, история Шульгина поучительна. Она открывает неприглядную правду о том, как считавшие себя русскими интеллигентами и патриотами, по самым шкурным расчетам малодушничали и отступались от своих убеждений, уступая свою землю врагу. Как измена проникала в штабы «державников» и русских националистов, в которых каждый мечтал въехать в столицу на «белом коне». И как ради почестей, признанья и славы никто не хотел уступать никому… А в итоге все вместе сгубили Россию и довели русский народ до беды. Так кого же теперь винить, господа патриоты?»…

С перипетиями загадочного Шульгина быстро смирились: от идейных споров все подустали, а к тому ж каждый второй литератор напетлял за последние смутные годы не меньше, чем подсудный писатель за всю его долгую жизнь…

А между тем учебный год завершился, одинадцатиклассники ставшей знаменитой школы Москвы, отгуляв, как водится, напоследок свой выпускной, скоро расстались. И наши знакомцы Сергей Михалыч и Николай Николаич тоже, оставив свое заведение, разошлись отдыхать.

И пока летнее солнце зависало над северным полушарием, а российский люд предавался возделыванию огородных и дачных культур, почитывал детективы, попивал пиво, сибаритствовал на курортах – в общем, пока природа не располагала к лишним телодвижениям и суете – о скандальном диспуте в экспериментальной школе, казалось, забыли.

Но как только дни подошли к сентябрю, зацвели речные и озерные воды, а народ потянулся с юга в свои обжитые дома, как только понемногу оживились школьные коридоры, классы, аудитории, кафедры и кабинеты, в которые без ведома секретарей никто не входил, так возникло ощущение, что в этом скандальном писательском деле еще не поставлена точка. Носилось в общественной атмосфере что-то недосказанное, что мешало жить по-прежнему даже людям далеким от литературы, обиженных классиков и скандально поднятых тем.

И оказалось, что просветительские акции минувшего учебного года не развеялись, а тревожным образом залегли, угнездились в сознании самых разных ученых, а также не слишком просвещенных людей и требовали осмысления и объяснений. В самом деле, какой-то таинственный автор, совершив массу вопиющих ошибок, написал скандальные тексты, озвучил их через незрелые, молодые умы, взбаламутил общественность, озадачил высшее педагогическое, культурное и научное руководство, посеял раздражение и растерянность в ученой среде. Причем на виду у страны, всех партий, правительства, премьера и самого президента, которые тоже периодически общаются с массами и также бывают в сети…

И вот, понемногу выходя из смятения, мысленно собрав воедино самые испытанные аргументы, закаленная в идеологических спорах столичная профессура решила дать дерзкому анониму бескомпромиссный и принципиальный ответ. К тому времени знающие люди уже докопались, что ни первое лицо государства, ни даже президентский совет к опубликованным текстам отношения не имеет. Точнее, отношение таково: власть была не прочь посмотреть, как новые идеи будут восприняты обществом – молодежью, педагогами, всякими щелкоперами и, конечно, мужами отечественных гуманитарных наук…

И вот ученые, изрядно потрепанные в последних идейных боях, решили ответить клеврету на вызов. Но поскольку неприятель прятал лицо, а спорить с фантомом солидным людям было неловко, то от публичных выступлений и встреч отказались. Один очень крупный специалист, в котором было за стопятьдесят килограммов, при этом сослался на мудрость, что спорить с дураком недальновидно: могут не заметить вашей разницы с ним… Думали-думали и решили написать открытое письмо – парламенту, правительству и главе государства.

А деятели искусств тоже не могли отсидеться в окопах. Ведь если перечитать все мерзкие тексты, то получается, что ни классик – то ловкач, лицемер и негодяй. Причем последний персонаж – почти их современник, даже на историческом съезде успел побывать, когда они, новорусские классики еще бегали в комсомольцах или отбивали на партсобраньях ладоши, славя очередного генсека или вождя… А если даже его зацепили, то уже совсем неловко смолчать. Судачили долго, но все не получалось начать, отвлекали известные земные дела: то презентации, гастроли, собрания, то похороны и юбилеи, а то внезапно оживился и забил копытом капризный Пегас… Но вот однажды за пивом в одной переделкинской баньке возник волнующий каждого пишущего разговор:

– А я считаю, что настоящий художник имеет право на собственное видение мира и не его забота отвечать за ошибочный, неверный прогноз, – молвил видный прозаик, открывая мудреную пробку запотевшего жестяного бочонка, завезенного гостями из-за бугра.

– Абсолютно согласен! Мы эскулапы, мы, как бы видим недуг, но пациент может, как бы загнуться, потому что, как бы исчерпан природный ресурс… – поддержал мысль хозяина видный национальный критик и публицист, хорошо владеющий словом, популярной телепрограммой и казино.

– Даже Антон Палыча, мерзавец, не пощадил! – отозвался уважаемый директор театра, открывавшего чеховской пьесой новый сезон.

– Если просто замолчать этого гада, то грош всем нам цена, – подытожил известный поэт, – подумают, что струхнули и завтра вцепяться в нас. На повестке, коллеги, вопрос: будем писать письмо Президенту или соберем на ЦТ круглый стол? Думаю, историки нас поддержат, им тоже досталось: если вчитаться в эти проклятые тексты – все, выходит, начётчики, невежды, глупцы…

Пока намечали для атакующей фронды самые подходящие кандидатуры, бочонок опорожнили. Но тут оказалось, что одного приглашают на симпозиум в далекие штаты и отказаться просто нельзя. Другому дали на реставрацию сцены очень крупные деньги, так что взволновались завистники и враги. В почти легальном казино у известного ведущего серьезной политической передачи в дым проигрался кто-то из крупных чинов, а следом нагрянули силовики и ревизоры. А у видного поэта и куплетиста «на носу» юбилей, новый сборник и обострившийся геморрой, ну какие тут публичные разговоры?.. Спорили почти до утра, никто не хотел оказаться, как говорится, на публике с голым задом, а в итоге, решили все же послать Президенту письмо: так привычней, достойней, спокойней, чем выходить прямо в эфир. Короче говоря, писатели, а следом и другие художники тоже решили не вмазываться в это темное дело. А что, собственно говоря, вступаться за этих господ, уже давно почивших в Бозе!..

Письма были вскоре отписаны и отправлены в администрацию, редакции и разные присутственные места. Ученые, писатели и другие художники облегченно вздохнули, как после напряженных трудов. Казалось, дело на том и закончилось: да, мало ли случается всяких неприятностей и хлопот. Ну взбаламутил какой-то графоман занятых добрых людей! Бывало и не такое, а все потом перемелется, всеми будет забыто, все пройдет, заживет…

Но в сентябре, с началом учебного года в экспериментальную школу поступило очередное уже знакомой манеры подлое письмецо. Похоже, теперь аноним, не дождавшись прямого ответа, принялся за гуманитариев – разом, скопом, за всех. Его текст был направлен по почте на преподавателя Николая Николаевича и в копии на директора школы, который переправил его прямиком в министерство, то есть, как водится, по команде наверх. Там хотели упрятать бумагу подальше, но кто-то потихоньку пропустил экземпляр через сканер, и текст пошел гулять по Москве и стране. Предлагаем читателю познакомиться с документом безо всяких купюр.

УЧЕНЫЕ – ШИШИ МОЧЕНЫЕ…

«С незапамятных времен мыслители ставили под сомнение ценность гуманитарных наук. Так еще Пифагор говорил: «Не почитай знания заодно с мудростью», а Цицерон в старости по той же причине стал проникаться презреньем к науке. Здесь также можно вспомнить русского мудреца Льва Толстого, драма которого имела начало в его разочаровании просвещением.

Причем в самом незавидном положении у мыслителей оказалась история, которая считалась у древних греков чем-то сродни искусству или художественному ремеслу. Впрочем, сомнение в том, что история – это наука, может закрасться у каждого, знакомого с атмосферой в этой среде. Но особые разочарования постигнут неофитов на стыке истории и литературы, которые никогда не смогут отмежеваться от идеологических пристрастий, партийных раздоров, склок и обид.

Например, не только специалистам, но самой «широкой публике» давно известно, что романтизированные советской идеологией декабристы, под руководством Пестеля (сына сибирского губернатора – печально известного взяточника и казнокрада), наметившего первой целью убить «по меньшей мере» 13 (!) человек из ближнего окружения Императора (чтобы потом занять его место!), обманом подняли войска на мятеж и вывели их на Сенатскую площадь. Что восстание было сорвано отчасти по малодушию, нерешительности самих декабристов, что нарушившие воинскую присягу Пестель и Каховский после поражения лгали, лжесвидетельствовали, выдавали товарищей и молили царя о пощаде. Примечательно, что Николай I был с врагом милосерден, многих виновных потом пощадил и даже привлек к работе над крестьянским вопросом. Любопытно, что в те же самые времена в «свободной демократической» Англии осужденных за невинные по сравнению с выщеописанными провинности – сначала казнили через временное повешение, чтобы потом вырвать у осужденных внутренности, сжечь их – у жертв на глазах – на костре, а уж потом несчастных обезглавить и четвертовать (выд. – Г. П.) … Это к вопросу о порядках и нравах «старой, доброй Англии», «свирепости» Николая I, прозванного либералами «Николаем-палочником», а также кровожадности всего самодержавного строя, который лишь выполнял суровые, но необходимые защитные функции, чтобы оградить Отечество от распада…

Понятно, что ученые степени, должности, кафедры, материальные блага, завоеванные непомерным научным трудом, добытые по профсоюзным спискам или партийным звонкам – обязывают благодарных людей. Но откуда, вопреки всякому здравому смыслу, такое непомерное лицедейское благоговение к «священным коровам» – пестелям, рылеевым и прочим потрясателям российских основ? Неужели только из-за этих дарованных или заслуженных благ? Или здесь нечто большее – какая-то душевная робость нашей интеллигенции перед революцией, как перед своим духовным отцом? Будто назавтра где-то в Лондоне бдительный Герцен тиснет в свой «Колокол» на них компромат, а в подворотне встретит Нечаев, чтобы неверных сообщников «замочить». Или позорней того – будто вызовут всех отступников, как раньше в райком, чтобы вместе с благами отнять партбилеты и пропуска в партийный буфет…

Если верить рукописной истории, Цицерон заплатил своему учителю за образование целомудрием. Пифагор, чтобы быть допущенным к египетским тайнам, подвергнул себя обрезанию (!). Демокрит лишил себя зрения, чтобы не отвлекаться на пустяки. И так до бесконечности, до самых последних времен: каждый должен был оплатить за вход в храм науки – добровольным или насильным путем. Даже русский мыслитель Толстой, как известно, пострадал за свое стремление к истине. И, в конце концов, не совсем русский, но очень способный исследователь и публицист Лев Троцкий тоже получил за свою пытливость и любознательность кайлом по голове.

Но чем может пожертвовать ради науки наш и без того уже оскопленный и ослепленный «единственно верным учением» среднестатистический кандидат или доктор наук?.. А между тем эта армия все прирастает в размерах, к ней постоянно прикипает масса людей, которые за свою жизнь ничего не открыли и даже толком ничего не познали, но смеют именоваться учеными, исследователями, получают зарплаты и гонорары, да еще берутся поучать остальных…

Вот потому, по праву русского человека, от лица замороченных соотечественников, я решил чинить самоличный суд над теми, кто надругался над нашей державой, кто долгие годы морил нас кривобокою правдой и довел большой и сильный народ до полного истощения нравственных сил. А поскольку многих из тех, кто мог поддержать, прикрыть со стороны от удара свалила несносная жизнь, беда, гордыня или корысть, то я, в силу крайних, критических обстоятельств вынужден принять на себя права и обязанности сразу трех судебных инстанций – прокурора, защитника и судьи…

Сознавая ответственность поставленной перед мною задачи, риски, которым подвергаются лица, предоставившие для судебного следствия материал, уведомляю, что никаких указаний и ссылок на источники информации, а также допросов свидетелей далее не предвидится, и тексты обжалованию не подлежат…

Причем время преступления не имеет определяющего значения: иные тлетворные мысли прорастают, набирают силу тысячи лет. Был принят алфавитный порядок обзора имен, вынесения и приведения в исполнение приговоров. Так легче было разместить в нашу виртуальную камеру известных публицистов, прозаиков и поэтов, чтобы каждому определить по справедливости «вышку» или обозначить место на нарах и положенный срок. Я как триединый народный представитель высшей законности был строг, неумолим, но справедлив. Здесь следует принять в расчет, что на совести каждого подсудимого обманутый, искалеченный, развращенный «литературным» творчеством русский народ»…

– Ну что теперь будем делать? Вон как расходился! – Директор, пригласивший к себе педагога, с любопытством поглядывал на него, – Тут уважаемый, не до шуток, так от усопших персоналий литературы доберутся до писателей и ученых живых.

– До гуманитариев, – уточнил Николай Николаевич, – и поделом. В самом-то деле, сколько можно водить за нос обыкновенных людей…

– А если доберется до нас, педагогов? И тоже надает по шеям?

– А нам-то за что?

– Да хоть бы за то, что всю эту бодягу, которую называли литературой, историей и наукой мы, Николай Николаевич, выдавали за истину в последней инстанции, тем самым совращая малых…

– Но что нам здесь оставалось, ведь есть образовательный план, утвержденные дисциплины, школьный предмет?..

– А что, собственно, изменилось? Заметьте, все это осталось, хотя вот уже год на свой страх и риск мы пичкаем свою паству, управление, министерство и даже страну скандальными текстами, за которые ранее бы угодили под суд…

– Значит, кое-что изменилось! Эти тексты наплодили кучу вопросов от которых не убежать. Они вопрошают, что значим мы в этом мире, что скажут о нас, когда мы уйдем. Что же мы, в самом деле, из себя представляем? Гумус, то есть навоз, на котором поднимутся новые заблудшие люди, будут произрастать очередные утопии, бредовые идеи для пустых и напрасных надежд?.. Я себя последнее время зауважал, поскольку вопреки всяким утвержденным свыше программам теперь делаю полезное дело…

– А знаете, что общего у всех персонажей, которых мы вместе вытащили на божий свет?

– Разумеется: все они прекрасно владели пером…

– Уверяю вас, что мастеров такого уровня было немало. Но было у них еще одно качество, которое позволило стать выше всех остальных.

– Согласен, что-то их при всей непохожести роднило и выделяло, но вот что именно – никак не пойму…

– Николай Николаевич, но ведь это просто: все они были безбожники, и это обстоятельство надо в первую очередь принять в расчет.

– И правда, странно, что я не обратил на это внимание раньше!

– Увы – это наша духовная слепота, причина которой общеизвестна: в России сейчас на одного прихожанина приходится несколько «прохожан» – тех, которые посещают церковь только по датам или вообще не заходят в нее…

– Пожалуй, вы правы, – смутившись, сказал учитель литературы. – Мне следует об этом подумать. Как-никак я тоже был потихоньку своей бабкой крещен… Однако вы что же всерьез полагаете, что они понесли божью кару? Ну, знаете, это для меня пока чересчур…