Текст книги "Жду, надеюсь, люблю..."
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhdu-nadeyus-lyublyu-235230.jpg)
Автор книги: Ирина Лобановская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 4
Кто-то осторожно постучал в окно… Марина торопливо встала, зацепившись за ножку табуретки, запахнула на груди теплый платок – она обожала платки и шали. Как цыганка, смеялась сестра. И быстро подошла к окну, тревожно вглядываясь в осеннюю вечернюю темень.
За стеклом маячило чье-то размытое сумерками лицо. Кажется, мужское… Но это не Слава… Не Слава, нет… И он бы не стал стучать. Хотя если нет ключей… Нет, он бы позвонил на мобильник или в Москву. А если забыл номер?… Нет, это не Слава… Это не он…
Марина наклонилась к стеклу. Чье-то размытое темнотой лицо…
– Кто?… – волнуясь, спросила она.
– Сосед, – ответили ей. – Из дома напротив. Павел меня зовут… Марина Евгеньевна, я ненадолго, познакомиться хочу…
Марина вспомнила: в воскресенье приезжал Петька. Спрашивал, когда мать думает возвратиться в город. Но без большого интереса, довольно равнодушно, просто по необходимости. И отец просил уговорить мать вернуться домой: семья, дескать, исстрадалась, измучилась и почти изголодалась без домашних обедов и ужинов. Старший единокровный брат недавно подарил Петьке отличную гитару, и целиком поглощенный ею и музыкальными тренировками ликующий Петр долго рассказывал матери о личных гитарных достижениях, а заодно о концертах разных поп-групп, которые он посетил за последние две недели.
– Как там Иван? – спросила Марина.
Средний сын недавно потерял работу – фирма, где он трудился на сборке компьютеров, разорилась. Замкнутый, погруженный лишь в свои думы, Иван найти себе занятие и не пытался. Заявлял, что бессмысленно – рынок труда переполнен. Но самое главное – ему очень трудно искать и находить новые контакты. Иван боялся и не любил перемен, привыкал к незнакомым людям крайне медленно, с большим напрягом, а потому с великой охотой при каждом удобном случае прятался в себя.
Последний год семья кормилась в основном за счет помощи первого Володиного сына да подработок Марины. Володя бросил свой никчемный НИИ сразу после исчезновения Славы, а она то разносила по подъездам рекламные листовки, то нанималась приводить соседского ребенка из школы, то набирала тексты на компьютере. Марина всегда была энергична и деятельна.
Она припомнила, что Петька ей рассказал, будто видел на дачном участке напротив парня, который странно ходил. Ну как-то не по-человечески.
– Как это – не по-человечески? – удивилась Марина.
– А ты что, его не видела? Вообще он недавно сюда приехал, сам сказал. – Петька обладал редкостной общительностью, в отца. И даже намного превосходил Володю в этом вопросе. – Его Павел зовут, этого парня. И он инвалид. Ковыляет, переваливаясь с ноги на ногу. А дача ему досталась от родителей. Помнишь, здесь ведь всегда раньше жили старосветские помещики? Их так папа прозвал. – Петька засмеялся. – Ну, ма, ты чего? Не помнишь их, что ли?
– Я тебе не старая маразматичка, – тотчас по-детски обиделась Марина. – И старичков тех прекрасно помню. Они и впрямь давно пропали, совсем не приезжают на дачу. Я уж думала, не случилось ли там чего…
Старички были чудные – такие умилительно-трогательные, ласково-морщинистые, нежно заботившиеся друг о друге, вечно что-то консервирующие, маринующие, выпекающие. Огород завели прямо образцово-показательный, он просился и на фотографии, и на рынок. Но соседка-бабушка ничего продавать не собиралась и даже немного гневалась, когда ей предлагали такое.
– Я ращу не для рынков этих ваших! – сурово отвечала она. – Сами все съедим! Зима у нас в России долгая…
Марина удивлялась – старички всегда жили вдвоем, замкнуто и закрыто от других, и никто даже не знал, есть ли у них дети. Во всяком случае, детей не видели. Хотя Володя купил домик под Москвой лет десять назад и, что происходило там раньше, не представлял. Но и другие соседи тоже ничего ведать не ведали.
Павел… Сосед по даче. Ну что же, будем знакомы…
Марина закуталась в платок поплотнее, прямо утонула, исчезла в нем.
– Там открыто, я не запираю, – и пошла к дверям.
– И отправился Иван-царевич в дорогу дальнюю, и нашел свою Василису Прекрасную, краше которой не было никого на земле… А потом поехал с ней назад, в отчий дом, и сыграли они свадебку. И я там был, мед-пиво пил. По усам текло, да в рот не попало. Спи, Пашенька, поздно…
Как это смешно: по усам текло… А что такое усы? Кто-то когда-то рассказывал Паше сказку, и эти слова, единственные, он запомнил. И женский голос, ласковый, добрый… Наверное, мамин.
По ночам к Паше приходила мышь. Вылезала откуда-то из-под пола. Паша ее ждал, уставившись в уголок, хорошо видный в лунном свете, и всегда сразу замечал гостью, даже если луну закрывали тучи. Зверек сначала тихо сидел на месте, осматриваясь, нет ли какой опасности. А потом, успокоившись, – никто его здесь ловить не собирается! – бежал искать остатки еды. У мышки были острая мордочка и темные глазки. Мышь красивая. Как Василиса Прекрасная. Паша приветливо махал мышке рукой. Мышь его не боялась, привыкла к нему. Все остальные в доме уже спали.
– Ночью опять приходила мышь, – говорил Паша за завтраком поварихе Зине.
Она большая и мягкая, если к ней прижаться. И как-то медленно и неуверенно двигающаяся на толстых ногах.
– Мышь? – привычно сердилась Зина. – Да сколько тебе повторять, убогий, это крыса! Здесь крыс полно! Да и мышов тоже хватает. Из подпола бегут на тепло, на хлеб… Хвост-то у нее небось голый? Опять не заметил? Что ты все никак не разглядишь?
– Я не смотрел на хвост, – отвечал Паша. – Я смотрел на мордочку. Она красивая…
Зина начинала хохотать, прикрывая рот ладонью. Интересно, зачем она так делала?
– Ох, красивая! Ну, ты даешь, Пашка! Чтой-то у тебя все красивые? И мышь, и город, и даже Зойка!
– Да, – упрямо шептал Паша. – Очень красивая… Зоя тоже…
Услышав свое имя, Зоя подходила ближе. И улыбалась. Смотрела прямо Паше в лицо. У нее это плохо получалось: глаза съезжались к носу, а иногда исчезали совсем. Но были они такие красивые, эти глаза…
Зоя почти всегда молчала, потому что говорить едва умела. Ее учили-учили врачи в белых халатах, а потом бросили, сказали: нужно Зою везти в город, в какой-то центр, и там показывать другим врачам. Но везти Зою в город было некому.
– И что ты, Пашка, все мамкаешь и мамкаешь? – продолжала Зина. – Всю ночь мамку зовешь… Слыхала я тут, когда дежурила. Прямо надоел ты мне. Не приедет она за тобой! Мать у тебя – пьяница, алкоголичка, понятно? Давно спилась, а может, и сдохла где под забором! На кой ляд такую ждать? Я ее немного помню, приезжала как-то… Давно. Ты еще маленький был. Чего хотела? Морда красная, опухшая, с синяками… Страх глядеть. Теперь не приезжает. Ну, може, отец вернется, кто знает… А так ни ты, ни другие здесь никому не нужны.
Паша молчал. Ему надоело без конца возражать Зине. Она все равно мало что понимала. И просто ничего не знала, а его маму перепутала с чьей-то еще. Его мама красивая, необыкновенная, самая лучшая на свете, как Василиса Прекрасная, которой краше нет на земле. И она обязательно приедет за ним. Вот только освободится от своих важных дел… И они поедут домой, где чисто прибрано, на столе нарядная клеенка, в горшках цветы, а на полу – ковер. И белье на кровати белое-белое. Много вкусной еды. Мама приедет, конечно, летом, когда хорошая, сухая дорога, потому что осенью и весной, в грязь, к ним не доберешься. А зимой очень холодно.
– Вас не накормишь, дармоеды! – часто сердилась и кричала Зина. – Жрут и жрут, только успевай подавать! Прямо животы бездонные! А у меня дома тоже свои детишки есть просят!
– Зина, это для таких детей естественно, – один раз остановила повариху врач в белом халате. – Норма. У них вся жизненная сила тратится на питание.
– Ну уж я не знаю, что там у них тратится! – закричала Зина. – Только государство выдает на них рупь в день, а они готовы слопать на стольник!
– Рубль – это сколько? – спросил Паша. – А стольник?
Ему никто не ответил. Что такое день? А неделя? Месяц? Год? Эти слова не имели никакого смысла и объяснения. В отличие от красоты.
И город, откуда приезжали к ним сюда врачи в белых халатах и другие строгие важные люди, тоже очень красивый. Паша верил в это, хотя никогда не выходил дальше двора своего интерната. Да и ходить далеко ему было не под силу.
– Ты прямо как Лошарик! – недавно всплеснула руками молодая приезжая врачиха. – Я вдруг, сама не знаю почему, вспомнила, глядя на тебя… Знаешь, жила такая сказочная лошадка, сделанная из шариков. В мультфильме. Она сначала плохо ходила, училась, но потом стала бегать и прыгать. Шарики ведь легкие. И ты будешь быстро бегать. Обязательно!
– Конечно, – согласился Паша и повторил: – Лошарик… Это кто?
– Это просто сложили два слова, – объяснила врач. – Лошадь и шарики. Она же из шариков! От первого слова взяли первый слог. Ты знаешь, что такое слог?
Другая врач посмотрела на молодую какими-то странными нехорошими глазами.
– А как это – сложили? – спросил Паша. – Сложить можно дрова во дворе, а как слова? Я не понимаю…
– А тебе сколько лет? Ты умеешь читать и писать? – продолжала молодая. – Кто с тобой здесь занимается?
– Меня учили, но это очень трудно, – сказал Паша. – Потом бросили. От нас все уезжают. Но здесь очень хорошо. А лет мне… Я забыл… Надо Зину спросить. А что такое «лет»? Это как?
Врачи посмотрели друг на друга.
– Я больше сюда никогда не приеду, – вдруг сказала молодая. – Я не знала… Я первый раз и до конца не понимала… Мне должны были объяснить…
– Я вас обидел? – испугался Паша и осторожно погладил докторшу по руке. – Вы на меня не сердитесь, а то на меня всегда кричат. И приезжайте к нам, пожалуйста, еще. У нас очень хорошо! Зина добрая, красивая, Зоенька тоже, все хорошие. У нас есть игрушки и книжки с картинками. И телевизор тоже. Только он плохо работает. У нас теплое лето. Хорошие кровати. Вкусная еда. А ночью ко мне приходит мышь! Я жду здесь маму. Она скоро за мной приедет. И папа тоже. Когда его выпустят из тюрьмы. А вы не знаете, что делают в тюрьме? Если бы я мог хорошо и быстро ходить, я бы сам пошел искать маму. Я ее очень хорошо помню. Вы ее нигде не видели? Она очень красивая, как Василиса Прекрасная. Может быть, вы ее где-нибудь встретите… А вы знаете сказку про нее?…
Молодая женщина почему-то торопливо вышла из комнаты.
– Ох, Пашка, – говорила вечером за ужином Зина. – Все-то ты людей пугаешь! Опять мышом своим! Молодухи мышов ужасть как боятся. Ты это знай! И про тюрьму тоже зачем было поминать? Ну, сидит и сидит! В тюрьме тоже люди. Да може, помер давно… Уж напугалась она, расплакалась! Себя пожалела! А говорит, что вас. Выдумала про какого-то Лошарика… Глупство одно! В город умчалась, как наскипидаренная… Присылают тут всяких! Прилетели и улетели… Разве вам этих надо? Каких надо, такие сюда не поедут. Им плотют иначе. Няньки и те посбегали все как одна. Белье перестелить некому. Я потому осталась, что при кухне. Порося второго выкормила, кроликов завела…
– Белье мы сами можем, – сказал Паша. – Я и Зое всегда помогаю. А кролики – они для чего?
– Ох, да что ты можешь, убогий, – вздохнула Зина. – Ну да что с вами разговаривать… Вас и брать-то никто в дом не хочет. Топчетесь, как бродячие собаки… Вроде в Америку вас иногда увозят. А зачем вы там, не говорят. Врут, поди. Кому вы там нужны, в этой Америке… Как в жопе зонтик. Ни головы, ни рук, ни ног…
Паше нравилось, когда Зина называла его убогим. Он не понимал, что значит это слово, но в нем слышался Бог, о котором рассказывала одна нянечка. Жалко, что Паша почти ничего не запомнил из ее рассказов, у него плохая память, сказали врачи, но слушать было очень интересно. Нянечка говорила много о любви.
– Меня не нужно никуда брать, – сказал Паша. – Меня скоро мама возьмет. Домой! Навсегда! Очень скоро…
Зина махнула красной большой рукой и стала собирать со стола. Почему у нее руки красные? А у Зоечки и у молодой докторши белые…
Зоя улыбалась, и ее красивые глаза совсем уходили куда-то за нос, прятались там и не хотели оттуда выбираться. Паша сказал ей как-то:
– У тебя глазки играют в прятки. Ты знаешь такую игру? Я видел, как играли старшие ребята. Которые могут ходить и бегать. Но я тоже научусь. И мы с тобой будем играть вместе. Ты слышала сказку про Лошарика? Мне доктор рассказала. Я запомнил.
Зоенька улыбалась.
– Все лыбится и лыбится! – сердясь, кричала иногда Зина. – Что за ребенок такой убогий? Вечно зубы скалит! Прямо улыбка у нее несмываемая! Как грязь на дороге!
А Паше хотелось, чтобы Зоя ему все время улыбалась. Он часто рассказывал ей про маму, и Зоя внимательно слушала. Молчала и улыбалась. Она тоже верила, что Пашина мама скоро приедет. Вот только освободится от своих важных дел. И лето стояло очень теплое. Даже не верилось, что когда-нибудь на этой земле наступит дождливая ветреная осень, а потом холодная, темная, снежная зима. Этого просто не могло быть…
Арина поставила целью своей жизни увидеться с таинственным сыном соседа, а потом – подчинить его себе. Задача казалась ей благой, но довольно тяжелой, однако вполне посильной. Девушка она была резвая, нахальная и бесконечно верящая в свои безграничные возможности. И этот могучий стимул – вера исключительно в себя, – этот жизненный рычаг, перевернувший не одну жизнь и не одну жизнь сломавший, помог Арине на ее жизненном пути.
Сколько же можно, наконец? – спросила она себя и сама себе ответила: хватит изображать из себя Золушку, поджидающую добрых людей! Ау, где вы, добрые люди?! Добрые люди, где же вы?! Нет, взывать к ним и умолять их нечего! Надо браться за жизнь самой, самой строить, самой доводить ее до совершенства. В общем – я сама! Ну и…
Дальше Арина стала разрабатывать план захвата соседского сына. Ей надоело стыдиться допотопной отцовской машины, своих разношенных туфель, блестящих от утюга юбок… Надоело клянчить и выпрашивать то платье, то серьги. Хватит! Отныне и навеки все пойдет иначе! И станет путевым и нормальным.
И, как ни крути, как ни выискивай высокий смысл существования и его бесспорную идейность, основой жизни остаются все те же низменные деньги, бабки. И, притулившись возле них, спрятавшись за ними, уже совсем не обязательно быть умной, красивой и трудолюбивой, не обязательно чего-то добиваться, искать, размышлять. Тогда можно жить спокойно и легко. Жить ради себя. А это и есть основа бытия и смысл любой жизни.
Арина не верила тем, кто утверждал противоположное. Эти люди попросту лгали, оставались неискренними. И врали они ради гордости, тщеславия, чтобы показать себя хорошими, высокими, идейными. Арина не такая. И лицемерить она не собирается. Зачем, ради чего? Это вообще унижение – врать. Выкручиваться, скрываться, бояться… Нет, так противно жить и недостойно человека. Арина решила жить совсем по-другому.
И она всерьез занялась своим планом-перехватом. Он был одновременно и прост, и очень сложен, как, впрочем, любые планы, изобретенные человеком. План мог сорваться из-за пустячной причины, даже причинки, и мог свершиться тоже просто вследствие случайности, ему благоволившей. Арина задумала начать заботиться о соседе Макаре Макарыче, брошенном и покинутом всеми, чтобы сын проникся мыслью, что какая-то незнакомая ему девушка, соседка, стала его отцу просто светом в окошке, матерью, сиделкой, няней, кухаркой – кем угодно, но в общем близким и почти родным человеком.
План был, конечно, замечателен, кроме некоторых пунктов, суть которых от Арины упорно ускользала. Во-первых, действительно ли проникнется неведомый ей сын нежностью к девушке, добровольно взявшей на себя заботы о его отце? А если не обратит внимания или, что еще хуже, возненавидит помощницу? Решит, например, что она усердствует из-за квартиры… Во-вторых, как все это скрыть от домашних, и прежде всего от вездесущей сестренки, с которой они никогда не расстаются? И в-третьих, сумеет ли вообще белоручка Арина, за которую дома все делали мать и бабушка, справиться с хозяйством соседа?
Беспокойные мысли одолевали Арину. План явно нуждался в некоторой корректировке, но в какой? Что еще можно придумать? И тут на помощь взволнованной Арине неожиданно пришел брат, не подозревая о том, как выручил младшую сестренку.
Александр давно мечтал отделиться от большой семьи и откладывал деньги на квартиру. А тут сосед Макар Макарыч, вдовец, недавно наконец выдавший замуж дочку, одинокий и сиротливый, предложил Саше жить у него те короткие недели, которые тот проводил в Москве, возвращаясь из экспедиций. Стала забегать к соседу и Арина под честным предлогом помочь любимому брату. И помогала.
Марина на эти походы в соседскую квартиру не обратила внимания потому, что в тот эпохальный, как говорили раньше, момент для семьи Бычковых на темном горизонте Марининого житья возник Роман. И возник роман. В общем, дальше все развивалось как обычно – Марина, к великой радости и ликованию сестры, выпала из их общего расписания и отправилась дальше в одиночное плавание, а младшая сестренка – разница в шесть минут – стала все чаще и чаще бегать к соседу. Сына она так и не увидела. Зато… Зато через четыре месяца пятидесятидвухлетний Макар Макарыч сделал Арине предложение.
Она давно понимала, что дело приближается именно к этому. Но предоставила событиям плавно двигаться своим чередом. И поступила правильно. Зачем вмешиваться в их естественный, размеренный и дружелюбный ход, если все равно ты ничего не в силах изменить? Для чего терзать себя и других? Пусть все идет так, как идет.
Макар Макарыч вдовел давно. Марики смутно помнили его жену, исчезнувшую в те годы их еще несмышленой жизни, когда она радует просто сама по себе, безотносительно обстоятельств и событий. Макар Макарыч, прямоспинный, довольно бодрый еще – назвать стариком язык не повернется, вырастил детей с помощью своей матери. Кадровый офицер, он служил в Министерстве обороны, каждый день рано поутру бегал в садике недалеко от дома и мог дать приличную фору молодым. Сама судьба предопределила его профессию и сделала за него выбор – Макар родился двадцать третьего февраля. И мать всегда ласково посмеивалась над этим, утверждая, что подгадала специально. Болел он редко, после смерти матери и сам хозяйствовал исправно, и если бы не тягостные мысли о выросших, но не принесших радости детях… Хотя кто сказал, что они ее обязательно должны приносить?
Ждать от детей ничего не надо. Макар Макарыч понял это давно, но значительно позже, чем требовалось. Нужно налаживать хорошие отношения с детьми, пробовать их понять и добиться взаимопонимания, но жить надо своей, исключительно самостоятельной жизнью. Дети рано или поздно уйдут, и что тогда? Стоит себя к этому готовить.
И вот они ушли. Или почти ушли. А Макар Макарыч оказался не у дел, один, какой-то разбитый, как сказочное корыто, на нехорошем перепутье. Сколько же их у человека в жизни – этих разбитых корыт и перепутий?! Опять он опоздал со своими пониманиями, желаниями и Любовями, вновь казался себе смешным и нелепым со своей вечной одинокостью при двоих детях. Он чувствовал себя никому не нужным, а это страшное, тяжкое ощущение.
Дочь звонила изредка, спрашивала, словно мимоходом, о здоровье – а оно у Макара было как раз замечательное, чего и вопросы задавать, когда все ясно? Или уж не о чем спросить родного отца? Может, и не о чем…
Сын, который пока что номинально делил с отцом квартиру, здесь не жил. А где он жил – Макар Макарыч не знал и даже знать не желал. Не интересовался. Понимал: все равно толкового, искреннего ответа ему не получить. А зачем тогда и вопросы задавать…
Ежевечернее курение на лестнице с соседом Евгением Павловичем – вот единственное, что осталось ему, Макару, на старости лет. Грязноватый, пованивающий мусоропровод, отстающая от стен клочьями, выцветшая старая краска, мутное огромное окно, от которого десять месяцев в году несло холодом… Это все, что ему осталось?!
Макар Макарыч криво усмехался. Что-то немного… Да еще работа, служба, где все выстроено по рангу. И в жизни ведь тоже точно так же – строго по рангу, по ранжиру. И никаких исключений. Дети… Чего-то он недопонял в них, не рассмотрел чего-то очень важного, а теперь уже поздно… Дети выросли и ушли. Даже убежали.
– Спасибо, Женя, – сказал он вечером соседу. – Хорошая у тебя девка. Ходит помогает. Старается. Хотя, если смотреть правде в глаза, я умею по дому куда больше ее. Но ты ей этого ни в коем случае не говори и меня не выдавай.
– Да нет, зачем, – довольно равнодушно отозвался Евгений Павлович. – Только странно мне все это, Макар. Чего она вся избегалась? Никогда вроде раньше брата так горячо не любила…
– Ну, бывает. – Макар Макарыч миролюбиво раскурил новую сигарету. – Изменения характера… В лучшую сторону.
Бычков мрачно покачал головой:
– В лучшую? Не уверен… Какие-то цели у нее появились, задачки нерешенные да пылкие, которым требуется срочно найти ответы. Вот тебе и сторона!
Дочки Марики…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?