Текст книги "Харассмент"

Ингу царапнуло это безразличие, но она решила пока не придавать ему значения. Если бы Мирошина была зла, наверняка бы что-то ей написала. Возможно, ей нужно время, чтобы осознать свою новую роль, кроме того, она, должно быть, страшно напугана в преддверии скорой реакции коллег. Инга обновила фейсбук. Под ее постом появились первые комментарии.

Сначала она воспряла духом: в первом же было написано, что сомневаться не приходилось, такие инциденты, как Ингин случай с Бурматовым, редко возникают на пустом месте. Однако следующие комментаторы были настроены вовсе не так однозначно. А что это за странная коллега? Почему она не пишет сама? Почему Инга не называет ее имя? Бережность к чувствам других – это, конечно, хорошо, но если уж рассказывать историю, то до конца. И кроме того, что это за история? Из поста ничего не ясно. Коллега с Бурматовым встречалась? Он принуждал ее к сексу? Секс вообще был или все ограничилось приставанием? Может, он ей просто комплимент сделал, а теперь она решила примазаться к громкой истории? Или, может, Инга вообще все это выдумала?

Инга ошеломленно водила глазами по строчкам, а потом отмотала страницу выше и еще раз перечитала пост. Да, имя Мирошиной и детали их с Ильей романа, несомненно, придали бы ему веса, но ведь он, как и первое Ингино признание, держался на ее честном слове. Почему в первый раз ей поверили, а теперь, когда она добавила подробностей, вдруг усомнились?

– Ты что, опять пост написала? – вдруг воскликнул Галушкин.

Аркаша с изумлением посмотрел на него, а потом на Ингу.

Инга в свою очередь покосилась на Мирошину, но ту по-прежнему надежно скрывал монитор.

– И что это за коллега? – продолжал Галушкин, глядя в компьютер и медленно прокручивая колесо мышки. – Кто тебе это наплел?

Инга опять с надеждой бросила взгляд туда, где сидела Мирошина. Ну же, покажись, мысленно взмолилась она. Ответь ему!

Из-за мирошинского монитора не раздавалось ни звука.

Инга как бы невзначай немного отъехала от стола, чтобы изменить угол обзора. Мирошина сидела, уставившись в экран с озабоченным видом. На Галушкина она не смотрела, будто не слышала его.

– Ну, Инга? Тебе это кто-то рассказал? Или ты сама это выдумала?

– Мне это кто-то рассказал, – отчеканила Инга, испепеляя Мирошину взглядом. Та не реагировала. – И я уверена, что этот человек подтвердит мои слова.

– Инга, хорошо, что ты на месте, – раздался в отдалении голос Алевтины. Она спешила к столу и выглядела встревоженной. Обернувшись, Инга увидела, что несколько человек, сидевших неподалеку, тоже подняли головы, услышав эти слова, и посмотрели сначала на Алевтину, а потом на саму Ингу, причем на нее явно дольше, чем следовало. – Тебя там зовут. Кантемиров. Сказал срочно.

Инга не торопясь встала из-за стола. От Алевтины, стоявшей рядом, сильно пахло духами, и Инге показалось, что с этим пряным тяжелым запахом ее обволакивает мрачное предчувствие.

– А ты откуда знаешь? – спросила она.

– Я только что от него. Уже уходила, но задержалась в приемной. Он в последний момент и попросил тебя позвать.

Когда Инга вошла в приемную, кантемировская секретарша скользнула по ней равнодушным взглядом и ничего не сказала. Инга помнила, что она и в прошлый раз не проявила интерес, и подумала, что та, может быть, ничего не знает. Однако секретарша сняла телефонную трубку и сказала в нее:

– Сергей Степанович, Соловьева пришла, – и Инга поняла, что она отлично осведомлена. На ее невозмутимом лице теперь явственно проступало лицемерие. Сколько еще людей в офисе, которые вроде бы не обращали на нее внимания, на самом деле просто изощреннее, чем другие, его скрывали?

Секретарша положила трубку и кивнула на дверь. Инга вошла.

На этот раз Кантемиров был один и стоял у окна, заложив руки за спину.

– Вы написали новый пост, – не оборачиваясь, проинформировал он Ингу, словно сама она не догадывалась.

Инга помедлила в дверях, не зная, куда ей нужно сесть. Стула на этот раз не было. Подумав, она осторожно приблизилась к Кантемирову и замерла в метре от него, вполоборота к окну, лицом к начальнику.

– Да, – согласилась она, хотя Кантемиров вроде бы тоже в подтверждении не нуждался.

– Вы можете назвать имя коллеги, о которой вы пишете? Она готова подтвердить вашу историю?

– Она рассказала мне об этом по секрету. Сказала, что вы уже вызывали ее и она с вами беседовала, но тогда ни в чем не призналась. Но я думаю, теперь она подтвердит. Это Светлана Мирошина.

Кантемиров продолжал разглядывать пейзаж. Он молчал так долго, что Инга невольно покосилась за окно, чтобы понять, что там его увлекло.

– Проверка почти закончена, – наконец отмер он. – У нас было готово решение, которое, надеюсь, всех бы устроило. Хотя в таких случаях никого обычно ничего не устраивает, что бы ты ни делал. Но теперь с этим вашим новым разоблачением все придется еще раз пересмотреть. Вы планируете подавать в суд?

На последних словах Кантемиров резко повернулся к Инге.

– Нет… – пробормотала она, немного опешив. – Не думаю… То есть это зависит от решения. Не знаю, я так далеко не заглядывала.

– Да не так уж это и далеко. Но если не планировали, то хорошо. Это, разумеется, ваше право, но я бы предпочел решить дело миром. Хорошо, если вы того же мнения.

Кантемиров отошел от окна и направился к столу. Инга осталась стоять на месте.

– И что вы собираетесь делать?

– Поговорим еще раз со всеми. Что мы еще можем делать, – в голосе Кантемирова послышалось раздражение. – Спасибо, вы можете идти.

Инга помялась у окна. Кантемиров казался ей сегодня усталым и совсем не страшным, поэтому ей вдруг пришла в голову мысль, что если она сейчас найдет правильные слова, то сможет все объяснить ему по-человечески, и тогда он посочувствует ей и поддержит.

– И еще знаете что? Я думаю, вам лучше сегодня пойти домой, – вдруг сказал Кантемиров, после чего грузно опустился в кресло. Оно под ним просело и как будто выдохнуло.

– Домой?

– Да. Я думаю, так для всех будет лучше.

– В каком смысле? Вы меня тоже решили отстранить от работы, как Бурматова?

– Нет-нет. Никакого отстранения. Считайте это выходным. Отдохните пару дней, а когда проверка завершится, вернетесь.

Инга с недоумением продолжала смотреть на Кантемирова. Он откашлялся и взялся за телефон, видимо намекая, что разговор окончен.

– И как я пойму, когда проверка завершилась? – наконец спросила она.

– Ну, мы вам сообщим сразу же, – сказал Кантемиров и добавил с поспешностью, словно хотел таким образом Инге польстить: – Вы все-таки важнейший участник этой истории.

Инга еще несколько секунд поискала в себе те проникновенные слова, которые могли бы склонить Кантемирова на ее сторону, но поняла, что возможность, если она и была, уже упущена. Она вышла из приемной, бросив недружелюбный взгляд на апатичную змею-секретаршу, спустилась на свой этаж и, подойдя к столу, принялась швырять вещи в сумку.

– Ты уходишь? – осторожно спросил Аркаша, оторвавшись от компьютера и некоторое время понаблюдав за ней. Остальные делали вид, что совершенно не интересуются Ингиными сборами.

– Да. Мне дали выходной.

Галушкин хмыкнул, глядя в какой-то листок. Неясно было, его хмыканье относилось к тому, что там написано, или к тому, что сказала Инга. Она с силой вырвала зарядку из розетки и, скомкав, затолкала ее в сумку. Хмуро оглядев всех, Инга процедила:

– Ну, до скорого.

Ей нестройно ответили, но она смотрела только на Мирошину. Та вместе со всеми открыла рот и беззвучно пошевелила губами, обозначая прощание, но глаза на Ингу так и не подняла.

Максим считал, что это даже к лучшему. «Зачем тебе тусоваться в этом серпентарии, – увещевал он. – Они будут на тебя пялиться, пока эта проверка не закончится. Вот уволят Бурматова, и вернешься в офис героиней. А потом уедешь в Париж. Боже мой, что я буду делать, когда ты уедешь в Париж!» Инга не разделяла его оптимизм. Она считала, что отстранение, или «выходной», – как ни назови, все одно и то же – уравнивало ее в глазах остальных, в первую очередь проверяющих, с Ильей. Так она как будто приобретала ауру виновности.

Комментарии в фейсбуке тоже не способствовали душевному подъему. Под постом люди продолжали делиться сомнениями, да и сам он почему-то разошелся совсем не так, как первый. По крайней мере, известные феминистки на этот раз не торопились про него писать. На странице Ильи тоже почти не прибавилось постов: появилось только одно сообщение, хотя раньше их было по несколько в день. Какая-то незнакомая Инге женщина требовала от него ответа, ссылаясь на новые обвинения. Илья по-прежнему молчал.

Мать тоже молчала. Маятник внутри Инги опять качнулся прочь от раскаяния в сторону обиды, но теперь это была не та прежняя, заносчивая обида, а, наоборот, жалостливая и обращенная к миру в целом. Инге хотела, чтобы ей посочувствовали, приласкали и погладили по голове. Мать не спешила оказывать ей поддержку, и это казалось Инге жутко несправедливым, но она так нуждалась в ней, что уже была готова пренебречь гордостью. Поэтому, бесцельно проведя остаток своего первого «выходного» дня, Инга не выдержала и написала ей: «Хочу заехать. Ты дома?» Мать прочитала сразу же, но не отвечала пять минут, что взвинтило Ингину потребность в любви, отчаяние и обиду до предела. «Дома, приезжай», – наконец написала мать, и Инга поехала.

Едва переступив порог, она спросила себя, что вообще заставило ее думать, будто здесь она найдет понимание. Мать выглядела ровно как всегда: белоснежная взъерошенная стрижка (на других женщинах она могла бы смотреться нелепо, но матери безупречно шла), льняная кирпичного цвета рубашка, серебряные кольца на пальцах и лицо как прекрасная пустая чаша – любоваться ею со стороны и не испить ни капли.

Гектор бросился к Инге и носом ткнулся ей в ноги. Инга погладила его по голове, отчего он пришел в восторг, завилял хвостом и даже привстал на задние лапы, чтобы достать до Ингиного лица.

– Проходи, – сказала мать. – Сейчас чай поставлю.

Инге было жарко и чая совсем не хотелось, но это был обязательный ритуал, который они с матерью исполняли, поэтому она даже не подумала сказать нет.

Мать, как обычно, вскоре принесла поднос с чашками и чайником и расставила их на столе. Она ничего не говорила и, даже усевшись в кресло и сделав глоток, продолжала молчать. Инга подумала, что если и она не раскроет рта, то они с матерью могут просидеть в абсолютной тишине до тех пор, пока Инга не соберется домой. Она вдруг рассвирепела. Почему сочувствие и ласку ей приходится выгрызать зубами?

– Ну, как на работе? – спросила мать, поставив чашку на стол.

– Плохо, – резко ответила Инга.

Мать переплела пальцы под подбородком и задумчиво на нее посмотрела.

– Могу себе представить.

– В самом деле?

Мать не отреагировала на сарказм, а Инга устыдилась своей вспышки.

– У меня сложный период, – промямлила она. – А еще… еще меня сегодня отстранили.

И сказав это, Инга вдруг почувствовала, как лицо ее скривилось, словно какая-то сила смяла его, голос надломился и из глаз потекли слезы.

– Они сказали, что это выходной, – проскулила она, нисколько не стараясь сдержаться и не вытирая слез. Они струились по щекам и повисали на подбородке, прежде чем упасть на Ингину футболку. – Но это не выходной! Они говорят… вернусь… когда проверка закончится. А я боюсь, чем она закончится…

Мать легко встала со своего кресла и села на подлокотник Ингиного. Та сразу же прижалась к ее боку, зарыдав пуще прежнего, и потянулась было обнять ее, но в последний момент что-то помешало ей это сделать, и Инга бессильно опустила руки. Она продолжила, однако, сидеть, уткнувшись в материнскую кирпичную блузку, и щедро орошала ее слезами.

Мать застыла на подлокотнике как изваяние, а потом все же провела ладонью по Ингиным волосам. Инга всхлипнула и тут все же порывисто ее обняла, но мать опять словно окаменела. Инга разжала руки и тут же отстранилась.

– Извини, – пробормотала она, стирая слезы со щек. – Я не хотела плакать.

Мать так же легко поднялась и пересела обратно в свое кресло. Инга с тоской подумала, как упоительно было бы обрушиться на нее за это равнодушие, за это тщательно отмеренное сострадание. Гнев был бы куда благороднее, чем унизительная жалость к себе, но она не испытывала гнева. Злиться на мать было все равно что на океан или на луну – какое им дело, прекрасным и величественным, до обычных смертных? Нужно утешаться тем, что они просто есть.

Мать подлила ей чаю, хотя Инга еще не сделала ни глотка.

– И долго у вас с ним все это продолжалось?

– С декабря. – Инга шмыгнула носом. – Он даже хотел, чтобы я переехала с ним в Париж!

– Так он был влюблен в тебя.

– Да не был он в меня влюблен! Ни в кого он не был влюблен! Наверное, никогда. Он отвратительный, омерзительный… Думал только о себе!

– Зачем тогда ты с ним оставалась?

Ингин пыл, налетая на материнское спокойствие, каждый раз разбивался и рассеивался, как волна, и ей приходилось молчать по несколько секунд, приходя в себя от столкновения.

– Потому что я боялась уйти, – прошипела она. – Ты читала мой пост? Он манипулятор. А я дура. Он втянул меня в эти отношения против воли и удерживал в них.

– Ну он же не буквально тебя запертой в подвале держал, – пожала мать плечами. – Я понимаю, ты боялась потерять работу. Но, если честно, ты ведь сама в это впуталась, хотя с самого начала могла понять, что ничего хорошего не выйдет.

Инга посмотрела на нее блестящими глазами.

– То есть, по-твоему, это я виновата?

– Я не говорю, что ты виновата. Но я вообще не понимаю всех этих новых веяний. Мужчины всегда ведут себя одинаково. Они с первобытных времен охотники, захватчики…

– Господи, мама…

– …но это вовсе не значит, что женщины – бессловесные жертвы. Это компромисс, общественный договор: мужчины размахивают оружием и идут в атаку, но только женщина на самом деле решает, сдаваться ей или нет.

– Жертве изнасилования ты тоже это скажешь?

– Но ты не жертва изнасилования.

– Откуда ты знаешь?

Мать некоторое время молчала, изучая ее лицо немигающим взглядом. Инга под этим взглядом замерла, как мышь под веником, не меняя выражения лица. Оно оставалось обиженным и вызывающим. Инга пожалела, что не выглядит надменнее и трагичнее, но теперь уже было поздно.

– Он сделал это силой? Тогда почему ты сразу не сказала? Почему не позвонила в полицию?

– Как будто полиция бы что-то сделала, – с досадой бросила Инга, но тут же прикусила язык. Как бы ей ни хотелось очернить Илью, прямую ложь она не могла себе позволить. – И вообще, дело не в этом. Нет никакого общественного договора, есть мужчина, который пользуется своим положением и ставит тебя в невыносимые условия, а ты не можешь отказаться.

Мать взяла чашку тонкими пальцами, отхлебнула.

– Я думаю, все было немного не так. Он молодой и симпатичный. Я посмотрела фотографии. Ты увлеклась поначалу, было весело, ты подумала, что большого зла не случится. А потом все зашло слишком далеко.

– Ты в самом деле так думаешь? – горько прошептала Инга, надеясь, что мать устыдится. В ее замечании была доля истины, но именно поэтому Инга хотела, чтобы она взяла свои слова назад, устыдилась, что несправедливо ранила дочь.

– Я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Но мне все же кажется, перекладывать всю ответственность на одну из сторон неправильно. Возможно, потом он действительно вел себя ужасно, но ты поспособствовала этому в самом начале.

– Знаешь, я, наверное, пойду.

– Не обижайся на меня. Еще раз говорю: я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Но разве нельзя было решить эту ситуацию как-нибудь по-другому? Не писать сразу в фейсбук, а поговорить с ним, например?

– Ты думаешь, я не пыталась с ним поговорить? – почти закричала Инга. Она начала уже вставать с кресла, но тут рухнула обратно. – Ты что думаешь, мы «поцапались один раз», как пишут эти комментаторы, и я сразу решила пост накатать? Ты не представляешь, что он заставлял меня делать! Да ты даже вообразить себе такое не можешь! Ты не знаешь, что мне приходилось терпеть! У тебя такого никогда не было!

– Ты не знаешь, что у меня было, – с застывшим лицом, очень спокойно произнесла мать. Голос ее, однако, стал как будто немного выше. – Я работаю на телевидении. Повидала всякого. И если ты думаешь, что ко мне не приставали начальники, то ты очень наивна.

Мать снова поднесла чашку к губам, сделала микроскопический глоток и осторожно вернула ее на блюдце. Фарфор издал нежный короткий звон.

– И знаешь что? Мне ни разу не пришлось ни на кого жаловаться. Разные бывали ситуации. Но если я говорила нет, это было нет. А если я молчала, то потом встречала последствия без жалости к себе.

– Я все-таки пойду, – сказала Инга.

На следующий день была суббота, и погода стояла отменная. Солнце било в окна, ложась на пол Ингиной комнаты большими янтарными прямоугольниками, очень теплыми, если на них встать. Инга обычно чутко реагировала на погоду, и солнечное утро было способно исцелить ее от любой хандры. Сегодня она тоже по привычке обрадовалась, но, повалявшись в кровати, сходив в душ и устроившись с кружкой у подоконника, поскучнела. Два свободных дня без определенных планов казались вечностью. Еще хуже было от мысли, что двумя днями ее свобода может не ограничиться. Чем на выходных занимаются нормальные люди? Чем она сама занималась, например, на прошлых?

Внезапно у нее родилась идея позвонить Антону. С того вечера в баре они больше не виделись, и хотя он несколько раз писал Инге, она отвечала так сухо, что, по всей видимости, отбила у него охоту делать новые попытки. Встреча с ним была бы отличным способом занять время, но, уже взяв телефон, Инга вдруг заколебалась. Однажды она уже думала, что неосведомленность Антона о ее двойной жизни словно помещает его в другую реальность, куда и сама Инга может сбежать. Там не было Ильи, не было измены, все представлялось ясным, правильным и простым. Она по-прежнему так чувствовала, но вместо радости это вызвало мучительную боль. Ведь Илья был, и измена была, а теперь она и вовсе разрослась до масштабов скандала. Закрывать глаза и делать вид, будто все хорошо, Инга больше не могла, а признаться Антону не хватало сил. Сначала нужно разобраться со всеми проблемами, а потом, когда совесть будет чиста, можно и увидеться.

Поэтому вместо Антона Инга написала Максиму, который оказался не занят и сам предложил куда-нибудь съездить. Они иногда выбирались в интересные места в Подмосковье. Единственным критерием интересности, который они признавали, была заброшенность. За последние несколько лет они изъездили все разрушенные усадьбы, обветшалые церкви и аварийные больницы, которые нашли в окрестностях. Максим их все называл «руина», в единственном числе, поэтому про эти путешествия они так и говорили: «съездить на руину». Вот и сейчас они решили, что давненько не посещали никаких руин, и через полчаса синхронного гугления выбрали новую цель. Ею стал заброшенный военный городок под Клином.

Им пришлось немного поплутать по лесным дорогам, несмотря даже на то, что Максим посмотрел на форуме видео с инструкцией, как добраться. Видео было 2014 года – городок этот явно не пользовался большой популярностью у любителей экстрима. С ним не было связано никаких душераздирающих легенд, а ближе к Москве встречались места поинтереснее, но там Инга с Максимом уже бывали.

Наконец перед ними показалось здание КПП с выбитыми стеклами. Дальнейший путь преграждал бетонный блок, поэтому они бросили машину и дальше пошли пешком.

Дорога от КПП была выложена огромными серыми плитами. Они лежали вкривь и вкось и напоминали Инге взломанный на реке лед. Лес обступал дорогу стеной, и даже не верилось, что где-то рядом за деревьями скрывается целая военная база. Было жарко и очень-очень тихо.

– Ты когда-нибудь терялся в лесу? – спросила Инга, шагая вслед за Максимом по нагретому бетону.

– Никогда. Но в детстве это был мой главный страх.

– Почему?

– Слышал какую-то историю про ребенка, заблудившегося в тайге. Представлял, что бы я делал на месте того пацана. Что бы я ел, пока меня не найдут, где бы спал. На уроке ОБЖ нам рассказывали про ориентирование на местности, и я очень старался все запомнить. Ну, знаешь, мох обычно растет с северной стороны дерева и все такое. И я запоминал, только не мог понять, чем мне поможет знание сторон света.

– Я в детстве выяснила, что у людей шаг одной ноги чуточку длиннее, чем другой. Поэтому если долго-долго идти как будто прямо, то на самом деле ты постепенно будешь забирать немного вправо или влево и за несколько дней можешь просто сделать круг.

– Хорошо, что я этого не знал.

– А чего ты боялся? Волков?

– И волков. И медведей. И что умру от голода. Монстров тоже боялся.

– Монстров?

– Ну да. Лес, темнота. Вдруг меня подкарауливает за деревом йети.

– Они вроде в горах живут.

– Люди, которые в принципе боятся йети, обычно не заморачиваются такими тонкостями. Но я вот вырос, а до сих пор чувствую себя неспокойно, если иду по лесу в хвосте группы.

– Почему?

– Ну, потому что тех, кто сзади, первыми похищают и едят. А остальные даже не заметят пропажу.

Инга всерьез обдумала это замечание, неожиданно осознав, что идет в их паре последней.

– Нет, – наконец убежденно сказала она. – Идти в хвосте, наоборот, лучше. Так к тебе никто не подкрадется. Услышал шаги за спиной – значит, по-любому йети. Может, и спасешься.

Лес неожиданно отступил, и дорога влилась в военный городок. Впрочем, то, что даже комичное слово «городок» – обозначение для этого места слишком лестное, Инга поняла сразу.

По бокам от бетонной дороги на равном удалении стояли два пятиэтажных дома. Это были самые большие постройки здесь – невероятно, что их не было видно сразу, еще у КПП. Кроме этих домов, тут имелся магазин – Инга опознала его по четырем уцелевшим буквам на вывеске, какой-то непонятный барак, круглая водонапорная башня в отдалении и монумент. Перед монументом Инга остановилась и долго рассматривала его, задрав голову.

– Вот это жуть, – уважительно сказал Максим, подойдя и встав рядом. – Если б мне нужно было это каждый день видеть, я бы тоже отсюда сбежал.

Монумент представлял собой огромную каменную плиту, по мнению Инги здорово смахивающую на надгробие какого-нибудь великана. На плите был изображен город будущего: небоскребы, башни, шпили. В небо над городом взмывала ракета, рядом парил спутник, солнце ютилось в углу композиции. На фоне этой советской мечты возвышался солдат. В отличие от города, выбитого в камне, его изобразили в виде барельефа, выпуклым. Солдат был одет в шинель до пола и фуражку, но на месте лица у него была выбоина. Это неудачное ранение явно не являлось скульптурной задумкой, но, как ни странно, придавало монументу вид более законченный, бесповоротно превратив его в памятник постмодернистской хтони.

Кроме Инги с Максимом, в городке больше никого не было. Они окончательно в этом убедились, когда, побродив по единственной улице, забрались внутрь домов, чтобы исследовать и их. Следы человеческого присутствия, впрочем, виднелись повсюду: одинокий детский ботинок – неизменный атрибут ужастиков, обгоревшие книги, сломанная мебель, газеты, игрушки, бутылки и фантики, – однако именно из-за обилия такого знакомого, понятного хлама над всем городком стоял как будто особенно нежилой дух. Люди были, но ушли.

Блуждание по застывшим во времени квартирам Инге и Максиму скоро наскучило. Поначалу они еще охали, обнаружив то поломанный игрушечный грузовик, то сохранившиеся обои в цветочек, но постепенно грязь и запустение одолели их исследовательский задор. Они вышли на улицу и пошли в сторону водонапорной башни.

Снаружи после гулких бетонных домов казалось тепло и безопасно. Солнце сияло в вышине, лес шелестел от набегавшего ветерка. Инга даже немного пожалела, что легкомысленная летняя погода сводит на нет всю зловещую атмосферу.

Внутрь водонапорной башни проникнуть было нельзя, зато за ней, на самой окраине городка, они нашли еще одно странное строение. Максим с сомнением предположил, что это бывшее складское помещение, хотя, по мнению Инги, это был самый настоящий военный бункер. Здание было невысокое, хорошо сохранившееся. Сквозь дверной проем виднелся уходящий вглубь прямой коридор. Окон тут не было, поэтому конец коридора терялся во мраке. Зато хорошо было видно притолоку недалеко от входа, на которой яркой красной краской кто-то вывел: «Будь бдителен каждый день, каждый час».

– Ясно тебе? – назидательно заметил Максим, показав на надпись. – Ну что, полезем туда?

Инга, конечно, сказала, что полезем, хотя не могла похвастаться острым желанием. Черные недра здания казались ей менее приветливыми, чем даже заброшенные квартиры, но она видела, что Максим внутрь тоже не хочет, поэтому решила подать пример мужества.

От коридора в разные стороны отходили комнаты, и у некоторых из них даже сохранились железные двери. Окон в комнатах тоже не было, а из предметов – разве что мусор на полу и кое-где металлические балки, непонятные крепления в стенах и старые стеллажи.

– Не удивлюсь, если мы наткнемся здесь на мертвого бомжа, – проворчал Максим.

– Хорошо, если мертвого.

Путь себе они освещали фонариками телефонов. Инга заметила, что сеть здесь почти не ловила.

В конце коридора маячил еще один дверной проем, но за ним стояла непроглядная мгла.

– Туда не пойдем, – решительно сказал Максим. – Тут везде какое-то старое барахло, не на что смотреть.

Инга хотела поддеть его, но еще раз взглянула на темный провал в конце коридора и промолчала.

– Знаешь, что меня больше всего поражает в таких местах? – спросила она, когда они выбрались наружу. – Что по ним раньше кто-то ходил. Я себе представляю человека, который жил в одной из квартир, покупал продукты в магазине, написал краской: «Будьте бдительны». Все эти развалюхи – это как бы оболочка. Капсула времени. А внутри заключены судьбы всех, кто здесь бывал. И наша теперь тоже.

– Не очень понимаю, – поежившись, сказал Максим. – Мне жутко делается от одной мысли, что можно остаться заключенным в здании типа такого.

– Ну я же не буквально имею в виду. Просто эти старые места, они для меня как будто обладают памятью. Чем старее, тем больше, конечно. Все, что происходило в этих стенах, остается там навсегда. И когда мы там ходим, часть нас тоже остается. Меня поражает эта преемственность. Дом стоит и стоит, а люди в нем сменяются.

Они, не сговариваясь, зашагали к КПП. Телефон в Ингином кармане коротко прожужжал.

– Что там? – спросил Максим, потому что Инга вдруг остановилась как вкопанная.

– Письмо с работы, – упавшим голосом проговорила она. – Ждут меня в понедельник в девять. Проверка закончилась.

В ночь на понедельник Инга никак не могла уснуть и, то и дело проверяя время, все больше пугалась, что теперь уж точно проспит. Последний раз она видела на экране горящие цифры два ноль восемь, а когда вдруг проснулась и судорожно схватилась за телефон, он показывал шесть тридцать две. Будильник еще не звонил, но Инга сразу же встала. Поначалу она чувствовала себя на удивление бодро, но, взглянув в зеркало, показалась себе опухшей и помятой. Инга умылась, как обычно, сварила кофе, но едва уселась за стол, как тут же начала клевать носом. В глаза словно насыпали песка. Инга бездумно пролистала ленту фейсбука, поспешно проматывая старые посты о себе, которые неведомые алгоритмы только сейчас удосужились ей показать.

У разбитости, впрочем, были свои плюсы: Ингу нисколько не страшило предстоящее. Она вообще не думала о том, что ждет ее на работе. Подбираясь к этой мысли, мозг словно начинал буксовать, а потом незаметно сворачивал на другую колею, и Инга принималась думать о чем-то еще.

До выхода у нее было больше времени, чем обычно, поэтому, по чуть-чуть откладывая сборы, она, конечно же, опоздала. В приемную Кантемирова, куда ей было велено сразу же прийти, Инга влетела в девять ноль пять, на ходу поправляя прическу и думая только о том, что лицо у нее раскраснелось и наверняка блестит. Сердце громко бухало в грудной клетке. Апатичная кантемировская секретарша подняла глаза и впервые проявила какие-то эмоции: Инге показалось, что она недовольно поджала губы. Впрочем, это мог быть обман зрения. Не обращая на нее внимания, Инга метнулась к кабинету Кантемирова, два раза стукнула в закрытую стеклянную дверь и сразу же вошла.

Первое, что она поняла, – это что в кабинете было почти холодно из-за работающего на полную мощность кондиционера, а еще очень тихо – не считая шипения, с которым кондиционер исторгал воздух. Разгоряченную от спешки Ингу это резко отрезвило, и она на секунду замерла на пороге, пытаясь унять мандраж. Только после этого она увидела, что за огромным столом, как и в первый раз, сидят Кантемиров, начальница отдела кадров и главный юрист, а напротив них стоят три стула. На крайнем сидела Мирошина, которая бросила на Ингу быстрый взгляд, как только та вошла, и сразу же отвернулась. Остальные два места были пусты. Только когда фигура на периферии зрения шевельнулась, Инга посмотрела вбок и увидела Илью. Он стоял у окна лицом к ней, скрестив руки на груди.

Она не видела его с того разговора на парковке, и сейчас ей показалось, что это было очень давно. Инга не хотела смотреть на него долго, предпочла бы едва удостоить взглядом, но ничего не могла с собой поделать: она уставилась на Илью и глядела как зачарованная. Он был одет в джинсы и белоснежную рубашку с закатанными рукавами – вполне уместно, но расслабленно, словно намекая на свой статус временно отстраненного. Инга вдруг отчетливо увидела себя со стороны – какая она красная, растрепанная, в перекошенном после бега платье. Она постаралась незаметно его одернуть.

– Присаживайтесь, – сказал Кантемиров. – Мы вас ждали.

– Извините, – пролепетала Инга и тут же подумала, что не стоило этого говорить. Извинений никто не требовал, зато она автоматически почувствовала себя виноватой.

– Илья, присядешь?

– Спасибо, но я лучше тут постою.

Инга, пройдя вперед, уже не видела его лица, но голос его звучал безукоризненно вежливо и при этом с достоинством. Если бы она не знала Илью, эта интонация могла бы ее восхитить.

Инга опустилась на стул в центре и краем глаза посмотрела на Мирошину. Та сидела с очень ровной спиной, устремив взгляд строго перед собой. Казалось, что мыслями она находится далеко.

Кантемиров кашлянул.

– Перед тем как мы огласим результат проверки, я хотел предложить всем желающим высказаться. – Он обвел взглядом присутствующих. – Кто-то хочет что-то сказать?

Повисло молчание.

– Я бы хотела, – вдруг заявила начальница отдела кадров. – Коротко. Эта история глубоко меня затронула в первую очередь потому, что ее участники, – она прицельно посмотрела на Ингу, – не обратились к нам, а сразу вынесли обсуждение в публичное поле. Думаю, это усугубило ситуацию. Поэтому, Сергей Степанович, я бы хотела, чтобы еще одним итогом нашего разбирательства стали четкие инструкции по тому, как именно должны вести себя наши сотрудники. Я, конечно, надеюсь, что ничего подобного никогда больше не случится, но все-таки я настаиваю на формальной инструкции, которая была бы доведена до общего сведения.