Текст книги "Харассмент"

Два жилых дома, расположенных друг напротив друга по обе стороны дороги, сейчас не представляли для нее никакого интереса. Магазин с выцветшей покосившейся вывеской тоже. Инга целеустремленно, не глядя на них, прошагала мимо. Остановилась только возле монумента и, задрав голову, еще раз его оглядела. Сходство с надгробием теперь стало даже очевиднее. Поежившись, Инга продолжила путь.

Она обогнула водонапорную башню и приблизилась к бункеру. Сняв с плеч рюкзак, достала оттуда фонарик и перцовый баллончик, который затем убрала в карман. Может, ей только казалось, что в городе пусто. Мало ли на кого она могла наткнуться внутри. Следом она извлекла из рюкзака бахилы и резиновые перчатки и надела их.

Максим в прошлый раз предположил, что это складское помещение. Инга не разбиралась в устройстве военных городков и не представляла, что это может быть, но изначально направлялась именно сюда. Для ее целей это здание казались самым многообещающим.

Инга потопталась возле входа. Двери не было, и казалось, что здание смотрит прямо на Ингу, раззявив черную пасть. Наконец собравшись с духом, она вошла и сразу же включила фонарик.

Коридор с выходящими в него небольшими комнатами. Лепестки краски, отслаивающейся от стен. Поразившая Ингу надпись: «Будь бдителен каждый день, каждый час». В прошлый раз они не стали заходить далеко внутрь, но теперь Инга храбро зашагала вглубь. Коридор действительно заканчивался еще одним дверным проемом, была здесь и дверь – металлическая, с огромной ржавой щеколдой, сейчас призывно открытая. Инга внимательно оглядела дверь, потом осторожно потрогала щеколду и, осмелев, дернула. Щеколда издала тихий короткий скрежет, но едва сдвинулась. Инга навалилась на нее всем телом, и та после небольшого сопротивления вдруг резко, с лязгом поддалась, как будто выстрелила. Эхо прокатилось по коридору, и Инга, ойкнув, затаилась, напряженно прислушиваясь. Тишина восстановилась, и больше не раздалось ни звука.

Инга вошла в дверь и оказалась на лестнице, ведущей вниз. Выставив перед собой луч фонарика, как шпагу, Инга начала медленно спускаться. Здесь было ненамного холоднее, чем на улице, но она чувствовала, что руки, шея и даже кожа на затылке у нее покрылись мурашками. Инге было страшно, хотя она не понимала, чего именно боится: живых людей, которые могут здесь обитать? Привидений? Собственных мыслей о том, зачем она приехала?

Лестница состояла из двух коротких пролетов без перил. На одной из стен кто-то баллончиком написал: «Ворота ада». Инге стало еще больше не по себе.

Внизу обнаружился точно такой же коридор с точно такими же комнатами по бокам, правда более чистыми – если верхние были завалены мусором, стеклом и обгоревшими деревяшками, то нижние оказались почти пусты. У некоторых имелись двери – тоже металлические и тоже со щеколдами, причем и внутри, и снаружи. На щеколде снаружи были предусмотрены отверстия для навесных замков. Их самих, разумеется, не было.

Инга поочередно зашла в каждую комнату, шаря фонариком по стенам. В одной нашелся очередной покосившийся стеллаж, в другой из стен торчали непонятные железные крюки и кольца. Эта комната понравилась ей больше всего: она казалась почти опрятной, возможно, потому что в ней лучше всего сохранилась побелка на стенах и не было никаких надписей. Впрочем, кроме «ворот ада» на лестнице, она только на одной стене видела нарисованную пентаграмму. У комнаты с кольцами тоже была дверь. Инга тщательно ее проинспектировала и осталась довольна.

Когда Инга выбралась наружу, небо как будто посерело еще больше и теперь уже не переливалось перламутром, а нависало свинцовой крышкой. Резкими порывами налетал ветер, осатанело трепал кусты и уносился прочь. Инга направилась к станции. Уже подходя к ней, услышала, как где-то за ее спиной заворчал гром. Впрочем, звук был таким смутным и далеким, что это мог быть просто гул самолета.

На следующий день Инга приехала в военный городок еще раз. Теперь она тащила с собой огромный туристический рюкзак. Сегодня она действовала увереннее: вокзал и контролеры больше ее не пугали, по лесу она шла быстро и решительно, да и сам городок не показался ей особенно жутким. Просто старые развалюхи, подумаешь. По дороге ей снова никто не встретился.

Перед входом в бункер Инга опять дисциплинированно надела бахилы и перчатки. Так делали во всех детективных сериалах. Инга знала, что преступников часто вычисляют по самой малости – хватит одного отпечатка, одного волоска, – поэтому решила подстраховаться. В бункере было так грязно, что она с трудом представляла, как бы в нем проводили экспертизу, а главное, согласно ее плану, никакой экспертизы там никогда и не должны были проводить, но она все равно решила подойти к делу со всей серьезностью.

Для начала, дойдя до двери, ведущей на подземный этаж, Инга как следует почистила щеколду тряпкой с моющим средством – все это она принесла с собой, а потом смазала ее маслом, которое накануне купила в магазине хозтоваров возле дома. Это, как ни странно, сработало: щеколда начала ездить в пазах гораздо легче. Инга заперла дверь и толкнула ее несколько раз, чтобы проверить.

Спустившись на подземный этаж, Инга вошла в комнату с железными кольцами. Обойдя ее по периметру, еще раз оглядела стены – ни щелей, ни даже крохотного оконца для вентиляции. Попадавшиеся ей под ноги камни она распихала носком кроссовка по углам. Сами кольца тоже подергала, чуть ли не повисла на них – они сидели крепко.

Положив фонарик на пол, Инга открыла рюкзак и принялась извлекать из него длинные черные деревяшки, в которых при внимательном наблюдении можно было опознать разобранный икеевский стул. Стул Инга тоже купила вчера, специально ради него одного поздно вечером потащившись в «Икею». Достав из рюкзака пакетики с болтами, она опустилась на колени и принялась его собирать. Почти сразу стало ясно, что делать это нужно было на улице, при свете, но Инга не сдавалась. Спустя сорок минут, изрядно разозленная и замерзшая, она все же справилась. Поставив стул у противоположной от двери стены, той самой, с кольцами, Инга села на него и примерилась. Все получалось идеально.

Уже выходя, она занялась дверью: закрыла ее и повесила принесенный с собой замок. Тоже подергала ее туда-сюда, хоть и ясно было, что заперта она надежно.

Довольная собой, Инга поднялась на поверхность. У самого выхода из бункера она еще раз обернулась и посмотрела на красную надпись на притолоке и на черноту, в которой тонул конец коридора. Оставались еще кое-какие приготовления, но ими Инга собиралась заняться в последний момент. Главное теперь – подготовить Илью.

«Я позволю тебе меня увидеть», – написала она во вторник. Формулировку Инга выбрала неслучайно. Для начала она еще раз пересмотрела «Венеру в мехах», чтобы зарядиться нужным настроением, и окончательно решила, что стыдливость пора отбросить. Сколько она знала Илью, столько чего-то боялась: что он ее уволит, что она ему не нравится, что он станет ей мстить. Хватит. Сейчас у нее был один-единственный шанс, и она не могла его упустить, поддавшись смущению.

Илья ответил немедленно:

«Серьезно?! Наконец-то! Когда, где?»

«Я написала, что позволю. Только если посчитаю нужным».

Илья молчал. Инга написала следующее сообщение:

«Только если ты это заслужишь».

«Чем?)»

Инга уставилась на смайлик. Он думает, она шутит. Ну ничего, скоро она ему покажет.

«Ты должен в точности выполнять все, что я говорю. Даже если тебе покажется это странным. В точности. Ты понял?»

«Что, например?)»

«Если я задала тебе вопрос – ты отвечаешь, а не задаешь свой. Так ты понял?»

«Ого, какая строгая. Ну хорошо, понял».

«Я хочу, чтобы ты поехал по этому адресу». – Инга отправила улицу и номер дома.

«Что там?»

«Приедешь – напишешь мне. Я скажу, что ты должен сделать дальше».

«Ну хотя бы как-то поясни. Я не хочу тащиться через полгорода, не зная зачем) Это твой адрес?»

Инга выждала пять минут, прежде чем ответить. Ее охватила легкая паника: если Илья заупрямится уже сейчас, ей никогда не уговорить его сделать то, что она собиралась, потом. Оставалось только надеяться, что он все еще достаточно очарован неведомой Агатой, которая так дьявольски точно угадывала его вкусы, и интерес пересилит сомнения.

«Ты только что согласился выполнять в точности все, что я скажу. И уже торгуешься».

На этот раз и Илья ответил не сразу:

«Ну хорошо, просто приехать и написать?»

«Да».

«Ладно. Ты и правда любишь играть в игры. Надеюсь, это все же твой адрес».

Когда Илья сдался, Инга вместо того, чтобы возликовать, занервничала еще больше. Ее идея вдруг показалась ей глупой донельзя. Илья приедет, поймет, что его обманули: никакая Агата там не живет, разозлится и вообще прекратит переписку. Вместо того чтобы затянуть его в ловушку, Инга оттолкнет его этими сложностями.

Она покосилась на Илью в кабинете. К нему как раз зашел кто-то из маркетинга, и он, оторвавшись от телефона, смотрел на вошедшего с рассеянным видом. Инга старалась разглядеть на его лице какой-то знак, который подскажет ей, что Илья на самом деле думает. Он увлечен? Обеспокоен? Ничего понять, конечно, было нельзя.

Илья задержался после работы, и Инга задержалась тоже: она хотела посмотреть, во сколько он уйдет. От их офиса до нужного места было минут сорок, значит, если он не напишет ей в течение часа, он вовсе туда не поехал. После утреннего разговора Илья послал Агате еще несколько сообщений, но Инга не отвечала – надеялась, что ее холодное молчание вынудит его поскорее исполнить ее приказ.

Илья вышел из офиса, и Инга засекла время: девятнадцать двадцать.

В двадцать ноль пять он написал:

«Ну я приехал. Дальше что?»

Инга снова почувствовала панику. Как будто она была ребенком, который принес в школу кривоватую поделку и должен поставить ее на всеобщее обозрение в ряду других, красивых и ладных. Сейчас все будут над ней смеяться, сейчас ей поставят два.

«В этом доме магазин пластинок «ВинилРекордс». Зайди туда».

Она ожидала, что Илья снова начнет возмущаться, но на этот раз он молчал. Инга затаила дыхание, как будто подглядывала за ним из-за угла, а не сидела уже у себя дома.

Ей пришло сообщение, и она торопливо щелкнула по нему. Это была фотография: черно-белая плитка на полу, залежи пластинок повсюду – в шкафах, ящиках, картонных коробках, просто на полу, сложенные стопками. Разноцветные, всклокоченные от торчащих повсюду ярлычков и уголков. Когда Инга вчера впервые вошла в этот магазин, ее это очень впечатлило.

«Шкаф 47».

Илья прочитал, но ничего не ответил. Инга продолжала вглядываться в фотографию, словно это был магический кристалл, через который она могла увидеть, как он блуждает по магазину.

«Русский рок?» – наконец написал он, и Инге даже показалось, что она слышит скепсис в его словах.

«На самой верхней полке. За «Наутилусом»».

Снова тишина. Инга не закрывала телеграм, с напряжением ожидая ответа.

Ей пришла еще одна фотография, и она вцепилась в телефон, глядя, как на темном фоне крутится белый кружок загрузки. Фотография стала четкой. Velvet Underground – было написано на ней. Venus in Furs.

«Купи ее, поезжай домой и напиши мне, когда будешь слушать», – приказала Инга.

«Что все это значит?»

Инга, поднимавшаяся из кресла, обратно упала в него. Вот оно. Бурматов почувствовал, что его обманули, и начал злиться. Ей нужно было срочно придумать, что ответить – что-нибудь дерзкое, но одновременно успокоительное. Ничего подходящего на ум, однако, не шло, потому что весь Ингин мыслительный горизонт заслонило разочарование: ей не удалось. Она раз за разом перечитывала последние четыре слова на экране и думала только – ничего не вышло, он не понял, она не смогла его заинтересовать.

«Я не говорил тебе, что это мой любимый трек», – пришло следующее сообщение.

Инга еще секунду сидела с занесенными над телефоном большими пальцами, а потом вдруг резко набрала:

«Ты думаешь, ты какой-то особенный? Я вижу тебя насквозь и знаю, чего ты на самом деле хочешь. Я сказала: придешь домой, включишь и напишешь мне».

Отправила и тут же испугалась. Слишком презрительно, слишком грубо. Она знала Илью, он не мог такое проглотить. Сейчас он нахамит ей в ответ и заблокирует в телеграме.

«Хорошо», – написал Илья.

Инга не знала, что эта песня его любимая, – она наткнулась на нее случайно, когда читала про фильм и книгу. Послушала и поначалу не придала значения – заунывная, бесконечно повторяющаяся мелодия. Однако текст сумел ее заинтересовать. В сочетании с названием это была жемчужина, поднятая ею из сетевых глубин специально для Ильи, как по заказу.

Инга помнила то, что ей сказал Лазерсон: фантазия важна не меньше самого переживания. Илью нужно было погрузить в фантазию, а для этого недостаточно просто бросить в переписке: «Кстати, что ты думаешь насчет «Венеры в мехах»? Может, повторим?» Он должен был верить в то, что она и есть такая Венера, а не просто девушка, решившая ради забавы помахать хлыстом. Поэтому, найдя на сайте магазина с пластинками нужную – это была запись какого-то концерта, – Инга поехала туда, нашла ее и спрятала от глаз подальше, чтобы ее случайно не купили.

На обложке пластинки был изображен человек, с головой затянутый в латекс и одновременно весь покрытый иголками, как дикобраз. Этот латексный костюм с прорезью для глаз и рта заставил Ингу содрогнуться, но сигнал он посылал однозначный. Она надеялась, что до Ильи этот сигнал дойдет.

«Я приехал домой и включил», – наконец написал он.

Инга, подумав, тоже включила трек у себя на компьютере. Она сосредоточилась и попыталась представить себя Агатой. Подведенные глаза и черная магия.

«Представь, что я вхожу к тебе в комнату. Прямо сейчас. В руках у меня хлыст. Ты бы хотел, чтобы я тебя ударила?»

«Нет».

«Ты лжешь. Помни, что я вижу тебя насквозь. Представь этот хлыст. Он тонкий, длинный. Как он свистит в воздухе».

«Нет».

«Я заставлю тебя встать на колени. Ты полностью обнажен. Я начну с пяток, а потом буду медленно подниматься выше».

«Нет!»

Инга получала странное удовольствие, видя его «нет» на экране. Если бы Илья писал ей что-то другое, она бы, может, снова испугалась, но одно-единственное слово «нет», повторяемое многократно, распаляло и подстегивало ее. За окном сгущалась темнота, в сумерках ее комната была освещена только светом, льющимся из ноутбука, и крохотным оконцем телефона. Весь мир для Инги сейчас сузился до этого прямоугольника, в котором она была только буквами на экране – и одновременно незнакомой ей женщиной с хлыстом в руках, нависающей над скрюченным жалким мужчиной. Впервые в жизни это ее возбуждало.

«Наконец я ударю тебя по ягодицам. И так сильно, что ты закричишь, дернешься и попросишь меня перестать. Но я не послушаю и ударю еще сильнее».

На этот раз Илья не ответил. Из динамиков неслось: «Kiss the boot of shiny shiny leather».

«На твоей коже будут оставаться красные полосы. Ты уже не вскрикиваешь, а скулишь. Я бью тебя последний раз, обхожу тебя по кругу и становлюсь перед тобой. Носок моего сапога перед твоим лицом. Я приказываю тебе вылизать его».

Снова молчание, потом синяя надпись «печатает…». Инга больше не испытывала никакого волнения, глядя на мигающее многоточие.

«Какие на тебе сапоги?» – спросил Илья.

«Черные, выше колена. Они блестящие, от них пахнет кожей. У них очень тонкий высокий каблук, и когда ты вылижешь носок, я позволю тебе вылизать и его».

«Что еще ты позволишь мне сделать?»

Инга сказала. С каждым сообщением ей делалось все легче и легче. Она погружалась в детали, описывала цвета, запахи, ощущения.

Песня стояла на репите, и бог знает сколько раз она прозвучала, прежде чем Ингу вдруг выдернуло из ее маленького светлого оконца. Она даже не поняла, что случилось. То ли в трубах громко зашумела вода, то ли где-то на улице каркнула ворона, но Инга внезапно резко осознала комнату и себя в ней. В тот же момент заунывная мелодия сверлом вгрызлась ей в висок, от неудобного положения заныла шея и захотелось есть. Инга вспомнила, что не ужинала.

«Ты позволишь мне надеть твои чулки?» – спросил тем временем Илья.

«На сегодня достаточно, – отрезала Инга. Она встала с кресла и ойкнула. В бедре хрустнуло. – Мы продолжим в другой раз, если я захочу».

«Когда?»

«Я сказала: если я захочу».

Инга выключила телефон и швырнула его на подушку. Он тут же зажужжал снова – пришло очередное сообщение, – потом снова и снова. Она не стала проверять. Она вдруг поняла, что ужасно устала, как бывало, если долго работала или над чем-то усиленно размышляла. Голова казалась тяжелой, лоб горячим. Инга потянулась, размяла затекшую шею, потом пошла на кухню и налила себе вина. Встав у окна и специально стараясь ни о чем не думать (особенно о том, что происходило только что), она медленно потягивала его, глядя на каштан.

На следующий день Инга долго не заходила в чат с Ильей, чтобы дать ему как следует помучиться, но потом все же открыла переписку и заявила, что если Илья хочет ее увидеть, то он должен немедленно купить наручники и хлыст.

«Наручники у меня есть. Дома. А сейчас я на работе, – тут же написал Илья, а потом добавил: – Ты так долго не писала, что я подумал, ты пропала вообще».

«Ты решил мне противоречить? – набрала Инга. Вообще-то сначала она написала «перечить», но потом решила, что это слишком книжное слово. – Я последний раз разъясняю тебе правила: ты не споришь, не задаешь вопросов и делаешь то, что я прикажу».

«Хорошо, я все сделаю, но, пожалуйста, давай вечером?»

«Если ты не сделаешь это прямо сейчас, я исчезну. Я хочу, чтобы ты купил наручники и хлыст сию секунду, где бы ты ни был».

«Но мне потом надо будет вернуться. Ты хочешь, чтобы я на работу с этим пришел?»

Инга молчала. Прошло две минуты, и Илья написал:

«Я понял, не задаю вопросов. Прости меня».

Инга молчала.

«Я сделаю, как ты приказала. А что будет за то, что я осмелился с тобой спорить?»

«За то, что ты посмел открыть свой грязный рот, я заклею его, чтобы ты не смог кричать. Потом я заставлю тебя лечь на живот, привяжу твои руки к кровати, спущу штаны и ударю ровно три раза. И на этот раз я не буду сдерживать силу».

Илья ничего больше не написал. Инга украдкой посмотрела на него через стекло: он встал и вышел из кабинета. Алевтина подскочила со стула и бросилась к нему с бумажками, которые хотела подписать все утро. Инга услышала, как он буркнул ей что-то и размашисто пошел к выходу.

Инга отмотала их чат и перечитала вчерашнюю переписку. Сегодня от приятного возбуждения не осталось и следа, только тягостная неловкость. Ее фразы казались ей надуманными и вместе с тем совсем неизобретательными, и стыдно было не за то, что она вообще их писала, а за то, что писала так плохо. Халтура, а не доминирование. Как Илья вообще мог клюнуть на такое? Либо он был настолько всеяден, что не утруждал себя изысками, либо так изголодался.

Через час он прислал ей фотографию распахнутого черного пакета с наручниками и хлыстом, свернутым колечком. Через полчаса он вновь появился в офисе и поспешил на свое место. Инга видела, что черный пакет он нелепо прижимает к бедру, словно так его было хуже видно. В кабинете Илья затолкал пакет в рюкзак и сел за стол.

Инга выждала десять минут и написала:

«Куда ты положил наручники?»

«В рюкзак».

«Я хочу, чтобы они лежали у тебя на столе. Достань!»

Она была убеждена, что он снова начнет спорить, но сквозь стекло увидела, как Илья потянулся за пакетом и положил его на стопку документов. Сделав фотографию, он отправил ее Инге, а пакет тут же убрал.

«Ах ты ж скотина», – пораженно подумала Инга. Ее так и подмывало написать ему от Агаты что-то еще, разоблачить его как-то, но она не могла так рисковать.

Вечером она сообщила Илье, что они встретятся завтра и ровно в девятнадцать ноль-ноль. Она прислала ему название гостиницы. «Если ты опоздаешь хоть на минуту, я уйду», – пригрозила она. Илья клятвенно заверил, что будет вовремя. Инга велела принести с собой купленные наручники и хлыст, и разговор почти сразу перетек в секс по переписке.

На этот раз на Ингу напал исследовательский азарт. Дома она специально посмотрела несколько порнороликов с госпожой и рабами, чтобы подслушать характерные фразы, и теперь решила испытать их на Илье. Она больше не боялась его спугнуть, но и вчерашней увлеченности не чувствовала – чистейший эксперимент, ничего личного. Илья отвечал с энтузиазмом. Дождавшись, когда он окончательно впадет в раж, Инга, как и в прошлый раз, резко оборвала разговор. Она решила, что незавершенность должна еще больше распалить его интерес.

Чтобы доехать от офиса до гостиницы на машине, нужно было сорок восемь минут – Инга специально построила маршрут по навигатору накануне в то же самое время. Это означало, что Илья не мог выйти позже восемнадцати десяти, чтобы успеть вовремя. Инга собиралась во что бы то ни стало помешать ему.

Вообще-то она полагала, что и мешать особо не придется. На семнадцать тридцать было назначено совещание Ильи с отделом внешних коммуникаций – то есть самой Ингой, Алевтиной и Галушкиным. Оно и так могло затянуться.

Однако ровно в шесть вечера Илья посмотрел на телефон и объявил, что встречу пора заканчивать. Остальные тут же встали, только Инга осталась сидеть.

– Я бы хотела обсудить еще вопрос по «Деливери клабу», – сказала она.

– Завтра обсудим, – бросил Илья.

Не обращая на нее внимания, он принялся собирать рюкзак.

– Нет, мне кажется, лучше сейчас.

Алевтина и Галушкин, замерев в дверях, с изумлением смотрели на нее. Илья тоже поднял голову. Инга последние недели не просто избегала его, она боялась сказать лишнее слово при коллегах. Ее настойчивость казалась удивительной.

Инга густо покраснела под этими взглядами. Идею с «Деливери клабом» она вынашивала с самого утра, как только Алевтина упомянула, что там возникли проблемы. Инга решила, что вспомнит об этом на совещании и вынудит Алевтину подключиться к разговору.

– Я сказал: завтра, – отрезал Илья.

– Но разве там не что-то срочное? – спросила Инга, с надеждой поворачиваясь к Алевтине.

Та, уже шагнув через порог, снова замешкалась в дверях.

– Там не очень срочное, но довольно чувствительное. Илья, в самом деле, у тебя есть еще пять минут?

Илья посмотрел на часы и вздохнул:

– Только коротко. Уложись за три.

Инга тоже взглянула на часы. Было восемнадцать ноль четыре.

Алевтина была очень хорошим сотрудником. Она сумела уложиться в три минуты.

– Разве мы не должны были что-то еще обсудить? – взмолилась Инга, когда все снова собрались расходиться.

– Завтра, – отчеканил Илья и вскинул рюкзак на плечо.

Инга подумала, что прямо сейчас в нем лежат наручники и хлыст и что она одна, не считая Ильи, об этом знает.

Выйдя из кабинета вслед за Галушкиным, она с тоской огляделась по сторонам. Надо было срочно что-то придумать. Илья обязан был опоздать, от этого зависела дальнейшая игра.

Илья подошел сзади и щелкнул выключателем. Инге пришлось посторониться, но когда он зашагал к выходу, ее, как на веревочке, потащило за ним.

Они проходили мимо кухни, и, метнув туда отчаянный взгляд, Инга заметила пакет с соком. Она метнулась к нему, судорожно дернула крышку и плеснула его в стакан.

– Илья! – крикнула она, выбегая с кухни.

Инга не думала о том, чтобы это выглядело естественно, – ей было важно задержать Илью, и даже если для этого ей пришлось бы вылить сок ему в лицо, она бы без колебаний это сделала. Но Илья, перепуганный ее криком, так резко появился из-за угла, что Инга действительно налетела на него и сок из стакана окатил их обоих.

– Да ты охренела! – взревел Илья, одной рукой вытирая лицо, а второй – оттягивая рубашку, на которой расплывалось пятно. Однако Инга, не ожидавшая, что тоже пострадает, совершенно искренне взревела в ответ:

– Да я тут при чем?

Бывшие в опенспейсе люди повернули к ним головы. Илья выругался сквозь зубы и бросился к мужскому туалету. Инга, отряхиваясь, сначала поставила стакан на кухне, а потом направилась в женский.

Оттуда она слышала, как льется вода за стеной и как потом шумит сушилка. Она то и дело поглядывала на часы. Звуки стихли и хлопнула дверь, когда было восемнадцать двадцать.

Через десять минут на телефон Агаты пришло сообщение:

«Я могу опоздать, но я прошу прощения. Накажешь меня?»

Инга, к этому времени уже приведшая себя в порядок и вернувшаяся на место, написала:

«Я предупреждала. Опоздание неприемлемо».

В семь ноль шесть Илья написал:

«Я тут. Я готов чем угодно заслужить прощение».

Инга не ответила ничего.

Выйдя вскоре из офиса, она направилась, конечно, не в гостиницу, а в кафе, где сегодня должна была встретиться с матерью. Инга сама предложила увидеться и сама выбрала место. Ей не хотелось сидеть дома, особенно в материнской квартире, где все напоминало ей о детстве и об отце. Она предпочитала больше не касаться этой темы после своих недавних литературных размышлений.

Как обычно, стоило матери появиться и сесть напротив, как Инга испытала мгновенный прилив гордости оттого, что эта женщина пришла сюда ради нее, что их видят вместе. Вообще-то ей казалось, что внешне они совсем непохожи. Никто, как правило, не догадывался, что они родственницы, и это благополучно избавляло их от комплиментов про старшую сестру. Инга считала такое пошлостью, а по отношению к матери находила и вовсе оскорбительным – как будто ее совершенство ограничивалось молодостью!

Они заказали поесть, разговаривая между собой довольно сдержанно. Несмотря на то, что это была уже вторая их встреча после ссоры, лед еще не до конца сломался.

Инга хотела увидеться с матерью в преддверии выходных. Она вообще многое хотела сделать в их преддверии, словно потом уже не сможет. Само собой, умирать Инга не собиралась, да и в тюрьму рассчитывала не сесть, но все же чувствовала, что потом это будет уже как бы не совсем она. Если что-то все-таки произойдет, это разделит ее на до и после.

Мать не спрашивала о работе, и Инга была за это благодарна, потому что любой, даже самый невинный вопрос прозвучал бы сейчас как умышленное напоминание об их ссоре. Инга думала, что мать тоже это понимает, но, как оказалось, она просто собиралась с духом – или ждала окончания встречи, чтобы не омрачать ее раньше времени.

– Как у тебя сейчас отношения с твоим начальником? – спросила мать, пока официантка несла им чек.

Вместо того чтобы вспылить, Инга похолодела. Ей на секунду показалось, что мать каким-то шестым чувством угадала и про ее переписку с Ильей, и про ее замысел в целом. Сев на стуле неестественно прямо, она нервно сказала:

– Обычные отношения. А что?

– Ну, я просто думала, что вам будет непросто найти общий язык после того, что случилось. Думала, может, ты захочешь работу поменять.

Инга наконец-то сообразила, что в вопросе не было подвоха, и сразу же разозлилась, причем вдвойне – на мать, что она все-таки заговорила об этом, и на себя, что так глупо испугалась.

– Мы не ищем «общий язык», как ты выражаешься. Просто существуем в одном офисе. А работу я сейчас как сменю, скажи, пожалуйста? После такого скандала?

Официантка возникла возле их столика, держа чек и машинку для оплаты картой. Мать потянулась к сумке.

– Я заплачу, – резко сказала Инга. От злости ей не хотелось, чтобы она осталась должна матери.

– Я не буду говорить, что тебе бы стоило подумать об этом раньше, – начала мать, когда официантка отошла.

– По-моему, ты прямо сейчас это и говоришь.

– Но я думаю, что если бы ты захотела сменить работу, то, конечно, могла бы это сделать. Я помогу. У меня много знакомых в твоей области, еще с университета остались.

Хуже, чем то, что мать не приняла ее сторону в скандале с Ильей, было только это покровительственное предложение помочь. Сразу становилось ясно, что она, Инга, не справилась со взрослой жизнью, поломала ее, как ребенок игрушку, и теперь ей остается только ждать, когда взрослые придут и, осуждающе покачав головой, все починят.

– Мне не нужна никакая помощь. Я вполне в состоянии справиться со всем сама. Если не увольняюсь, значит, я так решила.

– Ты же сама говоришь, что боишься остаться без работы из-за этой истории.

– Мама! – взвыла Инга. – Пожалуйста, перестань. Если я захочу с тобой об этом поговорить и о чем-то попросить, я это сделаю. Но сейчас я не хочу ни того ни другого.

Мать достала из сумки пудреницу и посмотрелась в зеркало. Инга отметила это со злорадством. Ее в детстве она от зеркал гоняла, а сама, значит, поглядывает. Щелкнув крышкой, мать сказала:

– Хорошо. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Просто взвешивай все как следует, когда принимаешь решения.

На улице они попрощались, и Инга даже приобняла ее, расставаясь, но по дороге к метро ее никак не отпускало чувство, что мать как будто о чем-то догадалась.

Весь вечер Инга не заходила в телеграм, хотя видела, что Илья бомбардирует ее сообщениями, а дважды даже звонил – впрочем, безрезультатно. Придя домой, Инга прочитала все, открывая предпросмотр на экране. Сначала Илья спрашивал, где она. Потом извинялся. Потом просил наказать. Потом обвинял Ингу – за то, что она помешала ему приехать вовремя. Потом разозлился на Агату, которая не согласилась подождать и пяти минут. Наконец, снова извинялся, а потом упрашивал ее ответить. Инга хранила молчание.

Наступила пятница, и время, которое еще вчера шло по-обычному, вдруг превратилось в обратный отсчет. Инга знала, что ей вот-вот предстоит совершить то, к чему она готовилась, но перед этим ее ждал последний отчаянный рывок. Мандраж перед этим рывком сливался для нее с самим страхом убийства: все, что на последнем этапе пойдет не по плану, поставит исход под удар. Если бы Илья отказался несколько дней назад, это бы просто перечеркнуло весь замысел, словно его и не было. Остался бы где-то военный городок с комнатой в подвале и стулом в ней, но Инга бы больше никогда не поехала туда и когда-нибудь, наверное, даже забыла обо всем. Она сомневалась, что ей удастся придумать другой план, а уж тем более снова втереться к Илье в доверие, поэтому все просто отменилось бы. Насовсем. Но теперь с каждой истекшей минутой право на ошибку таяло. Маховик раскручивался, и отступать было поздно.

Инга, конечно, говорила себе, что это просто нервы. На самом деле она могла отказаться от своего плана в любой момент, даже в последний, когда Илья уже войдет в ту комнату. Достаточно было просто незаметно выскользнуть из подвала, добраться до станции и уехать. Илья проведет там какое-то время, не дождется Агату и потом сам вернется в Москву, разочарованный, но живой и невредимый. Инга удалит свой поддельный профиль в тиндере и телеграме и тоже забудет обо всем этом как о дикой фантазии.