Текст книги "Харассмент"

Очевидно, такие мысли посещали не только обычных сотрудников, потому что в тот же день Ингу вызвали к Кантемирову. Поднимаясь в лифте, она чувствовала, как у нее потеют ладони, и постоянно вытирала их о брюки. Сердце колотилось, и Инга взывала к своему дару автонастройки, надеясь, что он вот-вот вернется и спасет ее от разоблачения.

Кантемиров сидел за своим исполинским столом, но стула напротив не было. Инга в нерешительности потопталась на пороге, прежде чем он указал ей на диван. Она села на него, вжавшись в самый угол, а Кантемиров сел с другой стороны. Расстояние между ними было не меньше полутора метров.

– Инга, – серьезно сказал он. – Бурматов пропал.

Инга помедлила, ожидая, что он продолжит, а потом кивнула. Кантемиров явно тяготел к тому, чтобы с торжественностью объявлять очевидное.

– Вы что-нибудь про это знаете?

Инга помотала головой. Кантемиров смотрел на нее испытующим взглядом, и она поняла, что надо все же что-то сказать.

– Я ничего про это не знаю, – облизав губы, произнесла она. Ее прежняя самоуверенность куда-то запропастилась. – Последний раз я видела его в пятницу.

– Вы поддерживали с ним какие-то отношения?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, после того случая вы продолжили… вы общались вне работы?

Инга уцепилась за эту фразу как за возможность оскорбиться. Возможно, это смутит Кантемирова, и он не станет приставать с расспросами.

– Если вы намекаете на то, не продолжили ли мы встречаться, то нет, – холодно сказала Инга, но слышала, что голос у нее дрожит. Она понадеялась, что это можно списать на плохо скрываемую ярость. – После того, что Илья про меня наговорил, я бы не опустилась до такого.

Кантемиров вздохнул.

– То есть вы ничего не знаете?

– Ничего. Мы общались по работе. Последний раз я видела его здесь, в офисе, перед тем как ушла.

– Инга, я должен задать этот вопрос еще раз, – снова посуровел Кантемиров. – Его исчезновение выглядит очень подозрительно. Мы опасаемся самого худшего. Вы уверены, что вам ничего об этом не известно?

– Вы намекаете, что я могу быть к этому причастна?

Лицо у Инги горело, хотя в офисе по-прежнему было холодно, а в кабинете у Кантемирова вообще как в морозилке. Она скрестила руки на груди. Ей хотелось обхватить себя, как-то поддержать этим жестом, но Кантемиров, кажется, и правда принял его за выражение крайнего возмущения.

– Нет-нет, ничего такого я не говорил. Но ситуация выглядит настолько странной и даже страшной, что я не мог не вспомнить о том, что недавно произошло.

– Если хотите меня допросить, вызывайте полицию, – сквозь зубы проговорила Инга. На самом деле она сжимала челюсти, чтобы они не застучали.

Теперь Кантемиров, кажется, испугался.

– Мы не хотим никого допрашивать. Какой допрос! Пока даже неизвестно ничего. То есть полиция действительно уже подключилась и, возможно, захочет побеседовать – но не только с вами, вы не думайте, со всеми коллегами Ильи. Но это ничего не значит, просто нужно же им разобраться, куда он мог поехать.

– Я об этом ничего не знаю.

– Да-да, я понял. Ну что ж, спасибо, что согласились поговорить.

– Не то чтобы у меня были варианты, – высокомерно бросила Инга. Ее нервозность окончательно перешла в стадию, когда ей хотелось нарываться на ссору, лишь бы увести разговор в другое русло.

Кантемиров поднялся. Инга посмотрела на него снизу вверх, стараясь даже при этом сохранять надменность, а потом встала тоже. Руки она продолжала прижимать к груди.

– Спасибо, – снова сказал Кантемиров. – Я надеюсь, что в остальном у вас все хорошо.

– Я справляюсь, – процедила Инга и, гордо держа голову, направилась к двери.

Полиция пришла на следующий день.

В офисе стоял обычный гам, и Инга не сразу заметила, что его тональность изменилась. Когда она наконец обернулась, то увидела, что по опенспейсу идут двое полицейских в форме и еще один худой, невысокий человек в кожаной куртке. У него было маленькое острое личико, придававшее ему сходство с хорьком. Рядом с ними суетилась начальница отдела кадров, которую Инга тоже последний раз видела у Кантемирова. Полицейские шли, глядя перед собой, а хорек озирался по сторонам. Ингины коллеги, едва заметив их, шмыгали в сторону, уступая дорогу.

Группа зашла в кабинет Ильи. Один полицейский направился к столу и принялся выдвигать ящики, а второй – к шкафу, где, как Инга помнила, Илья держал виски. Хорек вместе с начальницей отдела кадров остановились у двери и о чем-то переговаривались.

– Кто-нибудь знает, что происходит? – спросила Инга, продолжая сквозь стекло наблюдать за действиями полицейских. Тот, что открывал ящики, начал доставать из них документы и класть на стол.

– Мне Самойлова говорила, что придут осматривать рабочее место, – откликнулась Алевтина, тоже не сводя глаз с полицейских. Впрочем, весь офис, казалось, замер и следил за кабинетом.

– А этот в кожаной куртке – это кто?

– Не знаю. Может, следователь?

– Следователь был бы, если бы дело уже возбудили, – поправил Галушкин.

– А еще нет?

– Понятия не имею, но вряд ли. Вроде сначала обычные менты приходят. Обыскивают, беседуют.

– Беседуют? – нервно переспросила Инга.

Галушкин не удостоил ее взглядом, продолжая смотреть на полицейских, но все же ответил:

– Ну, какие-то данные собирают. Приметы там. Были ли планы уехать. Я так понимаю, дело возбуждают, если есть основания полагать, что было совершено преступление.

– В смысле? – пробормотала Алевтина, испуганно поворачиваясь к Галушкину. – То есть они думают, что его убили?

Это слово, произнесенное другим человеком, заставило Ингу вздрогнуть. Она считала, что привыкла к нему и перестала воспринимать, но оказалось, что привычка распространялась только на ее собственный внутренний голос. Проговоренное посторонним, да еще и с положенным благоговейным ужасом, оно застигло Ингу врасплох.

– Да почему ты у меня спрашиваешь, я откуда знаю? Наверное, пришли это устанавливать как раз. Этот в куртке, наверное, из розыска.

– Но ведь если бы его… убили, – сказала Инга, перекатив слово во рту. Оно оставалось чужим. – Если бы его убили, то тело бы уже нашли?

– Не факт, – пожал плечами Аркаша. – Вот у нас однажды…

– Только не очередная история про соседа! – взмахнула руками Мирошина.

Аркаша посмотрел на нее с неожиданной злобой и упрямо продолжил:

– У нас однажды в деревне, откуда моя мама родом, был случай. Мужика убили и скинули в прорубь. Так до весны и не нашли.

– Но сейчас не зима, – недоуменно заметила Алевтина, словно всерьез примеривала такое развитие событий на Илью.

– Ну я для примера. – Аркаша сегодня был явно не в духе. – Просто говорю, что могут не найти.

– И что тогда делают?

– Да ничего, наверное. Если тела нет, то и дела нет.

– Ой, давайте перестанем об этом говорить, – захныкала Мирошина. – Найдется он. Никто его не убивал!

– А может, он покончил с собой? – задумчиво сказал Галушкин.

Алевтина тут же взвилась:

– Типун тебе на язык, что ты такое говоришь! Илья? Покончил с собой?

– Ну не знаю, у него последние месяцы были не из легких. – Галушкин бросил мрачный взгляд на Ингу.

Повисло молчание.

– По-моему, Илья не сильно страдал в последние месяцы, – отчеканила Инга. Она чувствовала себя по-настоящему задетой тем, что кто-то мог посчитать жертвой Илью, а не ее. – Как по мне, он отлично себя чувствовал. В отличие от меня, например.

Они впервые прямо говорили о произошедшем, но развиться этому разговору не дала Алевтина, которая обернулась и отрывисто сказала:

– Да хватит уже собачиться. Тут дело посерьезнее. – И все опять замолчали.

Чуть позже к ним в отсек зашла начальница отдела кадров и попросила Алевтину пойти с ней. Инга видела, что они скрылись в переговорке. В ней предусмотрительно были опущены жалюзи, чтобы из опенспейса туда никто не заглядывал.

Алевтина вернулась очень быстро. Лицо у нее было расстроенное.

– Ну что? – встревоженно спросил Галушкин.

– Да ничего. Такое впечатление, что им вообще без разницы.

– Что спрашивали-то?

– Инга, пойдемте со мной, – сказала начальница отдела кадров, снова возникнув на пороге их отсека.

Инге ужасно не хотелось идти, пока она не услышит, что спрашивали у Алевтины, но та словно воды в рот набрала и, видимо, ждала, пока кадровичка уйдет. Инга неохотно встала и направилась в переговорку.

В ней горел свет, в тесном помещении казавшийся более ядовитым, чем в опенспейсе снаружи, а за столом сидел человек в кожаной куртке, похожий на хорька. Полицейских в форме не было.

– Капитан уголовного розыска Исаев, – представился он, когда Инга села, щурясь. – А вы у нас кто?

Инга назвалась. Хорек медленно провел ручкой вдоль распечатанного списка, лежащего перед ним. Ингина фамилия оказалась в самом конце. Он поставил напротив нее плюс. Инга успела заметить, что плюсов пока немного.

– Вы давно работаете?

– Скоро год.

– И все время работали с потерпевшим?

Ингу удивило это слово. Они ведь не знают, что случилось с Ильей. «Потерпевший» еще и звучало неприятно – формально, безучастно. Наверное, это расстроило Алевтину. Они искали не Илью, а абстрактного среднестатистического человека, единственной отличительной особенностью которого была его пропажа. Инга парадоксальным образом почувствовала обиду за Илью, но следом, конечно, радость. Незаинтересованность полицейских была ей на руку.

– Да, все время.

– В каких отношениях вы с ним состояли?

Инга сразу напряглась, заподозрив подвох, но постаралась ответить спокойно:

– В основном в рабочих.

– В основном? – Хорек изогнул одну бровь. Он, наверное, думал, что это придает ему вид более мужественный и дерзкий, но, по мнению Инги, так он выглядел только комичнее. Она знала, что ей следует вести себя осторожно, но не могла заставить себя всерьез относиться к этому крохотному тщедушному человеку в куртке не по размеру.

Она переменила позу, положив одну ногу на другую, и сразу вспомнила знаменитую сцену из «Основного инстинкта». Это, впрочем, заставило ее внутренне поежиться. Воображать хорька на месте Майкла Дугласа не очень льстило самолюбию.

– Мы некоторое время встречались. Но расстались несколько месяцев назад.

– А, так это вы. – Хорек, кажется, обрадовался. – Мне про вас говорили.

Вообще-то Инга не знала, зачем в ответ на его предыдущий вопрос добавила «в основном». Едва произнеся это, она сразу прикусила язык – ее стратегия ведь заключалась в том, чтобы не проронить лишнего слова. Однако теперь она подумала, что так даже лучше. Если бы она умолчала об их отношениях с Ильей, а хорьку уже доложили, это могло бы выглядеть подозрительно. Инга мысленно похвалила себя, хоть это и была случайность.

– Мне говорили, вы еще обвинили его… как же это слово… – Хорек зашуршал бумажками. – А, вот! В харассменте. Придумают же.

– Я обвинила его в неподобающем поведении, – с расстановкой произнесла Инга, не сводя глаз с пальцев хорька, энергично копающихся в записях.

– В чем оно выражалось?

– Он был моим начальником и, когда мы расстались, стал постоянно ко мне придираться. Я довела это до сведения руководства.

– Почему вы говорите «был»?

– Что?

– Вы сказали «был моим начальником». В прошедшем времени.

Инга оторопело на него посмотрела. Через нее волнами прошла целая гамма чувств: от возмущения, что ее ловят на слове, до злости, что она так сглупила.

– Ну, судя по тому, что он сбежал, он больше не мой начальник. А вы думаете, он вернется?

– Не знаю. А вы?

– Понятия не имею, – как можно презрительнее фыркнула Инга и, опять сложив руки на груди, переменила скрест ног.

– Вы полагаете, что он сбежал?

– Я же говорю, я не знаю. В последние месяцы мы не общались с ним, кроме как по работе. Не представляю, что происходило в его жизни и что он собирался делать.

Инге казалось, что ее слова звучат ужасно неубедительно, и поэтому ей хотелось стараться вдвойне, повторять и повторять, как заклинание, одну и ту же мысль: она ничего не знает, она с Ильей не общалась. Ей нужно было заставить хорька в это поверить. При этом краешком сознания Инга понимала, что эта старательность не помогает, а даже наоборот, выдает ее нервозность.

– Так, вернемся к вашим отношениям с пропавшим. Вы встречались, потом расстались, и расстались плохо, я правильно понимаю?

– Мы нормально расстались, но он был недоволен расставанием.

– Он пытался с вами помириться?

– Нет. Просто злился.

– И в чем выражалась его злость?

– Послушайте. – Инга расцепила руки и положила их на стол. – Вы меня о чем спрашиваете? О моей личной жизни или о его исчезновении? Потому что про исчезновение я ничего не знаю, а личная жизнь вас не касается.

– Да вы не нервничайте, – миролюбиво сказал хорек. – Хотите воды?

– Вы все равно не знаете, где здесь вода, зачем предлагаете? – проворчала Инга, но мысленно велела себе успокоиться.

Хорька, судя по всему, развеселил ее ответ. Он заулыбался. Зубы у него тоже были маленькие и остренькие.

– Правда, не знаю! Это вы точно подметили. И ваша личная жизнь меня не касается. Но я должен составить психологический портрет потерпевшего. Чтобы понять, где его искать.

– Я тут точно вам ничем не помогу, – упрямо повторила Инга. – Говорю же, мы с ним давно близко не общались и виделись только в офисе. И вообще, я думала, что пропавших людей ищут по-другому.

Сказав это, Инга тут же пожалела о собственной дерзости. Зачем она нарывается?

Хорек, кажется, заинтересовался.

– И как, по-вашему, их ищут? – спросил он, подперев подбородок рукой.

Инга передернула плечами. Отступать было поздно.

– Ну, по телефону как-то отслеживают. По камерам.

– У вас обширные знания.

– Не издевайтесь.

– Не издеваюсь. Вы снова правы. Мы все это будем, конечно, делать, но одно другому не мешает. Так значит, вы с пропавшим не общались, последний раз видели его в офисе и ни о каких планах внезапно уехать не знаете?

– Именно.

– При этом у вас был конфликт.

Он не произнес это не вопросительно, а утвердительно, и одновременно что-то пометил в бумажке. Эта пометка окончательно доконала Ингу.

– Вы меня в чем-то обвиняете? – спросила она, надеясь прозвучать грозно, но голос сорвался. Притом что сам хорек по-прежнему казался ей совершенно безобидным, она вдруг осознала, что он всего лишь посланец, а за ним стоит по-настоящему могущественная сила, которая распоряжается бумажками, камерами и людьми и которая может прихлопнуть ее саму в два счета.

– Господь с вами. – Хорек даже замахал руками. – Никто вас не обвиняет! Это вообще не моя работа – обвинять. Я просто собираю факты.

– Ну если вам нужны факты, то я вам все уже сказала, – заявила Инга, а потом, поддавшись внезапному вдохновению, добавила: – И если хотите знать, судьба Ильи, несмотря ни на что, меня очень волнует. Не каждый день пропадает твой близкий знакомый. Надеюсь, вы его найдете.

– И я надеюсь. Спасибо, вы можете идти. – Не глядя на нее, хорек что-то еще пометил в листе.

Инга была восхищена своей внезапно прорезавшейся храбростью, но стоило хорьку ее отпустить, как на нее снова накатило беспокойство. Она осталась сидеть на месте.

– А дальше что будет?

– В каком смысле?

– Ну, вы будете вызывать нас еще на допросы или как?

– Это был не допрос. Просто беседа. На допрос вас вызовут, если дело возбудят.

– А при каких условиях его могут возбудить?

Хорек вздохнул и отложил ручку.

– Если тело найдут, – скучающе произнес он. – Или если у нас хотя бы появится уверенность, что кто-то мог желать потерпевшему смерти. Вы, например, не желали?

Инге мгновенно стало очень жарко. Язык был как бумага и не слушался. Она открыла рот, уверенная, что не сможет произнести ни слова, и услышала, как будто со стороны, как со смехом отвечает:

– Ну и вопрос! Я, конечно, его бросила, это правда, но уж смерти точно не желала. Посмотрите на меня, я похожа на убийцу?

– Я так и думал, – спокойно сказал хорек.

Инге казалось, что у нее не гнутся ноги, но все с той же отстраненностью поняла, что легко поднялась со стула и направилась к двери.

– А откуда у вас синяк на виске? – вдруг спросил хорек ей в спину.

Она остановилась и безотчетно поднесла руку ко лбу.

– Ударилась об угол шкафа. Еще на прошлой неделе.

Инга подождала, не последуют ли еще вопросы, но хорек молчал, и она вышла из переговорки.

Этим вечером она снова ходила туда-сюда по квартире и не могла успокоиться. Поначалу, когда она только вернулась на свое рабочее место, ей казалось, что все скорее прошло хорошо, но с каждым следующим часом в ней разгорался страх. Почему он спросил про синяк? Почему он так интересовался ее отношениями с Ильей? Что расскажут ему другие? Вопросы метались в ее голове, пока не слились в единое чувство безнадежности, гулкое, как колокол. Спасения не было, ее, конечно, поймают.

Все дома несло на себе отпечаток ее преступления. Инге казалось, что любой вошедший сразу поймет, что на этом кресле она думала об убийстве. На этой кровати корчилась от осознания. В этом шкафу стоял спрятанный рюкзак. От рюкзака нужно было избавиться как можно скорее.

Она написала матери и спросила, можно ли приехать на дачу на выходных. Надеялась, что дача будет свободна, но мать ответила, что уже там и останется еще на неделю. «Я читала про твоего начальника в фейсбуке, – написала она. – Это, конечно, ужас».

Инга похолодела. В последнее время она почти не заходила в соцсети – с тех пор как удалила свои посты, она старалась их избегать, но в эти дни у нее даже мысли не возникало.

«Что пишут?» – спросила она.

«Ну что пропал. Строят всякие предположения».

Инге отчаянно хотелось спросить, какие именно предположения строят и вспоминают ли о ней, но боялась.

«Тебе, наверное, хочется об этом поговорить, – написала мать. – Приезжай в субботу. И даже если нет, то все равно. Я приготовлю пирог».

Это было такое очевидное проявление участия, что Инга застонала. Если мать ей сочувствует, значит, дело плохо.

Заходить в фейсбук она специально не стала.

Отдельным поводом для размышлений был телефон Ильи. Инга запоздало начала думать, что все сделала не так. Конечно же, полиция рано или поздно определит, где он в последний раз был включен. Отследит его путь до сортировочного центра. Потом до почтового отделения. Потом посмотрит камеры и увидит ее. Инга сама выдала себя с потрохами!

Она перетасовывала в голове всевозможные ужасные сценарии, но чувствовала себя настолько уставшей, что даже не могла по-настоящему испугаться. Она боялась не чего-то конкретного, а как-то фоново, и от этого как будто не боялась вовсе. Если ее поймают – значит, поймают. Если из-за телефона – значит, из-за телефона. У нее не оставалось сил. Убийство как будто размазалось по времени, оно все происходило и происходило. Можно было подумать, что это никогда не кончится. Да это и не кончится ведь. Даже если бы Инга идеально расправилась с уликами, от самой главной, памяти, не будет спасения. Никакими клещами нельзя ее выдрать, теперь Инга была в этом убеждена. Ей всю жизнь придется вздрагивать от страха, что ее тайну раскроют.

На работе между тем ничего особенного больше не происходило. Хорек-полицейский исправно приходил в офис и по очереди опрашивал сотрудников, но уже к пятнице это перестало вызывать интерес у всех, кроме Инги. Она же жадно ловила каждый слух, каждую сплетню, которые, впрочем, и так в избытке поставляла их отделу Мирошина. Судя по ее рассказам, хорек спрашивал у всех одно и то же: когда Илью видели последний раз, делился ли он какими-то планами, замечали ли коллеги у него депрессию («Неужели они в самом деле думают – самоубийство?!» – ахнула, услышав об этом, Алевтина), есть ли у него близкие друзья, девушка, родственники, с кем он общался на работе. Интересуется ли он прицельно Ингой, Мирошина не говорила, а Инга, конечно, не спрашивала сама.

Поначалу она то и дело проверяла новостные порталы. Вдруг появится сообщение, что в заброшенном военном городке неподалеку от Москвы найдено неопознанное тело? Однако постепенно Инга перестала это делать. Приступ паники, с которым она открывала очередной сайт, был таким болезненным, что она просто не могла больше терпеть. К тому же, если бы такая новость появилась, она бы моментально облетела офис.

В пятницу прошел слух, что якобы телефон Ильи последний раз засекли в понедельник где-то в Рязанской области. Услышав об этом, Инга в первую секунду остолбенела и украдкой полезла в гугл-карты проверять, где находится Тамбов. Оказалось, что дорога туда и в самом деле проходила через Рязанскую область. Значит, телефон сел в пути. Теперь оставалось только ждать, когда его путь отследят до почты и придут за ней.

Когда она раньше представляла себе душевные терзания, через которые проходит преступник, то никак не думала, что они будут такими муторными. Инга рассуждала об этом, глядя в окно по пути на дачу. На полке над ее головой лежала спортивная сумка, в которую она положила рюкзак и куртку. Инга считала, что это должны быть непрекращающиеся острые мучения, но в реальности это скорее походило на ноющую тупую тревожность. Сам поступок по-прежнему ее не тяготил. Инга иногда, набравшись смелости, заглядывала внутрь себя, но так и не могла различить там ни раскаяния, ни сожаления из-за смерти Ильи. Его самого она по-прежнему представляла себе только лежащим лицом в потолок на полу заброшенной комнаты. Инга смутно чувствовала, что за этой картинкой стоял какой-то древний первобытный ужас, но ей удавалось неуловимым образом обходить его стороной. Просто лицо в полумраке, просто серая пыль на полу вокруг. Когда кто-то на работе упоминал Илью, то Инга тоже представляла не его живого, не какой-то определенный момент, а разрозненные части целого – закатанные рукава рубашки, короткие пальцы, сжимающие стакан, торчащие в намеренном беспорядке волосы. Все это по отдельности, опять же, нисколько ее не трогало.

Беспокоили ее только последствия. Постоянно переживать из-за них – вот что изматывало. Даже сейчас, снова оказавшись на вокзале, Инга обнаружила, что идет с опущенной головой, боясь попасть на камеры. Однако, хотя эти постоянные опасения отравляли ей жизнь, спустя неделю она готова была признать, что легко отделалась. По крайней мере, отделывается пока. Мук совести Инга не испытывала. На место преступления, как, говорят, это обычно бывает, ее не тянуло. Только тревога. Не самая большая плата за убийство.

Мать ждала ее в машине на площадке перед станцией. Инга швырнула сумку на заднее сидение и села вперед. Руки матери покоились на руле, но, когда Инга села, оторвались и сделали какое-то крохотное движение в ее сторону – на одну томительную секунду Инге показалось, что мать хочет ее обнять, но она тут же вернула их на руль.

– Как добралась? – только спросила она.

Инга пожала плечами.

Пока они ехали к даче, ее не покидала мысль, что на заднем сидении лежит окровавленная одежда убитого человека, а мать даже не догадывается. Впервые со дня убийства Инга почувствовала, что в ней зашевелилось нечто похожее на озорство. Если вдуматься, что стояло за этой одеждой, то это, конечно, была дикая жуть, но если представлять себе героем черной комедии, например, то даже просматривалось в этом что-то залихватское.

Мать в самом деле приготовила пирог – сливовый. Инга почуяла теплый аромат выпечки, едва вошла на кухню. Это неожиданно словно пробило в ней маленькую брешь. Запах был таким родным, а материнская забота – такой утешительной, что что-то в Инге размягчилось, ослабло, и ей даже показалось, что у нее засвербело в носу.

Они съели по куску пирога, запивая кофе, и отправились на Волгу. Люди на пляже были, но в воду уже никто не лез, холодно. Несмотря на то, что солнце светило ярко, даже воздух не прогревался, не то что вода.

Гектор носился по песку и то с треском вламывался в кусты, то выныривал из них снова, самозабвенно отряхиваясь. Инга с матерью сели на бревно и смотрели на воду. Ветра не было, поэтому если сидеть на одном месте, то солнце начинало самую малость припекать. Инга нежилась под ним, думая, что это один из последних теплых дней.

– У меня вино есть, – сказала мать. – Грузинское. На работе подарили. Выпьем вечером?

– Выпьем.

– Помнишь, как ты приезжала прошлой осенью и мы пили вино на крыльце?

Инга хотела сказать, что она много раз приезжала и они вместе пили вино не так уж редко, но сразу поняла, какой раз мать имеет в виду. Было холодно, накрапывал дождь, и мать фотографировала ее на этом самом бревне, а вечером, укутавшись в одеяла, они заговорили об отце. Той ночью Инга наткнулась на профиль Ильи в тиндере.

Ей показалось, что в ней снова что-то слегка ослабло, какая-то до певучей тонкости натянутая струна. Тогда все было совсем другим. Точнее, тогда ничего еще не было. Инга помнила, как лежала в кровати, скриншотила фотографии Ильи и посылала Максиму, а тот хвалил его бицепсы. Ее так волновали эти фотографии.

Гектор уронил перед матерью палку, подпрыгнул и припал на передние лапы, мотая хвостом, как пропеллером. Инга обрадовалась, что он отвлек ее от мыслей. Мать взяла палку и бросила в сторону, Гектор счастливо унесся за ней.

Вечером они снова вытащили кресла на крыльцо и сели там с вином.

– Мы с Максимом собрались в Италию поехать, – сообщила Инга матери. – Через месяц.

– Правильно, – кивнула мать. – У тебя вообще был отпуск в этом году?

– Нет.

– Тем более. После всех этих событий тебе полезно. Что про твоего начальника слышно?

Инга, не скрываясь, вздохнула. Сегодняшний день был таким неожиданно приятным и спокойным, что она сама была сейчас как озерная гладь. Разговоры об Илье нарушали ее безмятежность.

– Ничего не слышно. Вроде телефон его последний раз в сети появлялся где-то в Рязани.

– В Рязани? – удивилась мать. – Что он мог там делать?

– Мам, я понятия не имею. Мы с ним уже сто лет не общались. И сейчас я себя чувствую так же, как при разговоре с ментом в офисе.

– Извини. Я понимаю, что тебе должно быть очень нелегко это все. Ты переживаешь?

– Я переживаю, что кто-то может решить, будто я с этим связана.

Инга не понимала, почему она вдруг разоткровенничалась. Возможно, дело было в вине. Она исподтишка взглянула на мать и поймала ее изумленный взгляд.

– Ты-то каким образом можешь быть с этим связана?

– Ну не знаю, – нехотя промямлила Инга. – Мало ли что люди себе придумывают. Ты вон говорила, в фейсбуке пишут.

– Но они не о тебе пишут, а о нем. То есть я, конечно, встречала, как кто-то сокрушается, мол, какой это для него был тяжелый год, но твое имя там даже не упоминалось.

У Инги отлегло от сердца, и сразу же что-то внутри еще немного расслабилось и отпустило.

– Я вообще думаю уволиться, – неожиданно сказала она. Минуту назад она даже об этом не помышляла, а тут вдруг поняла – ну да, вообще-то думает.

– Ты же еще неделю назад не хотела?

– Ну, я не прямо завтра. До отпуска подожду. Может, Илья найдется. Может, еще что-то. Но я просто подумала – сколько можно там оставаться? Особенно теперь.

Инга снова подумала, как она устала. Вино разливалось по телу теплой утешительной волной.

Мать помолчала, повертев в руках бокал.

– Я думаю, это правильно, – наконец сказала она. – И вообще. Если для кого-то это и был тяжелый год, то для тебя.

Инга теперь совершенно отчетливо почувствовала, как у нее защипало в носу, а потом – как на глаза навернулись слезы. Она крепко зажмурилась, чтобы не заплакать. При матери плакать нельзя.

– Спасибо, – сдавленно сказала она, не разжимая век.

– Я пойду спать. – Мать поднялась одним легким движением. – Проснулась сегодня в пять и никак не могла заснуть. Наверное, это старость. Ты еще посидишь?

Инга кивнула, по-прежнему борясь с собой.

– Тогда не забудь погасить свет на крыльце. Спокойной ночи.

Едва она ушла, Инга шумно вздохнула. Как мало ей, оказывается, надо. Одно ласковое мамино слово – и все. Что бы по этому поводу сказала психолог Анна? Наверное, что у них с матерью токсичные отношения и та недостаточно уделяла ей внимания в детстве, вот Инга и выросла с постоянной оглядкой на ее одобрение. Но даже если так, что с того? Пусть редко, зато с какой немыслимой остротой она чувствовала себя любимой.

Дом стоял окутанный мглой, только лампочка над крыльцом светилась мягким желтым светом, как фонарь на носу корабля. Инга словно плыла куда-то в неведомую даль. Изнутри не доносилось ни звука, наверное, мать уснула. Инга тихонько встала и, зайдя в дом через другую дверь, поднялась на второй этаж. Ступеньки едва слышно поскрипывали.

Она взяла свою спортивную сумку и спустилась вниз. Из сарая достала жидкость для розжига, старые газеты и спички, кинула туда. Потом прихватила недопитую бутылку вина, погасила свет и крадучись вышла за калитку.

Когда Инга ехала на дачу, четкого плана у нее не было, но уж точно она не собиралась пьяной жечь костер ночью в лесу. Однако теперь она подумала: а почему нет? Округу она знала как свои пять пальцев, заблудиться здесь не могла. Наверняка она никого не встретит по пути, да и мать ее не увидит. К тому же ей казалось, что сегодня особая ночь, мирная и благостная, и если когда-то и нужно было с этим покончить, то именно сейчас.

Инга вышла из поселка и углубилась в лес. У кого-то во дворе залаяла собака, но Инга не обратила внимания. Фонарей здесь не было, поэтому она светила себе под ноги телефоном. Из-за этого лес вокруг казался темнее. Остановившись на секунду, она задрала голову и обомлела – все небо было усыпано звездами, они блестели и подрагивали. Некоторые висели низко, а другие, совсем крохотные и далекие, как будто прятались за их спинами. Инга не знала, сколько простояла так, запрокинув голову, но когда пошла дальше, то почувствовала, что в ней образовалась еще одна маленькая дырочка, только на этот раз она медленно ширится.

Инга забралась довольно далеко, где, она знала, люди ходят редко. Разве что особенно азартные грибники, но маловероятно, чтобы они вышли на охоту ночью. Она достала из рюкзака прожекторы и наручники – их выкинет в Волгу на обратном пути. Сам рюкзак набила газетами и как следует полила жидкостью, куртку тоже. Положив все это на землю, Инга чиркнула спичкой. Она была уверена, что придется повозиться, – никогда не умела мастерски разжигать костры, но рюкзак вспыхнул, как факел, так что Инге даже пришлось отскочить.

Она достала из сумки вино, вытащила пробку зубами и отхлебнула. Рюкзак полыхал, ярко освещая деревья вокруг. Инга чувствовала, что ее лицо, грудь и бедра уже жарко нагрелись, а в спину тычется ночной холод. Она опять задрала голову, чтобы посмотреть на звезды, но отсюда их было не видно – только кроны деревьев в вышине и туманивший их дым. От него у Инги заслезились глаза. Она подумала, какими красивыми будут звезды над Волгой, и ей захотелось, чтобы огонь поскорее догорел, так ей не терпелось взглянуть. В следующую секунду она вспомнила Илью, глядящего в потолок. Там, где он лежал, был еще один этаж и еще один потолок, а дальше – точно такое же небо, только он никогда не сможет на него посмотреть.