Текст книги "Харассмент"

Войдя наконец в свою квартиру, Инга захлопнула дверь и сползла на пол, так и не включив свет. Некоторое время посидела так, развалив ноги носками в стороны и бессильно раскинув руки. Она вроде бы даже отключилась на минуту, а когда снова пришла в себя, то в первое мгновение испугалась. Из-за темноты ей померещилось, что она все еще в подвале. Инга нервно похлопала ладонью над своей головой, нашаривая выключатель, но он не находился. Она замолотила по стене и моментально вспомнила, как Илья душил ее. От ужаса горло снова сдавило, и она завертелась на месте, как волчок, отбиваясь от кого-то невидимого. Наконец ей под руку попался выключатель, и зажегся свет.

Инга тут же вскочила и принялась сдирать с себя одежду, всю, прямо здесь, в коридоре. Ей казалось, что вся она ядовита, заражена какими-то паразитами, и если она еще хоть секунду проведет, соприкасаясь с ней кожей, то ее вырвет. Однако когда она полностью разделась, облегчения не наступило. Зараза была уже и на коже. Инга в два прыжка очутилась в ванной и, включив душ на полную мощность, принялась остервенело тереть всю себя мочалкой. Боли она не замечала, просто терла и терла и с отчаянием понимала, что это не помогает. Зараза уже проникла вглубь, никакое мыло не могло теперь ее отмыть.

Инга села на дно ванной прямо под струю воды и наконец-то разрыдалась. Она плакала не из-за чего-то определенного и уж совершенно точно не об Илье – о нем она даже не думала, а просто выплескивала из себя все, что ей сегодня пришлось пережить. Она рыдала так долго, что сначала начала икать, а потом как будто даже снова уснула, толком не успокоившись. Поняла это, только когда открыла глаза и не сразу осознала, где находится.

Когда Инга, кряхтя, выбралась из ванной, она чувствовала себя полной развалиной. Она даже не смогла снять полотенце с крючка – просто тянула за свисающий кончик, пока оно не упало ей на голову. Держась за стену и еле перебирая ногами, Инга кое-как доковыляла до комнаты. Сон свалил ее раньше, чем голова коснулась подушки.

Первый раз она проснулась под утро. За окном было темно, накрапывал дождь. Инга смутно вспомнила, что случилось что-то ужасное, но что именно – не поняла и тут же с облегчением заснула снова. Когда она открыла глаза во второй раз, в комнате было по-прежнему сумрачно, и она решила, что ночь еще не закончилась. Инга заворочалась, устраиваясь поуютнее, и приготовилась уснуть опять, однако сон больше не шел. На этот раз ее ничего не тревожило, голова была абсолютно пуста. Инга расслабленно лежала, закрыв глаза, и слушала шелест дождя.

Спустя пару минут она выпростала руку и потянулась за телефоном, чтобы посмотреть время. От движения плечо заныло, что немного удивило Ингу. Отлежала она его, что ли. Телефона под рукой не оказалось. Инга недоуменно похлопала по кровати, где он обычно лежал, и только потом вспомнила, что вчера не ставила его на зарядку.

И едва она вспомнила об этом, как на нее лавиной обрушилось все остальное.

Инга замерла с вытянутой рукой, отстраненно фиксируя, как тело, содрогаясь от воспоминаний, пробуждается с болезненной чувствительностью. Затылок, оказывается, ныл даже от соприкосновения с подушкой, саднило висок, шея неприятно напрягалась, когда она сглатывала, болело ушибленное бедро, на котором она лежала. Не шевелясь, она глядела прямо перед собой широко распахнутыми глазами. Боль нарастала не только в теле, разум тоже трещал от перегрузки. Перед Ингой проносились обрывки воспоминаний, наслаиваясь одно на другое: перекошенное ненавистью лицо Илья, когда он держал ее за горло, россыпь зеленых осколков на полу, стальное сияние замка в свете фонарика, его голое тело.

Она убила человека. Человек был мертв.

Инга прижала одеяло к лицу и закричала, не таясь и не думая о том, что ее могут услышать. Отменить это, отменить! Сделать так, чтобы этого утра не было, вчерашнего дня не было. Инга скрючилась под одеялом, шаря вокруг руками, хватаясь то за подушку, то за прутья изголовья, и продолжая выть. Чтобы затолкать этот вой поглубже, она закусила простыню и потянула ее на себя, как будто хотела порвать зубами. Осознание чудовищной непоправимости того, что она сделала, перемалывало ее, как мясорубка. Это было настолько неподъемное ощущение, что постигнуть его умом Инга не могла – оставалось только кричать от выворачивающего наизнанку, слепого, животного ужаса.

Она не знала, сколько это продолжалось, время остановилось. Постепенно Инга затихла, оставшись лежать без движения, а потом вскочила и бросилась в ванную к зеркалу. Ей нужно было убедиться, что она выглядит так же, как раньше. В отражении на нее смотрело бледное, даже слегка зеленоватое лицо, с глазами огромными, как блюдца. Синяк на щеке, где Илья ее ударил, стал более отчетливым и разросся, а шея была синяя, с кровавыми подтеками.

Инга сжала бортик раковины, даже удивляясь, что он не крошится у нее под пальцами. Дышала она шумно и тяжело, словно только что пробежала стометровку.

Голова кружилась и болела. Инга присела на краешек ванной, чтобы не упасть, но уже в следующую секунду опять вскочила. Оставаться на одном месте она не могла. Шатаясь, Инга направилась на кухню и принялась шарить в пакете с лекарствами. Она выпила обезболивающее, стуча зубами, и поставила стакан на подоконник. Руки дрожали.

За окном шел мелкий, совершенно осенний дождь. Капли щелкали по каштановой листве и скатывались на землю. Инга только сейчас заметила, что его крона кое-где пожелтела, а на асфальте лежали опавшие листья, как растопыренные пятерни. Вчера она думала, что каштан останется тем же, и гадала, какое впечатление это на нее произведет, но сейчас точно знала – он другой. Все было другим.

Когда она только проснулась, ужас был слитым воедино: мешанина образов и чувств захлестнула ее разом, и в этом потоке невозможно было разобрать, что причиняет особенно острую боль. Но пока Инга смотрела на падающие капли дождя и подрагивание листьев, первый шок начал проходить. Голова постепенно прояснялась, а переживания обретали имена.

Первое, что Инга поняла: боль ей причиняло не раскаяние. По крайней мере, это было не то чувство, которым полагалось мучиться убийце после того, как он лишил человека жизни. Инга по-прежнему вообще не думала об Илье. Его смерть была не больше чем декорацией, на фоне которой произошло настоящее преступление. Инге казалось, что она безвозвратно разрушила что-то важное, совершила непростительный, непоправимый поступок – но только по отношению к себе. Это она себя поломала, это от жалости к себе у нее так мучительно сжималось сердце. Инге хотелось свернуться калачиком и чтобы ее укачивали, как младенца. Ей было стыдно перед Максимом и матерью – но тоже за то, какое святотатство над собой она сотворила. Словно она и правда была неразумным ребенком, который покалечился и этим обрек любящих его людей на страдания.

Боль причиняло и то, что переиграть вчерашний день невозможно, а значит, его последствия неизменны. Все, что Инга делала на протяжении последних нескольких недель, закладывало фундамент ее будущего. Вчера она окончательно построила дом, в котором ей теперь жить. Она не может убить Илью с большей осторожностью. Не может лучше спрятать его труп. Не может все тщательнее продумать, предусмотреть, обезопасить себя. Ей остается только ждать, пока за ней придут, или всю оставшуюся жизнь отчаянно надеяться, что этого не случится.

Инга погладила лаковую поверхность подоконника, словно это привычное скользящее ощущение под пальцами могло вернуть ей силы. Пока за ней еще не пришли. Если очень-очень постараться, то можно сделать так, чтобы вчерашнего дня в самом деле не было. Надо просто, чтобы о нем никто не узнал. Если ни для кого другого этих событий не будет существовать, то, может, и у Инги получится сделать вид, будто их не было.

Она нашла свой телефон на кухонном столе и проверила уведомления. Максим прислал с десяток сообщений, под конец уже волнуясь, почему она не отвечает. Было сообщение от матери. Максиму Инга написала, что в пятницу пила и весь субботний день промучилась таким страшным похмельем, что была не в силах общаться.

Выйдя в коридор, Инга оглядела разбросанные вещи. В первую секунду в ней опять поднялась тошнота при мысли, что все это было на ней там, в подвале. Казалось, что не только ее одежда заражена смертельной инфекцией, но даже пол, на котором она лежит, требует немедленной стерилизации. Обмирая от отвращения, Инга сложила все вещи в несколько мусорных пакетов. Помедлила над кроссовками – жалко было, но потом поняла, что все равно никогда уже не заставит себя их надеть.

Она вымыла пол, еще раз сходила в душ. Максим спросил, с кем же она так напилась. Таблетка подействовала, и боль в теле начала понемногу притупляться. Инга уселась с зеркалом перед окном и стала замазывать синяки. Результат вышел далеким от совершенства, но так уже хотя бы можно было выйти на улицу.

Ей нужно было сделать три вещи. Избавиться от пакета с одеждой. Уничтожить свой второй телефон, с которого она переписывалась с Ильей от лица Агаты. Их чат она уже очистила. Разобраться с телефоном Ильи. Нельзя было оставлять его в ячейке в магазине, как бы Инге ни хотелось больше никогда к нему не возвращаться.

Она вышла из дома, прихватив пакет со своими вещами. Их Инга не боялась выбросить даже в обычный мусорный контейнер, просто выбрала тот, что подальше. Рюкзак с одеждой Ильи и своими приспособлениями – наручниками, фонарями Инга трогать пока не стала. Она все еще хотела его сжечь, а делать это в Москве было негде.

С телефона Агаты Инга опять заказала себе такси до дома Ильи. В магазин вошла, защищаясь от дула камеры зонтом. Его телефон безмятежно лежал в ячейке, хотя чем ближе Инга подходила к магазину, тем больше в ней крепла параноидальная уверенность, что его украли.

Более того, телефон по-прежнему работал и показывал, что наполовину заряжен. Нужно было решить, что делать с ним дальше. Таскать его с собой по городу Инга не собиралась, но и выкидывать здесь не хотела, ведь его могли найти, и тогда фора, которую она себе придумала, практически потеряет смысл. Прошлое изменить она не могла, но ее дальнейшая жизнь – не просто свобода, а именно жизнь, крепость ее рассудка – зависели от того, насколько хорошо ей удастся замести следы. Инга должна была скрыть преступление не только от других, но и от себя, чтобы оно никогда не всплыло на поверхность, никогда не стало ее преследовать, позволило забыть. Этот телефон был последней возможностью изменить будущее.

Что поймут следователи, отслеживая локацию телефона? Накануне днем Илья выезжал в область и вечером вернулся домой. Ночь он провел в Москве. Конечно, здесь он мог бы и пропасть, но ведь лучше будет, если он пропадет где-нибудь еще, попозже и подальше. В месте, к которому Инга отношения не имела и в котором никогда не была. Значит, сесть в поезд в неизвестном направлении и выкинуть телефон по пути? Нет. Останутся записи с камер, останется геолокация ее собственного телефона, билеты, в конце концов, которые привяжут Ингу к Илье намертво.

Инга в задумчивости шла к метро, озираясь по сторонам, словно на улице была спрятана подсказка. Когда она увидела синюю вывеску почты, план сложился мгновенно.

Инга решительно вошла в отделение и, отряхнув зонт, направилась к окошку. Очереди не было.

– Мне надо отправить посылку, – выпалила она, глядя на толстую молодую девушку со скучающим лицом. Та жевала жвачку.

– Вы хотите, чтобы она поскорее дошла? – лениво спросила девушка и перекатила жвачку из одной щеки в другую.

– Нет, – поколебавшись, ответила Инга.

Расчет был простой: нужно, чтобы телефон сел где-то в пути, перестал транслировать свое местоположение, но физически в этом месте не остался.

– Куда отправляете?

Вопрос застал Ингу врасплох.

– В Тамбов? – брякнула она первый пришедший в голову город.

Девушка нахмурилась.

– Вы что, не знаете, куда посылку шлете?

– Знаю. В Тамбов.

– Заполняйте бланк. Большая посылка?

– Нет, совсем маленькая. А можно у вас купить коробку? Я все туда сама сложу.

Инге выдали бланк и коробку размером с обувную. «Самая маленькая», – с ледяной неприступностью сказала девушка в ответ на Ингин изумленный взгляд.

Сев за стол в стороне, Инга задумчиво покрутила ручку. Никого в Тамбове она не знала. Забрать для нее посылку никто не сможет. Что произойдет, когда за ней не явятся? Отправят назад? Заберут себе? В любом случае рано или поздно коробку вскроют и обнаружат севший телефон. Наверняка его включат, и он снова отобразится в сети. Полицейские найдут его, а потом отследят отправителя. Даже если Инга поставит вместо своего имени несуществующее, ее опознают по здешним камерам.

Значит, нужно, чтобы посылку в Тамбове забрали, а потом уничтожили. Делать это было некому, кроме нее самой.

Инга прерывисто вздохнула. Какое счастье, что она хотя бы не сказала «Владивосток».

Заполнив бланк, она вернулась к окошку.

– Инге Соловьевой до востребования? – равнодушно спросила девушка, окинув взглядом бумажку.

Инга кивнула.

Выйдя из почты, она отправилась на Воробьевы горы. Из-за дождя людей в парке было мало. Инга достала симку из телефона Агаты и разрезала ее ножницами, которые захватила с собой. Сам телефон положила на дорожку и несколько раз ударила по нему каблуком. Огляделась – не видел ли ее кто-нибудь? Мимо прошмыгнула белка. Людей поблизости не было. Обломки симки Инга выкинула в урну возле лавочки и, сжимая разбитый телефон в руке, пошла к набережной. Там, облокотившись на перила и изобразив задумчивость, она уронила его в воду.

На улице ей было легче, поэтому, несмотря на дождь и вернувшуюся головную боль, Инга еще погуляла. Зашла купить себе кофе и, пока ждала его, неожиданно подумала, что Илья больше никогда не купит себе кофе. За этой мыслью ей сразу явилось его лицо, глядящее единственным глазом в потолок, и Ингу так поразило это видение, что она не сразу расслышала, как ей предлагают оплатить картой. Однако это опять было скорее потрясение от внезапного открытия, а не раскаяние. В том месте у нее внутри, где, казалось, должно было возникнуть раскаяние, зияла глухая пустота. Словно одна клавиша западала.

Отхлебнув кофе, Инга поняла, что ничего не ела со вчерашнего утра. Все это время ей и не хотелось, но теперь голод набросился на нее с неистовой силой. Она как раз проходила мимо «Макдональдса» и тут же взбежала по ступенькам. В ожидании заказа Инга поймала себя на том, что даже слегка пританцовывает от нетерпения. Если бы все это происходило не с ней, она бы никогда не поверила, что так бывает. Ведь она только что лежала, раздавленная на кровати, и думала, что никогда не оправится, но вот прошло несколько часов, и жизнь начала возвращаться к ней.

Но когда, зайдя в квартиру, Инга увидела свой рюкзак на полу с наброшенной сверху курткой Ильи, от ее неестественной безмятежности не осталось и следа.

Инга включила везде свет, но ее пугала не темнота, а сами стены. Она бродила между кухней и комнатой и никак не могла найти себе места. Хотела усесться в любимое кресло, но, едва подойдя к нему, отскочила как ошпаренная. Это кресло было частью убийства. С тоской Инга подумала, не придется ли выкинуть и его.

Она постоянно прокручивала в голове завтрашний день, когда придет в офис. Даже трусливо подумала не ходить, но позволить себе такой риск, конечно, не могла. Через сколько хватятся Ильи? Когда ему начнут звонить? Выключила ли она звук на его телефоне? Она точно помнила, как выключала, но это не избавило ее от тревоги. А вдруг что-то не сработает?

Когда они поймут, что с Ильей случилось что-то серьезное? Что тогда будет, придет полиция? Их станут допрашивать? Сумеет ли она себя не выдать? Убийцы в фильмах поначалу часто ведут себя уверенно и обыденно, но потом, как только что-то идет не так, нервничают, совершают глупости и попадаются. Но это в фильмах. Как себя поведет Инга? Какую тактику ей выбрать: оскорбляться в ответ на подозрения? Изображать переживания за Илью? Держаться отстраненно, как будто судьба Ильи ее, конечно, беспокоит, но вообще-то она не желает иметь с ним ничего общего из-за давних разногласий? Последний вариант был опасным, но казался Инге самым правдоподобным.

Шатаясь из угла в угол, она подумала написать Максиму и тут впервые поняла, что никогда не сможет ему рассказать. Глупо, но это стало для нее полной неожиданностью. Оказывается, раньше в Инге жила подспудная уверенность, что, когда все закончится – чем-нибудь мирным, нестрашным, – она, выпивая с Максимом однажды, признается во всем. Вот такой, мол, у меня был план, и я, представляешь, несколько недель всерьез его обдумывала. Максим будет потрясен, может быть, даже лишится дара речи, а Инга удовлетворится этим маленьким безобидным эффектом. Как будто ей дадут в щелочку подглядеть за тем, что было бы, если бы она в самом деле кого-то убила.

Только теперь она кого-то убила взаправду, и этот поступок не просто поломал ее, он отрезал единственного друга. Если это и была та самая «трансформация», превращение Инги в «исключительного человека», то в эту минуту она дорого бы отдала, чтобы никогда через нее не проходить.

При этом она столько раз произнесла слово «убила» в своей голове, что оно совсем перестало ее трогать. Это был набор букв, пустой звук, за которым ничего не стояло. По-настоящему оглушали Ингу и заставляли ее раз за разом переживать ужас очевидные, но почему-то непредвиденные ею последствия вроде кофе, или кресла, или того, что завтра ей придется, глядя в глаза Мирошиной (Инга представляла себе именно ее), недоумевать вместе со всеми, куда же запропастился Илья.

Инга попыталась представить, что с ним сейчас. В ее воображении он так и лежал, слепой, голый, разбросав руки по сторонам, с лицом в потолок. За последние несколько часов этот образ так часто вставал у нее перед глазами, что тоже перестал задевать за живое. Инга вспомнила, как слышала где-то, будто у мертвых продолжают расти ногти и волосы. Выходит, вчера она их стригла, а сегодня они растут? Да что там ногти и волосы, он ведь не просто лежит, он разлагается.

Инга открыла интернет и начала читать: трупное окоченение через три часа, трупные пятна через двенадцать часов, личинки через сутки. Образование гнилостных газов. Раздувается лицо, вываливается язык. Пузыри, разрывы кожи, запах. Распад внутренних органов. Мозг превращается в зеленоватую кашу. Меняется цвет волос.

Инга захлопнула крышку ноутбука.

Она легла спать, выпив обезболивающее и снотворное. Боялась, что даже с этим еще долго будет напряженно всматриваться в темноту, воображая бог знает что, но напрасно. Она заснула почти сразу, и ей ничего не снилось.

Дожди зарядили как по заказу. Собираясь утром на работу, Инга радовалась, что может надеть водолазку с горлом и не выглядеть в ней странно. Синяк на щеке поддавался замазыванию, на виске – не слишком, но плюсом было то, что они хотя бы не расплылись фингалами под глазами.

Инга помедлила в холле перед офисом, готовясь к тому, что ей предстоит. Потом спохватилась, что здесь тоже камера, и, приложив карточку, вошла. Интересно, как долго она еще будет дергаться при мысли о камерах?

В офисе было холодно, потому что в пятницу кондиционеры никто не отключил. Мирошина куталась в плед и изображала страдания.

– Что с тобой случилось? – спросила она, уставившись на Ингу, когда та подошла. Они почти не разговаривали, так что Инга сначала обомлела оттого, что Мирошина вообще обратилась к ней, а потом испугалась, что в первую же секунду чем-то себя выдала.

– В каком смысле? – с запинкой спросила она.

– Ну, у тебя синяк на лбу.

Остальные как по команде оторвались от своих компьютеров и тоже посмотрели на Ингу.

– А, это… Ударилась об угол кухонного шкафа. Сильно.

Зачем она сказала «кухонного»? К чему эти подробности? Звучит неубедительно.

Все, однако, тут же отвернулись к экранам и на Ингу больше не обращали внимания.

Она нервничала первые полчаса, дергаясь от любого неожиданного звука и то и дело поглядывая украдкой на кабинет Ильи, словно ждала, что он может там материализоваться. Ничего особенного, впрочем, не происходило, где Илья, никто не интересовался. Все привыкли, что у него бывают встречи по утрам, поэтому опоздание не выглядело странным.

Первой забеспокоилась Алевтина.

– А где Илья, кто-нибудь знает? – спросила она. – Он мне не отвечает с самого утра, а у меня важный вопрос.

Остальные промолчали, Галушкин пожал плечами.

– Я уже и звонила ему, – не унималась Алевтина, – не берет.

– Позвони еще раз, – равнодушно предложила Мирошина.

Алевтина приложила телефон к уху, подождала.

– Выключен, – разочарованно сказала она.

– Может, в метро едет? – предположил Аркаша.

– Илья? В метро? Не смеши меня. Он со своей машиной не расстается.

Инга никогда не замечала, будто Илья со своей машиной «не расстается», и это опять навело ее на мысль, что Алевтина знала о нем больше, чем остальные. Может быть, они все это время были близки? Может, он рассказывал ей о своих планах на выходные?

Еще час все было тихо, только Алевтина бормотала что-то себе под нос, раз за разом безуспешно пытаясь дозвониться.

В полдень в их отсек в опенспейсе заглянул главный юрист. Инга не видела его с того дня в кабинете Кантемирова и сразу же приросла к креслу. Если пришел юрист, значит, все уже известно. Сейчас попросит ее на пару слов, и всё.

– А кто-нибудь знает, где Бурматов? – спросил юрист. – Не отвечает и трубку не берет. У него встреча или что?

– Нет! – пылко воскликнула Алевтина с явным облегчением оттого, что кто-то разделил ее беспокойство. – Я проверила его график, нет сегодня никаких встреч. Должен быть на месте. Но мне тоже не отвечает с самого утра.

– Странно. А с ним такое раньше бывало?

Все, включая Ингу, помотали головой.

– Да может, дома что-то случилось? – неуверенно сказал Галушкин. – Хотя на него это правда непохоже.

– А с кем он живет? Можно позвонить кому-то, спросить?

– Он вроде один живет, – протянула Мирошина. Она поплотнее запахнулась в плед. На лице у нее вслед за Алевтиной тоже начала проступать тревога.

– Ну ладно. – Юрист легонько стукнул по перегородке между столами. – Когда придет, скажите, чтобы срочно позвонил.

– А вдруг с ним что-то случилось? – испуганно прошептала Алевтина, когда они остались одни.

– Что с ним могло случиться?

– Ну не знаю. Поскользнулся в ванной, упал, разбил голову. И лежит теперь там.

– Или сердечный приступ, – поддакнул Аркаша.

Мирошина презрительно поморщилась.

– Какой сердечный приступ, ему тридцать восемь.

Аркаша обиделся.

– У меня у соседа так было.

В час Алевтина куда-то ушла. Вернулась еще более встревоженная.

– Я ходила в отдел кадров. Они тоже ничего не знают. Мы позвонили его отцу. У него ночь там, оказывается, мы его разбудили. Сказал, что ничего от Ильи не слышал уже неделю.

– Но он был в офисе в пятницу, – заметил Галушкин.

– Я так понимаю, они не очень общаются. В любом случае отец ничего не знает. Не знаю, что делать. Он не мог просто так пропасть, ничего никому не сказав.

– А ты пробовала ему еще звонить? – спросила Инга.

Все это время она с напряжением следила за разговором, но не ожидала от себя, что сможет так естественно к нему присоединиться. В ее голосе даже слышалось беспокойство. В ней как будто включилась какая-то дополнительная система, автонастройка, которая управляла ее интонациями и мимикой, приводя их в соответствие с обстановкой. Это оказалось совсем несложно.

– Звонила. Абонент недоступен.

– Может, поехать к нему домой? – нерешительно предложила Мирошина. – Кто-нибудь знает, где он живет?

Все переглянулись, а потом Мирошина же посмотрела на Ингу.

– Я знаю адрес, да, – спокойно сказала Инга.

– Да это бред, – сразу же разозлился Галушкин. Один намек на Ингину связь с Ильей моментально выводил его из себя. – Пусть отдел кадров и едет. И что мы сделаем, если приедем туда? Поцелуем дверь и развернемся?

– Ну может, она открыта. Может, с ним в самом деле что-то случилось.

– И почему тогда дверь открыта?

– Может, его ограбили? И напали?

– Это двадцать первый век, Москва. Тут воры не штурмуют квартиры.

– А когда с ним последний раз кто-то общался? – перебила их Инга.

Она по-прежнему держалась очень спокойно, сохраняя в голосе легкое волнение, и начала получать от этого удовольствие. Если раньше она думала, что будет бояться и рот раскрыть, то теперь ей, наоборот, хотелось говорить, хотелось бравировать своей смелостью. Кроме того, впервые со скандала она почувствовала себя немного ближе к коллегам, и хоть Инга презирала каждого из них, ей все равно было приятно, что они как будто опять приняли ее в свою стаю.

– Я в пятницу, – подумав, сказала Мирошина.

Аркаша согласно кивнул.

– Я в субботу утром, – сказала Алевтина и, поймав взгляд Галушкина, быстро добавила: – У меня была срочная новость по работе, подрядчик наконец-то ответил.

Это неожиданно успокоило Ингу. Если бы Илья в самом деле сказал что-то Алевтине в субботу, она наверняка бы вела себя более подозрительно, а пока она, похоже, только переживала, как бы Галушкин не подумал, что они с Ильей много общаются в нерабочее время.

– Я думаю, ехать к нему домой бессмысленно, – объявила Инга. Она самовольно взяла на себя роль главаря, но остальные как будто не возражали. Инга купалась в своей небывалой самоуверенности. – Но кому-то из отдела кадров стоило бы, если Илья не появится до вечера.

Вечером Алевтине написала подружка из кадров, что дверь в квартиру Ильи оказалась закрыта и на звонок никто не отозвался.

– Надо ломать, – трагическим шепотом резюмировала Алевтина, когда прочитала сообщение остальным.

– Может, до завтра подождем? – с сомнением сказала Мирошина.

Галушкин фыркнул.

– Вы так это обсуждаете, как будто сами ломать собрались.

– А ты что предлагаешь делать? – вспылила Алевтина. Она, кажется, и в самом деле переживала, и в отличие от Мирошиной, которую завораживала только неординарность события, искренне. – Понятно, что мы не сами собираемся ломать. Надо ментов вызывать, или МЧС, или что там обычно делают в таких случаях. У него нет никого, отец во Владивостоке, кто этим еще будет заниматься?

В этот день больше ничего не произошло, по крайней мере, Инга ни о чем не узнала. Весь их этаж гудел, обсуждая таинственное исчезновение Ильи. Выдвигались всевозможные версии (Мирошина радостно докладывала коллегам каждую – откуда она узнает их все, для Инги оставалось загадкой), но они были похожи на предположения Алевтины и Аркаши. Поскользнулся, упал, расшиб голову, стало нехорошо, прихватило сердце, отравился, заболел так, что нет сил даже написать. Звучали варианты, что Илья просто напился накануне и теперь лежит в квартире с худшим похмельем в жизни, но в это, конечно, никто не верил. Обсуждали, что что-то могло случиться еще раньше, в пятницу, – пошел в бар, подрался с кем-то или попал в аварию, а сейчас находится в больнице без сознания.

Версии об убийстве никто не выдвигал.

На Ингу, конечно, смотрели. Она ловила взгляды, когда шла по коридору, наливала воду на кухне, печатала документы на общем принтере, но смотрели на нее скорее с любопытством, а не с подозрением. Ее имя было слишком тесно связано с именем Ильи, и всех интересовало, как она себя чувствует из-за его исчезновения, что она думает. Инга постоянно сканировала пространство вокруг в поисках явной враждебности или сомнения по отношению к себе, но ничего такого не замечала. Ее отдел как будто даже, наоборот, заключил с ней временное перемирие – за этот день она обменялась с коллегами большим количеством реплик, чем за всю прошедшую неделю. Неизвестность объединяла.

Домой Инга вернулась не просто успокоенной, а как будто заряженной. Она представляла этот день едва ли не самым сложным, но он, наоборот, только придал ей сил. Если все и дальше так пойдет, то бояться нечего. Даже квартира больше не давила, хотя рюкзак у дверей чуть было не пошатнул это хрупкое равновесие. Инга подняла его кончиками пальцев, затолкала на дно шкафа и тщательно вымыла руки.

На следующее утро офис гудел. Илья так и не появился, и теперь уже даже скептики, вчера считавшие, что он пропал по какой-то стыдной причине, например перепив на выходных, начали сдаваться. На Алевтине лица не было, да и остальные выглядели не лучше.

– Из офиса Кантемирова звонили, – сообщила она, едва завидев Ингу. Та, еще не вдумавшись в слова, почувствовала воодушевление: ее ждали, чтобы что-то рассказать. – Спрашивали, когда в последний раз мы видели Илью и знаем ли что-то.

– А ты?

– Ну, сказала, что ничего не знаем, а видели на прошлой неделе. Он снимал квартиру, так что вроде позвонили собственнику и сейчас едут вскрывать.

Инга кивнула, быстро просчитав, чем это ей грозило. Как и раньше, как будто ничем.

Спустя два часа все уже знали, что в квартиру удалось зайти, но Ильи там не оказалось. Никаких следов, указывающих на причины его исчезновения, тоже. Вещи и чемоданы были на месте и в порядке, ничего не намекало на то, что он куда-то собирался. Ноутбук тоже был на месте, в отличие от телефона. Машина стояла припаркованной под самыми окнами.

В обед всем пришло письмо от Кантемирова, где кратко и довольно туманно было изложено все, что известно. Вернее, известно всем было гораздо больше и по офису к этому моменту давно циркулировали новые слухи: кто-то говорил, что Илья собирался на выходные в Питер, кто-то – что он поехал к отцу, кто-то – что он давно задумывался об эмиграции и вообще тяготел к эффектным поступкам, так что нет ничего удивительного, что он исчез так внезапно и бесследно. В письме же было сказано, что Илья Бурматов пропал, что обращение об этом уже передано в правоохранительные органы и если кто-то имеет полезную информацию, то ее просят немедленно сообщить.

Это письмо, разумеется, вызвало новый виток сплетен – не из-за своего содержания, а потому что напомнило всем о недавних событиях, в которых тоже фигурировали письма от Кантемирова и Илья. На Ингу стали смотреть намного пристальнее. Она знала, что так будет, и старалась подготовить себя к этому, но вчерашний день усыпил ее бдительность. Накануне ей беспечно казалось, что внимание к ней объясняется неистребимой человеческой любовью к пересудам, но сегодня она заметила, что люди настроены уже не так мирно. Никакие обвинения, разумеется, не выдвигались – не в чем пока было обвинять, но память о скандале была еще слишком свежа, поэтому вокруг Инги сразу же сгустилось облако отчуждения. Никто ничего не знал, но всем казалось, что мистическая пропажа Ильи имеет к ней отношение. Слишком все это было подозрительно.