Текст книги "Харассмент"

Максим однажды пожаловался ей, что на курсах дизайна, куда его отправили по работе, преподаватель для пущего креатива рекомендовал им представлять себя детьми. Мол, все дети беззаботны и не отягощены страхом неудач, поэтому творчество изливается из них неудержимым потоком. «Но ведь детство – это дерьмо, – стонал Максим. – Мне намного лучше здесь и сейчас, чем в детстве. Или это значит, что оно у меня было плохое?»

Инга считала, что у нее детство было хорошее, но с Максимом соглашалась. Взросление давало свободу поступать как заблагорассудится – жить где хочешь, работать где хочешь, в любой момент бросать неприятное дело. Инга, правда, никогда себе такого не позволяла, да и про людей, оставивших скучную жизнь ради приключений, читала разве что в мотивирующих постах в инстаграме, но ей все равно было приятно знать, что свобода у нее есть.

Гектор подбежал к ней и поставил грязные лапы на колени, тычась носом в лицо. Инга прогнала его, смеясь. Она подумала, как привезет сюда Антона. Он походник, наверняка ему понравится здешняя природа. Они будут много бродить по лесам, сидеть на берегу, Инга будет рисовать. Если ее настоящее было прекрасным, то будущее обещало стать и вовсе безоблачным. Разве бывала она так умиротворенно счастлива в детстве?

Ее подмывало рассказать матери про Антона, но она пока запретила себе это делать. Как только она расстанется с Ильей, можно будет трубить об этом на весь мир. Инге хотелось упиваться своим рассказом, а пока удовольствие отравляло неприятное чувство, слепленное из страха перед разговором с Ильей и мук совести.

Она несколько раз подступалась к раздумьям о том, что скажет Илье, но сама мысль о нем заставляла ее внутренне сжиматься – их отношения были предметом, касаться которого не хотелось. Лежа вечером в постели, она даже пожаловалась Максиму. Он уже знал про предложение переехать в Париж.

К Ингиной досаде, Максим не проявил благородства и напомнил, что ровно об этом и предупреждал ее с самого начала. Он, впрочем, считал, что она преувеличивает проблему.

«Давай рассуждать логически, что он тебе сделает?»

«Устроит скандал как минимум».

«Вызови его на объяснение в публичном месте! Чтобы ему было стыдно перед людьми».

«Я уже думала об этом. Собираюсь так и сделать. Но все равно боюсь. Вдруг он будет мне мстить?»

«Как он будет тебе мстить? Не возьмет в Париж?»

«Это было бы как раз идеально. Но мало ли что он еще придумает».

«Он злопамятный?»

«Очень».

«Не завидую тебе, голубушка!»

«Ты не помогаешь(("

«Ну а как я могу тебе помочь. Ты решила от него уходить, значит, уходи. Ситуация не из приятных, но ты же не хочешь, чтобы так продолжалось и дальше?»

«НЕТ».

«Ну с богом тогда».

На следующий день Инга написала Илье и позвала его вечером в понедельник в бар. Место она выбирала долго: ей хотелось, чтобы оно располагалось на равном удалении от их домов и при этом в меру близко к офису, чтобы, с одной стороны, добираться недолго, а с другой стороны, чтобы Илья не струсил туда пойти. Он никогда не позволял ей выбирать заведения – даже то, куда они ходили возле ее дома, он сам нашел по «Трип эдвайзеру», презрев Ингины рекомендации. Поэтому теперь он, конечно, удивился ее инициативе.

«Почему туда? И вообще, что случилось?»

«Ничего, – торопливо набрала Инга, радуясь, что они переписываются, а не говорят. Она сидела на дачном крыльце, склонившись над телефоном и болезненно хмурясь, и знала, что не смогла бы сейчас убедительно сыграть беспечность. – Просто решила разнообразить географию питейных мест».

«А ты там была?»

«Нет».

«Ну я посмотрю, может, рядом что-то есть еще. Это мне как-то не очень».

Инга вздохнула, но не стала спорить. В конце концов, ей было уже все равно.

Утром в понедельник, едва проснувшись у себя в квартире, она вспомнила, что ей сегодня предстоит. Желудок сразу же скрутило, как у нее всегда бывало в день ответственного события. Встав, Инга направилась в ванную к зеркалу, посмотреть, как она выглядит сегодня. Ей хотелось, чтобы особенно хорошо. Однако из зеркала на нее смотрело напряженное лицо с морщинкой между бровями. Инга потерла ее пальцем и только потом сообразила расслабить лоб.

Она долго выбирала одежду и в итоге остановилась на самом неброском и закрытом платье из всех, что у нее были. Надевать что-то яркое казалось неуместным. Инга вообще предпочла бы облачиться в доспехи и опустить забрало.

Это платье она не любила и носила редко. В нем было неудобно, но она обнаружила это, только когда уже вышла из дома. Возвращаться не было времени.

В метро она то и дело включала фронтальную камеру на телефоне, чтобы проверить, как выглядит, и каждый раз наталкивалась на свое обеспокоенное выражение. Она сразу же расслабляла мышцы и долго разглядывала себя, стремясь запомнить это ощущение покоя, но стоило ей убрать телефон, как брови сами собой опять сползали на переносицу. Ей было жарко, и она боялась, что под мышками станут заметны темные круги. Сесть было некуда, а Инга еще и умудрилась надеть к этому платью не свои обычные туфли, а те, что, по ее мнению, больше подходили, но у них каблук был выше. Она постоянно переминалась с ноги на ногу. Уже сейчас все шло совсем не так, как она планировала.

Инга опаздывала на десять минут, но все равно сначала заскочила в офисный туалет: там было большое зеркало, а ей хотелось еще раз удостовериться, что она выглядит как надо. Едва переступив порог, Инга пожалела – перед зеркалом вертелась Мирошина.

– С возвращением! – воскликнула она, увидев Ингу в зеркало. – Как все прошло?

– Очень хорошо, – ответила Инга, натянуто улыбаясь. Меньше всего ей хотелось сейчас по душам разговаривать с Мирошиной. Она пристроила свою сумку на столешнице, в которой была утоплена раковина, и включила воду. – А вы тут как?

– Потихоньку. – Мирошина поправила волосы. – Я слышала про тебя новости.

Плечи и спина у Инги одеревенели. Она домыла руки, повернула кран и спросила, тоже глядя в зеркало прямо перед собой:

– Какие?

Значит, Илья уже сказал про Париж. Она еще даже не успела формально согласиться, а он растрезвонил всему офису. Было страшно подумать, о чем теперь будет сплетничать Мирошина. А главное – когда все узнают, что Инга не поедет, какой случится скандал!

– Ну, что Бурматов берет тебя с собой на тусовку в Интерфаксе.

– А? – удивилась Инга.

Она продолжала таращиться на себя в зеркало, а потом, спохватившись, скользнула взглядом вправо, на Мирошину.

– Ну, через неделю мероприятие в Интерфаксе. Два раза в год устраивают, зовут пресс-службы, с которыми работают. Помнишь, в ноябре было? Тогда мы с Бурматовым ходили. А теперь он сказал, что ты пойдешь.

– Я ничего не слышала об этом.

Инга подставила руки под сушилку. Та свирепо заревела, и слова Мирошиной потонули в этом шуме.

– Что?

– Я говорю: Бурматов прямо тобой очарован.

– Да, – сказала Инга, нисколько не ожидав от себя такой спонтанной уступчивости. Она подхватила сумку. – Многовато внимания. Но я думаю, это пройдет.

Мирошина как будто встала в охотничью стойку – так у нее в мгновение ока изменилось лицо, из снисходительного став азартным. Видимо, она вдруг почуяла в Инге союзника и обрадовалась, решив поделиться наблюдением о начальстве.

– Он вообще-то очень хороший, – понизив голос, произнесла она в своей любимой манере заговорщика. – Ну, как руководитель. Но бесит, что постоянно выбирает себе любимчиков. Хорошо, что ты это понимаешь.

Инга, уже пожалев о своей откровенности, постаралась сбить Мирошину со следа равнодушным пожатием плеч. Мол, она ничего такого не имела в виду, просто ляпнула.

– Одно время он повсюду Алевтину с собой таскал, потом меня. Теперь ты появилась. Но, – Мирошина отбросила волосы назад, хотя они были такие короткие, что не падали за спину, – это у него проходит всегда. Так что ты особо планы не строй. Ничего плохого не имею в виду, просто не будь слишком доверчивой.

Она продефилировала к выходу, и Инга побрела за ней. Было ясно, что краткий миг взаимопонимания ей только почудился. Мирошина не пыталась посплетничать об Илье, она просто завидовала и хотела Ингу задеть. Лучше все же держаться от нее подальше. Впрочем, сама Инга не покривила душой, сказав, что внимание Ильи скоро пройдет. Может, тогда и Мирошина успокоится.

Откуда она успела узнать про Интерфакс, было неясно. Инга слышала об этом впервые. Однако в конце планерки, которую решили провести неурочно, в счет пропуска на прошлой неделе, Аркаша сам спросил, пойдет ли туда кто-нибудь от них. Инга не сомневалась, что это Мирошина его подговорила – просто чтобы заставить Бурматова ответить при всех.

– Да. Я собираюсь. Возьму Соловьеву с собой в этот раз, ей полезно будет.

Все одновременно посмотрели на Ингу, и она, тут же выругавшись на себя за это, опустила глаза. На самом деле Инга была близка к отчаянию: события громоздились и громоздились вокруг нее, и она никак не могла это остановить. Вроде решила, что вечером раз и навсегда покончит с Ильей, но он даже за несколько оставшихся часов умудрился все испортить. Только он сам с его непробиваемым эгоизмом мог думать, будто остальные не замечают его предвзятости к ней. Выдумал эту дурацкую тусовку, и теперь им обоим будет еще более неловко. Хорошо хоть, что про Париж пока никто не узнал.

Весь день Инга сдавала разнообразные отчеты в связи с пресс-туром, чему была неожиданно рада – это отвлекало ее от мандража перед разговором. В пять Илья написал, что нашел другой бар. Он был намного ближе к его дому и, судя по фотографиям, ничуть не похож на тот, что выбрала Инга, но она махнула рукой. Они договорились, что встретятся в восемь уже там, потому что сначала Илье нужно было куда-то заехать.

До восьми времени было много, и Инга, чтобы убить его, написала в своем секретном фейсбуке пост про Мирошину. Та весь день бесила ее, по всей видимости окончательно решив выйти на тропу войны. Она то и дело отпускала многозначительные комментарии в адрес Инги и Ильи, которые очень веселили всех в отделе. Если остальные просто смеялись, не тая злобу и вроде бы даже не принимая Мирошину всерьез, то та явно вознамерилась с Ингой поссориться. Инга отшучивалась, сочтя эту тактику наиболее выигрышной, но постепенно закипала от злости. Раздражения прибавляло и то, что до расставания с Ильей оставалось несколько часов, поэтому сегодня все нападки казались Инге особенно несправедливыми.

Пост получился яростным до неприличия, но она все равно нажала на кнопку «опубликовать», осуществив таким образом свою невидимую месть. Мирошина в этот момент как раз встала, чтобы идти домой, и все нестройно с ней попрощались – кроме Инги, которая, только ярче распалив свою обиду постом, не снизошла даже до простого «пока».

Она рассчитала, что ей нужно выйти в семь двадцать, чтобы к восьми как раз оказаться в баре, но не смогла усидеть на месте и приехала раньше времени. Ильи еще не было, более того, он написал, что опаздывает, – необычайная любезность с его стороны, все еще раздраженная, подумала Инга. Она долго рассматривала меню, а потом заказала себе пятьдесят граммов виски и самый большой коктейль. Виски она выпила сразу же, для храбрости, и стакан попросила убрать – не хотела, чтобы Илья увидел его и начал шутить. Подумав, она сделала заказ и для него: «Олд фэшн», единственный коктейль, который он признавал.

Ильи все не было, поэтому Инга попросила еще один виски. Первый так легко проскочил ей в горло, что она даже не успела им обжечься и поморщиться. Опьянения она не чувствовала.

В этот раз трюк со стаканом не удался. Едва она поставила его на стол, опять осушив одним махом, рядом возник Илья.

– Ого, – весело и немного удивленно сказал он, вешая пиджак на спинку стула. – Тяжелый день?

Илья рассмеялся, и Инга вспомнила, как ненавидела это: он всегда смеялся собственным шуткам в полной, несокрушимой уверенности, что все они остроумные.

– Нет, просто. Я заказала тебе «Олд фэшн».

Илья слегка скривил рот.

– Спасибо, конечно, но я вообще-то хотел пива.

– Закажи себе пива.

– Ну нет уж, теперь я выпью «Олд фэшн». – Он расстегнул пуговицы на манжетах рубашки и закатал рукава до локтя. Инга великодушно подумала: пусть шутки ему катастрофически не удаются, но вот это движение, которым Илья закатывает рукава, выходит хорошо, лихо как-то. Все-таки не был он плох во всем. Инга осталась очень довольна своей способностью беспристрастно мыслить, хоть и не понимала, чего в ней больше: вины перед Ильей за то, что бывала к нему несправедлива, или попытки убедить себя, что не зря с ним встречалась.

– Чиэрс, – сказал Илья на английский манер и стукнул своим стаканом по Ингиному, который она даже не взяла в руки. – Ты не задумывалась, что у всех народов есть какое-то специальное слово, с которым они чокаются, – типа «чиэрс», или «чин-чин» у итальянцев, или «скёлль» у датчан, а у русских ничего. Ну, не считая «на здоровье», но так никто не говорит.

– Все говорят «будем».

– «Будем…» – Илья словно попробовал это слово на язык, а потом сделал глоток «Олд фэшн». – Гм, ну да, «будем». Довольно бессмысленный тост, ты не считаешь?

– А «чин-чин» – очень осмысленный. Ты уже настолько мыслями в переезде, что заделался русофобом?

Илья поднял брови.

– Что опять с тобой такое?

– Ничего. – Инга посмотрела на свой высокий стакан с «Лонг-Айлендом» и теперь взяла его обеими руками. Цвет коктейля был не коричневый, а почти прозрачный. Инга где-то слышала, что так и надо – по правилам колы должны наливать совсем немного, но обычно бармены экономят на алкоголе. Тут, к счастью, не экономили, так что, наверное, этот бар и правда хорош. Не зря Илья его выбрал. – Я вообще-то хотела поговорить с тобой.

– Та-а-ак… – протянул Илья и откинулся на спинку стула. – Чувствую, разговор мне не очень-то понравится. Ну выкладывай.

Инга видела, что его озабоченность была притворной: он слегка улыбался уголками губ, явно не представляя масштаб надвигающейся катастрофы. Кто вообще говорит слово «выкладывай»? Так пишут только в книжках.

– Илья, – сказала Инга и замерла, словно поставила точку. Она снова перевела взгляд с него на свой стакан и покрепче сжала его двумя руками. Потом подумала, сделала глоток и опять поставила перед собой. – Илья, я не поеду с тобой в Париж.

Илья молчал, а она боялась открыто на него взглянуть. Вместо этого она смотрела на дальнюю кромку своего стакана, потому что так в расфокусе видела его лицо: как усмешка сбежала с его губ и уголки рта поползли вниз, а брови – вверх. Илья, однако, по-прежнему ничего не говорил, и Инга подумала, что он ждет продолжения.

– Прости, что не сказала тебе сразу, но мне нужно было время все оценить. И я не могу, к сожалению.

Илья прочистил горло. Когда он все-таки заговорил, в его голосе слышался сарказм:

– И что же тебе мешает?

– Я думаю, нам надо закончить отношения.

Едва сказав это, Инга снова схватила стакан и отхлебнула из него так жадно, словно это была вода, а она умирала в пустыне. Когда она думала над предстоящим разговором, она перебирала разные варианты формулировок: и «я ухожу от тебя», и «нам надо расстаться», и даже «все кончено» (это уже настолько отдавало мелодрамой, что хотелось зажать нос). Но только что прозвучавший словесный франкенштейн родился сам собой.

Илья, как оказалось, не просто откинулся на стуле, а покачивался на его задних ножках. Теперь он со стуком выровнялся, нависнув над столом. Инга, наоборот, чуть-чуть отклонилась и подвинула стакан ближе, словно хотела его защитить.

– И когда ты это решила, мне интересно? До того, как я позвал тебя в Париж, или после?

«Соври, – стукнулось в Ингином мозгу. – Соври».

– Я поняла это, когда ты предложил. Поняла, что не могу решиться на такой шаг.

– Врешь. – Илья опять откинулся на стуле. Теперь он разглядывал Ингу с отвращением, а она почему-то вдруг почувствовала себя настолько виноватой, будто заслуживала этот взгляд. – Давай говори, у тебя кто-то есть?

У Инги бешено заколотилось сердце, и она опять непроизвольно опустила глаза, вцепившись в стакан.

– Я так и думал. – Голос Ильи звучал теперь надменно и даже как будто брезгливо. – Я так и понял, когда ты мне ничего не ответила в том ресторане. Я, знаешь, не привык, чтобы телки не отвечали на «я тебя люблю».

У Инги горели уши.

– Нет у меня никого, – наконец выдавила она. – Но я действительно поняла, что не могу ответить тебе взаимностью.

– Ой, да не гони. Вон аж вся затряслась, когда я спросил. Я, блин, с тобой возился, и то делал для тебя, и это, а ты трахалась с кем-то за моей спиной и теперь говоришь: «Нам надо закончить отношения».

Он передразнил Ингу, произнеся последние слова тоненьким голоском. У нее же теперь горели не только уши, но и шея, и щеки, хотя уже не от стыда, а от злости.

– Ни с кем я не трахалась, – прошипела Инга, поднимая, наконец голову и прямо глядя Илье в глаза. – Ты себя со стороны видишь вообще? Мне не нужно было ни с кем трахаться, чтобы не хотеть больше с тобой встречаться.

– И что же во мне такого?

У Инги даже дыхание перехватило от всего того, что ей хотелось сказать: ты бесчувственная скотина, эгоист, у тебя эмоциональный интеллект как у веника, ты вечно хвастаешься своим дурацким дорогим вином, ты трус, никто не смеется над твоими шутками, ты ничего про меня не знаешь, ты никого не любишь, кроме себя, ты ничтожный, отвратительный, ты скулишь, когда я бью тебя плеткой. У Инги даже округлились глаза, когда она представила, как сейчас все это выпалит, и она вздохнула поглубже, но в самый последний момент вдруг передумала – не из милосердия, а потому что верх взял инстинкт самосохранения. Илья и так был зол, и Инга не желала проверять, на что он способен, если она заденет его сильнее.

Она глотнула «Лонг-Айленд» – в нем бряцнули кубики льда – и сказала:

– Я не собираюсь это обсуждать. Если бы ты не предложил переехать в Париж, я бы, наверное, сейчас не решилась, но теперь, когда ты и так скоро уедешь, я не вижу смысла продолжать отношения.

Илья залпом выпил «Олд фэшн» и резко встал, сдернув пиджак со спинки стула.

– Я надеюсь, на работу это никак не повлияет, – поспешно, вдогонку сказала Инга.

– Ну да, – хохотнул Илья. – Ну да.

Он стремительно вышел, а Инга отметила про себя, что сейчас он впервые не расплатился по счету. Впрочем, она его не винила.

Она достала телефон и написала Максиму.

«Ну и как это было?» – спросил он.

«Да не очень. Он решил, что я ему изменяю».

«А ты что?»

«Сказала нет».

«Умничка. Только начальника с уязвленным самолюбием тебе не хватало».

«Мне показалось, он и так чересчур уязвлен. Боюсь, что будет мне мстить как-то».

«Да ладно тебе, дай мужику время. Ну не изверг же он. Люди расстаются. Сейчас поненавидит тебя и успокоится».

Инга надеялась, что именно так и будет, но на душе у нее было тревожно.

Проснувшись на следующее утро, Инга мысленно обыскала себя, чтобы найти радость от свершившегося избавления. Никакой радости не было и в помине. В детстве отец всегда говорил ей, что утро вечера мудренее, и Инга не верила: она считала, что это фальшивое утешение для детей, которых не принимают всерьез. Однако со временем она действительно стала замечать, что на следующий день настроение выправляется и вчерашняя проблема не кажется смертельной. Это правило не подводило ее многие годы – до сегодняшнего дня, и теперь Инга чувствовала себя обманутой.

Тянущее чувство в животе, с которым она проснулась вчера, снова было на месте. Инга хотела поваляться немного в кровати и этим перехитрить организм – мол, нечего паниковать, я лежу и расслабляюсь, но внутри у нее словно сидела сжатая пружина, готовая вот-вот выстрелить. Пока этого не случилось, Инга поскорее встала и занялась обычными утренними делами, чтобы отвлечься.

Она увидела сообщение от Антона, отправленное ночью. Он спрашивал, когда они увидятся, и жаловался, что ужасно соскучился. Инга отложила телефон, ничего не ответив. Она думала, что когда произнесет перед Ильей волшебные слова «мы расстаемся», то накормит свою совесть досыта и та наконец-то замолчит, а оказалось наоборот: к чувству вины теперь примешивался страх, похожий на звон в ушах, незаметный, но назойливый. Инга боялась того, что ждет ее сегодня на работе. Ей совсем не понравился вчерашний разговор. Она и раньше его опасалась, но воображение рисовало ей бесформенное нечто, и это нечто хоть и давило своей массой, но как бы размазывалось по Инге целиком, нигде особенно не концентрируясь. Когда разговор состоялся и оказался в самом деле безобразен, это нечто приобрело форму, вылепилось, и страх тоже будто заострился и теперь бил точно в цель, причиняя почти физическую боль.

Очередной приступ этой боли нашел Ингу в ванной, когда она чистила зубы. Она уже давно заметила, что чувство стыда или ужаса чаще всего подстерегало ее именно в такие безобидные моменты. Пока ее рука совершала механическое движение, сознание блуждало по опасным дебрям, беззащитное перед всеми водившимися там чудовищами. Инга сплюнула и торопливо умылась, стараясь мыслями вернуться к простым и понятным вещам: звуку воды из крана, крему в банке, отражению в зеркале.

Она все-таки ответила Антону, что увидеться они могут завтра. Договариваться на сегодня она трусила, словно до вечера могло произойти что-то неведомое и плохое. Инга сама себе придумала срок – один день, решив, что если он пройдет спокойно, то и дальше ничего страшного не случится. Ей просто нужно пойти в офис, встретиться там с Ильей и понять, как он теперь собирается вести себя. Если внешне все будет по-прежнему, то и волноваться не о чем. Потом на нее уж точно снизойдет долгожданное облегчение, она расслабится и почувствует вкус свободы.

Инга боялась напрасно: за весь день она не только не перебросилась с Ильей и словом, но даже не виделась с ним толком. До обеда он сидел в своем стеклянном кабинете, а после пропал. Внимательная Инга отметила, что рюкзак с дивана тоже пропал, а значит, Илья вернуться уже не планировал. Сжатая пружина в ней постепенно начала ослабляться.

В среду у Инги с утра была встреча, поэтому в офис она приехала около одиннадцати. День был погожий, солнечный, и их угол опенспейса был особенно ярко освещен. Ингино место было ближе всех к окну. Когда она села, солнце тут же начало приятно припекать плечо. Инга протерла монитор, на котором в ярком свете была видна осевшая пыль. Белоснежные листы А4, лежавшие на столе, казались такими ослепительными, что резали глаза.

– Я закрою жалюзи? – спросила Инга у Алевтины, сидевшей рядом. Из всего отдела на месте были только она и Аркаша, разговаривавший по телефону.

Алевтина кивнула и, когда Инга вернулась на свое место, спросила:

– Ты отказалась идти на интерфаксовскую тусовку?

– Что?

– Илья сказал, что ты не можешь и чтобы я с ним пошла.

– Ааа… Ну да. Не получается. Так он тебя взял?

– Ага. Ты же не обиделась? Я подумала, раз ты сама отказалась…

– Нет-нет, конечно. – Инга старалась не смотреть на Алевтину и сделала вид, что у нее никак не получается вставить зарядку от телефона в разъем.

Вот, значит, как. Что ж, это было ожидаемо. Инга и сама думала, что ближе к нужному дню скажется больной и под этим предлогом не пойдет, однако теперь ее немного задело, что Илья решил все сам, а еще больше – что взял именно Алевтину. Впрочем, это только к лучшему. Если он сказал, что Инга передумала сама, очевидно, намерения устраивать скандал у него нет.

Инга открыла почту и увидела письмо от Ильи. Она почувствовала, как кровь сразу бросилась в лицо, словно в письме, отправленном по рабочей почте, могло быть что-то интимное. Инга поспешно его открыла. Это было самое обычное задание написать релиз, в копии стояли Галушкин и Алевтина. Инга несколько раз перечитала две строки, чувствуя себя следопытом: как те по неуловимым знакам ориентируются в лесу, так и она исследовала набор символов на экране, стремясь обнаружить в них неявный подтекст. Особенно долго она рассматривала точку в конце последнего предложения, вспоминая, ставит ли Илья точки обычно. В конце концов упрекнув себя в мнительности, она открыла ворд и принялась писать текст.

Полноценную планерку в эту среду решили не проводить, потому что она уже была в понедельник, однако Илья все же собрал их на пять минут в своем кабинете, чтобы быстро обсудить планы. Все, даже не рассаживаясь, протараторили свои. Инга постаралась встать в заднем ряду, немного спрятавшись за спину Галушкина. Из своего укрытия она разглядывала Илью, который казался ей мрачнее обычного. Он единственный из всех сидел и, пока они говорили, хмуро рассматривал опенспейс через стеклянную стену. Когда Инга подала голос, он никак не отреагировал, не повернулся и не нахмурился больше. Она сочла это хорошим знаком.

Только когда все отчитались и собрались уходить, Илья вдруг позвал ее:

– Соловьева?

Остальные расступились и замерли, не понимая, им тоже нужно остаться или Илья хочет поговорить с Ингой наедине. Она тоже не поняла, но ей стало очень неуютно, словно на нее направили свет софита. Он раньше никогда не называл ее по фамилии.

– Пресс-релиз, который ты прислала, ужасный. Ты цитату эту вообще откуда взяла? Я ее даже согласовать не буду пытаться, позорище. Перепиши немедленно.

Инге моментально стало так нестерпимо жарко, словно ее объял столб пламени. Она видела, что остальные опустили глаза. Пресс-релиз был сущим пустяком, и поэтому реакция Ильи выглядела необъяснимой. Он вообще нечасто критиковал кого-то, тем более так резко, тем более – при всех. Инга ощущала, что внимание коллег, хоть они и делали вид, что разглядывают пол, приковано к ней. Илья не смотрел на нее, деловито распахнув крышку ноутбука и всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Лицо его сохраняло все то же угрюмое выражение.

– Ясно, – сказала, наконец, Инга и, развернувшись, первой вышла из кабинета.

– Чего это он так на тебя? – спросила Мирошина, как только они вернулись на свои места. В голосе ее звучало не сочувствие, а плохо скрываемое удовлетворение.

Инга передернула плечами.

Остальные вроде бы не смотрели на нее, но она все равно ощущала исходящее от них любопытство. Инга села перед компьютером, разбудила его и уставилась на открытый вордовский документ с пресс-релизом. Краем глаза она видела, что выражение Алевтины отражает выражение сидящего напротив нее Галушкина: они не смотрели друг на друга, но выглядели совершенно одинаково – подчеркнуто беспечно, словно еще немного, и начнут насвистывать себе под нос.

В носу у Инги предательски защипало, и, поспешно встав (пожалуй, слишком поспешно), она устремилась в туалет. Она шла так быстро, рассекая воздух, что ощущала его прикосновения к своим пылающим щекам. Вбежав в туалет, она заперлась в первой же кабинке и приготовилась заплакать.

Слезы, впрочем, не полились. Инга постояла некоторое время, зажмурившись, но, поняв, что приступ миновал, с шумом выдохнула и села на крышку унитаза. Лицо все еще горело. Ей хотелось поплескать в него холодной водой, но она не могла позволить себе такую роскошь – испортит макияж.

Некоторое время Инга собиралась с мыслями. Она не знала, что ее сильнее расстроило – злобная придирка Бурматова или лицемерное безразличие остальных, сквозь которое отчетливо проступало радостное возбуждение. Ууу, стая стервятников! Однако стоило ей вспомнить сцену в кабинете, как глаза у нее опять увлажнились. Это было несправедливо, унизительно. Она написала сотню пресс-релизов, которые Илья принимал не глядя, и этот ничем не отличался от остальных. Вот она, та самая месть. Хоть Инга и готовила себя к ней, она почувствовала себя в ловушке.

Она вдруг вспомнила, как в самом начале их отношений у нее дома они смотрели ужастик и каждый раз, когда Инга непритворно вскрикивала, потому что и в самом деле боялась, Илья обнимал ее, а она, прижавшись к его груди, смотрела на экран краешком глаза из-под завесы волос. И следом – как она заваривала чай у Ильи на кухне и вдруг поймала его пристальный взгляд, которым он следил за ней, стоя у окна. Она смутилась и спросила, почему он так на нее смотрит, а Илья сказал, что ему нравится, как она двигается, никогда не совершая ни одного лишнего движения. И то и другое произошло зимой, когда Инга все еще надеялась полюбить Илью, и оба эти случая тогда наполнили ее настоящей нежностью – потому что они были искренними, и ей было хорошо. Она даже сейчас вспомнила их с теплотой. И теперь это, не говоря уже обо всех его ухаживаниях, похвалах, подарках, любовном признании в Париже, оказалось перечеркнуто тем, что она совершила неугодный ему поступок. Как будто он разом все отменил, словно и не было ничего. Инга уже сама забыла, какую густую злобу испытывала к Илье последние недели, и сейчас почувствовала себя просто незаслуженно обиженной и несчастной.

Едва Инга пожалела себя, как из глаза выкатилась слезинка. Инга шмыгнула носом и запрокинула голову. Нельзя было плакать, тушь размажется, а косметичка у нее в сумке на столе, сразу не поправишь. Это были совсем не те быстрые злые слезы, с которыми Инга вбежала в кабинку, наоборот – тягучие, полноводные, чтобы всхлипывать всласть, смаковать горести. С этим можно было подождать и до вечера.

Инга просидела в туалете достаточно долго, чтобы с лица сошла краснота, и только после этого вернулась на свое место. Атмосфера в отделе царила обычная, на нее никто не смотрел. Видимо, уже успели перемыть ей кости. Инга включила компьютер и еще раз перечитала пресс-релиз. Заменив несколько слов, она взяла другую цитату из старого пресс-релиза, немного подкорректировала ее, вставила и послала Илье. Если ему и на этот раз не понравится, Инга скажет, что точно такую же реплику Кантемирова он согласовывал ей пять месяцев назад.

Успокоившись, она рассказала обо всем Максиму. Он сразу же занял ее сторону, чем немного поднял Инге боевой дух.

«Он, конечно, охренел. Надо было послать его на фиг».

«В той ситуации это было проблематично. Да и я, если честно, не ожидала такого».

«Еще бы. Кто ж ожидает, что человек, с которым ты спал, мудак. Это всегда неприятное открытие».

Инга мрачно подумала, что об этом она, увы, догадывалась. Жалость к себе постепенно начала проходить, вновь уступая место злости.

«У тебя бывало так?»

«Да нет. По крайней мере, если кто-то и оказывался мудаком, то мне после расставания не приходилось иметь с ним дело».

«Завидую».

«Ну ничего. Будем надеяться, что через недельку он все же остынет».

«Будем. Потому что долго это я терпеть не собираюсь», – воинственно заявила Инга.

Однако Илья не остыл ни через неделю, ни через две.

Он придирался к ней за все: за опоздания, за слишком долгие обеды, за то, во сколько она уходила вечером, за статьи и презентации, за письма, про которые она ему не напомнила, за не забронированную для встречи переговорку. При этом Инга опаздывала на пару минут, обедала вместе со всеми, уходила с работы после шести, старалась писать все тексты в срок, про письма напоминала, но давно, а переговорку должен был вообще забронировать Галушкин. Илья не слушал ее оправданий. Стоило Инге начать защищаться, как на его лице появлялось все то же брезгливое выражение, как тогда в баре, после чего он разворачивался и уходил, даже не дав ей закончить фразу. Унизительнее всего было то, что эти выволочки Илья устраивал Инге исключительно перед всем отделом. Наедине он с ней вообще больше не разговаривал, в мессенджерах не переписывался, личные имейлы не слал – только обязательно с кем-то в копии.