Текст книги "Харассмент"

– Ну, справедливости ради, это я трахала тебя, а не наоборот.

Илья некоторое время буравил ее взглядом, а потом встал и бросил через плечо:

– Я прослежу, чтобы все возможности в этой компании для тебя были закрыты.

– Это мы еще посмотрим.

Последние слова Инга крикнула Илье в спину, наблюдая, как он идет к зданию и скрывается в вертящихся дверях. Потом она вскочила и с силой швырнула стакан с кофе в урну. На нее вдруг нашла такая ярость, что внутренности как будто раскалились добела. Инга хотела схватить урну и бросить ее на землю, перевернуть скамейку; ей казалось, что она может силой своего гнева выжечь всю Москву, обратить любого в соляной столб одним взглядом. Она скинула туфли и несколько раз подпрыгнула на месте, с силой ударяя босыми подошвами по земле. Потом заметила, что все это время сжимает телефон в руках, и отшвырнула его на лавку – впрочем, в последний момент остановила размах и бросила так, чтобы телефон не разбился.

Несколько секунд она стояла, тяжело дыша и оглядывая парковку, залитую солнцем. Оно ослепительным блеском отражалось в изгибах машин, отчего те казались похожи на разбросанные елочные игрушки. Из бизнес-центра вышло несколько человек, до Инги долетели громкие щелчки зажигалки и женский смех. Инга села на скамейку, отряхнула пятки и обулась, а потом обхватила голову руками.

Она не вдумывалась в смысл слов Ильи – для нее он не имел значения. Гораздо больше ее поразил сам факт того, что он посмел так с ней разговаривать. Инга всю жизнь старалась избегать конфликтов, и открытая агрессия производила на нее глубокое впечатление. Со стороны казалось, что она впадала в ступор, терялась и цепенела, но изнутри в ней поднималось бешенство, словно огромный огнедышащий дракон. Прежде чем он успевал вырваться и испепелить обидчика, тот обычно уже покидал поле боя, поэтому дракон принимался терзать ее саму, заставляя корчиться от перенесенного оскорбления и упущенной возможности ответить. Однако на этот раз все было по-другому. С уходом Ильи ничего не закончилось, угроза, которую он приберег напоследок, тенью ложилась на Ингино будущее. Дракону наконец было где развернуться. Илья заслуживал наказания: не только за обидные слова или препятствия в работе, а за саму свою суть, за то, что он оказался таким мстительным, ничтожным человеком. По мнению Инги, все плохие люди рано или поздно доживали до расплаты – вот только она не хотела ждать, пока судьба, идя по списку злодеев, доберется до Ильи. Она желала для него возмездия здесь и сейчас, чтобы, страдая, он понимал, отчего это с ним происходит. Если для этого требовалось пришпорить судьбу, Инга ни секунды не колебалась.

Она решительно встала и направилась к офису.

– У тебя точно все нормально? Ты так внезапно убежала, – сказал Аркаша, когда она опустилась в кресло.

Пока Инга шла к столу, все оторвались от компьютеров и следили за ее приближением. Может быть, Илья им что-то успел сказать?

– Все нормально.

– Опять, что ли, с Бурматовым поцапалась? – предположил Галушкин, возвращая взгляд к экрану и вертя ручку между пальцами.

Его голос звучал так буднично, что в Инге снова всколыхнулась злость: они все думают, что ее ссоры с Ильей – мелкое недоразумение, и даже не догадываются, что это свидетельства его гнилостности и подлости. В Инге словно взревел двигатель. Она должна была открыть им глаза.

– Мы не просто цапаемся. Он меня ненавидит, – торжественно объявила она.

Галушкин хмыкнул. Из всего отдела он и раньше наиболее скептически относился к Ингиному конфликту с Бурматовым. В то время как остальные под командованием Мирошиной теперь ее жалели, он старался сохранять беспристрастность.

– Вроде еще недавно он тебя, наоборот, любил.

Неприятно было лишний раз убедиться, что Галушкину, а значит и другим, бурматовское повышенное внимание к ней было очевидно. Инга, конечно, и раньше это себе говорила, и Илью этим пугала, но в глубине души надеялась, что страхи преувеличены. Она привыкла считать, что их отношения – это как тайная комната, которую они спрятали у всех на виду, и именно поэтому ее до сих пор никто не нашел. Теперь же в комнате как будто внезапно включили свет, и оказалось, что внутри давно толпятся люди, прежде молча наблюдавшие за ней из темноты. Чтобы не подавать виду, будто слова Галушкина ее обеспокоили, Инга надменно произнесла:

– Вот именно. Раньше любил, а теперь вдруг перестал. Вам самим не кажется это странным?

Повисла пауза.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Мирошина.

Еще секунду Инга сама не знала точно, что собирается сделать, но в этот момент все вдруг встало на свои места. Она должна была рассказать правду. Илья думал, что ей не хватит духу признаться в том, что на самом деле между ними происходит, и до тех пор имел над ней полную власть. Он мог унижать ее, рушить ее планы и угрожать. Однако если он считал, что ей стыдно, то ошибался – это ему нужно было стыдиться, а Инга за собой никакой вины не чувствовала. Илья трясся от страха, что руководство узнает об их отношениях, потому что с его стороны ситуация и правда выглядела некрасивой: начальник пристает к своей подчиненной. Ведь это он к ней приставал, звал ее обедать, водил в бары, поехал провожать ее тогда зимой, набросился на пороге квартиры. Это он поцеловал ее в лифте после фокус-группы, он писал ей неприличные сообщения во время совещаний. Он заставлял ее заниматься с ним сексом, которого ей даже не хотелось. И при этом он имел наглость говорить Инге в лицо, что она корыстно пользовалась своим положением любовницы! Да ее только тяготило это положение! А если он и продвигал ее на работе, то это была не ее вина – она ничего не просила. Такие поблажки были нарушением этики только с его стороны, а не с ее.

От этих мыслей Ингин гнев снова рассиялся. Она не будет заложницей мнимого стыда, который Илья пытался ей внушить. Она сломает эту ловушку, она расскажет все как есть. Пускай остальные решают, кто тут прав: начальник, домогавшийся ее и теперь мстивший за отказ, или она, не нашедшая в себе сил сразу положить этому конец.

Инга поймала взгляд Мирошиной и вспомнила, что та задала ей какой-то вопрос. Остальные давно потеряли интерес к разговору и вернулись к своим делам.

– Я скоро обо всем расскажу, – пообещала Инга.

Не давая себе остыть, она открыла новый документ на компьютере и набрала: «То, что я сейчас напишу, тяжело для меня самой, однако я чувствую, что должна это сделать».

Инга перечитала и решительно стерла первую строчку. Курсор пульсировал на чистой странице.

Начинать так было нельзя. Инге ведь вовсе не было тяжело, наоборот, ей очень хотелось рассказать. Она знала, что если ее первые слова будут неискренними, то весь текст получится фальшивым. Поэтому она начала сначала:

«Я долго думала, прежде чем собралась с духом рассказать об этом».

Это тоже было лицемерием – она думала не больше минуты. Инга закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она знала, что, как только найдет правильную интонацию, слова польются сами собой – ведь она совершает смелый поступок, а правду, как писали в какой-то книжке из школьной программы, говорить легко и приятно.

Она вспомнила, как давным-давно, кажется столетия назад, обсуждала с Максимом, что станет делать, если расставание с Ильей осложнит ей работу. Инга прекрасно помнила, как смеялась тогда и говорила, что мстительные начальники бывают только в фейсбуке. Уму непостижимо, она и правда в это верила! Думала: кому-то, может быть, и не везло, но уж ей-то, с ее разумностью, осмотрительностью и чувством собственного достоинства, точно ничего не грозит. Да и Илья казался ей человеком, неспособным на настоящее злодейство. И вот теперь она сидит в офисе, посреди дымящихся руин своей возможной карьеры, только потому, что осмелилась сказать ему «нет».

Инга снова ощутила злость, уже порядком ее утомившую. Она припекала изнутри, как сломавшийся радиатор, а старания написать хоть строчку напоминали Инге попытки распахнуть заклинившее окно в жарко натопленном доме. Однако на этот раз вместе со злостью пришло и новое чувство, похожее на самоотверженность. Типичность ее беды была очевидна. Дело было не в них с Ильей, двух конкретных людях, а в том, что такое могло произойти с каждым. С каждой, мысленно поправилась Инга. Это неожиданно наполнило ее поступок высшим смыслом: она должна была рассказать правду, открыть глаза тем, кто еще не сталкивался с подобным. Уберечь других самонадеянных женщин от произвола мужчин. Инга начала в третий раз:

«Я никогда не думала, что окажусь на этом месте. Думала, это какая-то другая реальность и чужая борьба. А может, и нет никакой борьбы на самом деле. Я была настроена очень скептически, за что теперь расплачиваюсь, ведь именно со мной это все и случилось. Я считаю своим долгом об этом рассказать».

Инга почувствовала, как в ней нарастает решимость.

«Все началось в ноябре, спустя два месяца после моего выхода на новую работу. Руководитель моего департамента Илья Бурматов позвал меня на обед и объявил, что мой испытательный срок окончен и меня берут в штат».

Инга дописала и задумалась. Обеду предшествовал инцидент в баре, когда она, пьяная, гладила Илью по руке. Сущий пустяк на фоне остального, но воспоминание об этом все равно неприятно шкрябнуло по сердцу. Не стоит начинать рассказ с противоречивой ноты, к тому же так издалека; лучше сразу перейти к сути. Инга стерла абзац и напечатала заново:

«Все началось в ноябре. В тот день руководитель моего департамента Илья Бурматов отмечал день рождения. Вечером он позвал меня и нескольких коллег в бар, но когда я приехала, Бурматов был один. Спустя пару часов он вызвался отвезти меня домой. Я не нуждалась в этом и не просила, однако он настоял. Выйдя из такси, он также настоял на том, чтобы проводить меня до дверей квартиры. Все это казалось мне странным, но он сказал, что на улице холодно и прощаться на пороге неправильно. Я хотела скорее попасть домой, поэтому не стала спорить».

Инга не помнила, говорил ли Илья, что на улице холодно. Она точно помнила, впрочем, что холодно ей было: она прятала пальцы в рукава пальто, а ветер дул в спину, пробирая до костей. Да имело ли это вообще значение, главное, они оказались в подъезде. В ее памяти всплыло, как она поднималась по ступенькам, внимательно глядя себе под ноги, и слышала позади шаги Ильи. Она ведь в самом деле недоумевала, зачем он за ней идет, и не понимала, как с ним попрощаться, чтобы избежать неловкости.

«Илья поднялся на мой этаж и дождался, пока я открою дверь. Я не хотела приглашать его в квартиру и ждала, что теперь он наконец-то уйдет. Однако вместо этого он поцеловал меня, прямо там, у дверей, втолкнул в квартиру и стал раздевать».

Инга перевела дыхание. По мере того как она писала, события той ночи, как вспышки, загорались у нее в мозгу. Она помнила отрывочные образы – как Илья стаскивает с нее пальто, как роняет свой пиджак, как она скидывает ботинки и, переступив ногами, чувствует под ними то ли песок, то ли крупинки реагента, а следом с ужасом думает, что Илья сейчас повалит ее на пол прямо в прихожей.

«Я находилась в оцепенении. Он буквально набросился на меня, а я не понимала, что делать. Я не отбивалась и не кричала, просто оторопела поначалу. Сейчас я думаю, что мне нужно было его оттолкнуть, но в тот момент я была так шокирована, что просто растерялась. Я бы сама раньше не поверила, что люди в такие моменты могут впадать в ступор, но представьте себе эту ситуацию получше. Ночь, вы наедине с мужчиной старше и сильнее вас. К тому же это ваш начальник, которого вы привыкли воспринимать соответствующим образом. Я не могла даже как следует осознать происходящее.

Мы занялись сексом. Все произошло очень быстро, а потом он сразу ушел. Я была в ужасе, но рассказать об этом никому не могла. Я ведь сама пришла в тот бар, сама позволила ему себя проводить, не захлопнула дверь перед его носом. Все мы знаем, что у нас принято обвинять женщин. Мне скажут, что я сама спровоцировала, заигрывала и «посылала сигналы», поэтому я решила молчать».

Инга вновь на секунду остановилась. Все же нечестно было утверждать, что она совсем уж не посылала никаких сигналов. Да и нельзя сказать, что она только оторопела, когда Илья на нее набросился. Оторопела, конечно, тоже, но вполне справилась с собой, чтобы отвечать ему. Однако Инга тут же прогнала эти мысли. Она ведь и не обвиняет Илью в изнасиловании, она рассказывает про то, как он воспользовался своей властью над ней.

«После этого на работе Бурматов перестал меня замечать. Он вел себя холодно, не здоровался, игнорировал меня во время совещаний. Я не понимала, что происходит, ругала себя, пыталась наладить хоть какой-то контакт. Конечно, я быстро начала винить в том, что произошло, только себя. Теперь я понимаю, что это была манипуляция с его стороны, но тогда я по-настоящему поверила, что причина во мне. Я боялась, что он меня уволит. Стыдно в этом признаваться, но я действительно хотела сохранить работу и действительно думала, что нанесла ему оскорбление.

Так продолжалось несколько недель. Однажды мы с ним возвращались с рабочего мероприятия. Мы ехали в лифте вдвоем, и он вдруг опять поцеловал меня. Просто представьте: недели тотального игнора, ни одного взгляда или слова, и тут вдруг поцелуй. Я была в полном раздрае, но почти обрадовалась. К этому моменту я была совершенно раздавлена происходящим, не понимала, как мне продолжать работать в такой атмосфере, и потому попала в ловушку. Я подумала, что единственный способ сохранить нормальную обстановку на работе – это подстроиться и принять его правила».

Инга разошлась, и теперь слова действительно проступали на мерцающей белизне экрана как будто сами собой.

«Мы начали встречаться. Это продолжалась несколько месяцев. Я оказалась втянута в отношения, которых не хотела, но возражать боялась из-за работы. Мы виделись только у него в квартире или у меня. Никогда никуда не ходили, он не знакомил меня со своими друзьями и отказывался знакомиться с моими. Говорил, что наши отношения нужно скрывать, потому что иначе у нас обоих будут проблемы. Я верила и боялась еще больше. Когда я задумывалась о том, чтобы просто расстаться с ним, мне становилось совсем страшно. Я еще не знала, на что он способен, но уже догадывалась, что он не потерпит отказа. Как выяснилось, не зря. Так я все глубже и глубже залезала в эту ловушку.

Наконец я поняла, что больше не могу это выносить. Мне было физически неприятно находиться рядом, я чувствовала себя в заложниках. В конце концов я набралась смелости и вызвала его на разговор. Сказала, что ухожу. Он обвинил меня в измене…»

Инга подумала и стерла последнее предложение. Незачем было это упоминать.

«Сказала, что ухожу. Он впал в ярость, наговорил мне грубостей. А спустя пару дней начал буквально меня преследовать. Он придирался к каждой мелочи на работе: к двухминутным опозданиям, к неправильному слову в пресс-релизе, к тому, что я не выполняю поручения, которых он мне даже не давал. Я надеялась, что это рано или поздно пройдет, и терпела, но ничего не менялось. Тогда я узнала, что в другом отделе в моей же компании открылась вакансия, и решила, что это мой шанс вырваться. Я прошла собеседование и уже должна была приступать к новой работе, когда мне сказали, что Бурматов вмешался. Он узнал о том, что я хочу выйти из-под его подчинения, и отказался меня отпускать. Мало того, он пошел к вышестоящему начальству и сообщил, что у меня проблемы с «трудовой дисциплиной», в результате чего они не согласовали мой перевод. Но даже это еще не все: Бурматов прямым текстом сказал мне, что проследит, чтобы любые возможности внутри компании для меня были закрыты».

Инга еще раз скользнула глазами по последним строчкам и напечатала:

«Я должна сразу сказать, что не пытаюсь выгородить себя. В том, что произошло, есть и моя вина, я это понимаю. Я была наивна, слаба, верила, что знакомый человек никогда не поступит со мной плохо, терпела слишком долго. Я хочу, чтобы этот пост был напоминанием мне самой о том, что никому нельзя позволять делать с собой то, чего ты не хочешь. Как бы страшно ни было, мне стоило сразу пожаловаться в HR, а не идти у Бурматова на поводу, поддерживая его обман.

То время упущено, но исправлять ошибки никогда не поздно. К тому же в свете его последних угроз я считаю, что это мой единственный способ защиты. Я решила, что должна рассказать правду публично. Это мой долг перед собой и перед всеми женщинами, кто работает с ним и такими, как он. Не позволяйте запугивать себя. Если вам кажется, что вами манипулируют, скорее всего, так и есть. Не боритесь с этим в одиночку, обратитесь за помощью – такое поведение начальника НЕНОРМАЛЬНО.

Я не знаю, что произойдет дальше, и честно признаю, что боюсь. Но я не жалею о том, что рассказала. Такие, как Бурматов, должны нести ответственность за свои поступки. Я хочу, чтобы каждый, кто работает с ним, помнил: это человек, способный на ложь, подлость и унижение слабого, лишенный профессиональной этики, легко злоупотребляющий своим положением ради личных интересов. Думайте об этом, когда будете жать ему руку».

Инга с такой силой напоследок стукнула по клавише с буквой «у», что она запала.

Пост был готов. У Инги дрожали пальцы одновременно от предвкушения и страха. Что произойдет, когда она его опубликует? Его вообще заметят? Хуже всего было бы разразиться таким откровением, а потом обнаружить, что оно никому не интересно. Сколько у нее друзей на фейсбуке, четыреста? Сколько из них вообще заходит туда? Сколько знает лично ее и Бурматова? Инга почувствовала, как ее решимость, раздувавшаяся только что как парус, начинает опадать.

Нет, она не станет поддаваться сомнениям. Соцсети работают так, что ее пост обязательно подхватят. Модная тема. Инга не сдержала кривой усмешки.

Интересно, как люди отнесутся? Она быстро пробежала глазами текст еще раз. Придраться не к чему. Пост выглядел сдержанно и деловито. Никаких соплей и самооправданий. Пассаж с признанием вины сейчас растрогал даже ее саму – она была согласна великодушно, хоть и не совсем искренне, повиниться, чтобы обезоружить недоброжелателей.

Инга бросила взгляд на часы в углу экрана. Пять вечера. Если она опубликует сейчас, ей придется еще час сидеть на месте, следить за реакцией окружающих и гадать, прочли они его уже или нет. Однако и откладывать публикацию не хотелось. Инга вспомнила поэтичное выражение из уроков географии – «око бури». В то время как вокруг бушует стихия, в этом «оке» царит полный штиль. Именно так она себя и ощущала: хрупкое спокойствие перед лицом надвигающейся катастрофы. Недавняя ярость все еще хранила ее от сомнений, но Инга знала: стоит ей помедлить, упустить момент, и ее поглотят страх и неуверенность, барахтаясь в которых она уже никогда не наберется смелости.

Поэтому, скопировав текст, она открыла фейсбук, щелкнула мышкой по полю «о чем вы думаете» и нажала кнопку «опубликовать».

– У меня сейчас встреча, – неестественным голосом сказала Инга, глядя почему-то на Аркашу. Потом, опомнившись, перевела взгляд на Галушкина и Мирошину, показывая, что обращается ко всем. – Передайте Бурматову, если будет меня искать.

– Угу, – пробормотал Галушкин.

В ту же секунду она вскочила, трясущимися руками выключила компьютер и помчалась к выходу с такой скоростью, словно бежала из горящего дома.

На улице прямо напротив входа в бизнес-центр произошла авария – машины толкались в пробке и громко сигналили. Солнце палило вовсю. Инга буквально вывалилась из офисных вертящихся дверей и попала, как ей показалось, внутрь себя – крики, гудки и яркое солнце казались точной метафорой той неразберихи, что она чувствовала внутри. Постояв на ступеньках несколько секунд, Инга зашагала к метро.

Она сжимала телефон в руке, чтобы не пропустить ни одного сообщения или звонка, но вздрогнула от неожиданности, когда он завибрировал. Она с испугом взглянула на экран. Ей написал Максим.

«Эээ… Только что открыл фейсбук и сразу прочитал. Вот это ты задала жару».

Инга остановилась в тени дома и набрала:

«Я даже не знаю, что на меня нашло. К счастью, меня пока не до конца не отпустило, поэтому раскаяние еще впереди».

«Ну слушай, видимо, он и правда тебя допек, раз ты решилась на такое».

«Он реально наябедничал Кантемирову, чтобы меня не взяли в отдел развития, прикинь? А потом угрожал мне, что мне теперь в компании ничего не светит».

«Да это уж я понял из поста».

Инга видела, что Максим печатает еще одно сообщение, и не двигалась с места. Мимо прошел мужчина, куря сигарету. Инга впервые подумала, что было бы неплохо курить.

«Ну, я тебя поздравляю с этим каминг-аутом, – написал Максим. – Ты знаешь, что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне. А что ты скажешь Антону?»

В груди у Инги как будто перевернулась цистерна со льдом – так ей вдруг стало холодно и тяжело.

Ей даже в голову не пришло, что Антон может увидеть ее пост. Да что там – она вообще о нем не думала.

«Что-нибудь скажу», – напечатала Инга, обращаясь скорее сама к себе. Она погасила экран и продолжила путь к метро.

А что ей скажет мать? Что скажут мамины подруги? Что скажут ее собственные знакомые не с работы? Инга ни о чем не успела подумать. Ее пост предназначался только Илье и ее отделу, а еще неизвестным, безликим людям, которые могут его случайно прочитать. От остальных он был как будто скрыт – так она считала, нажимая на кнопку.

Инга остановилась и застонала. Ее жизнь неожиданно оказалась на виду – не в тот момент, когда она опубликовала пост, а вот сейчас, когда к ней наконец-то пришло осознание. Ей вдруг почудилось, что теперь все об этом узнают – случайные прохожие, люди в метро, охранник Артур в бизнес-центре, ее прошлые мужчины, ее будущие работодатели. Анестезия от пережитой злости как раз стала проходить, и Инга медленно погружалась в смятение. Буря приближалась.

Придя домой, она тщательно заперла дверь и даже подергала ее, словно квартиру вот-вот могли начать штурмовать разъяренные коллеги, требующие объяснений. К телефону она боялась даже прикасаться. Он, впрочем, молчал, ей пришло только одно рекламное письмо. Подумав, Инга вообще выключила его от греха подальше. Она открыла холодильник и бросила взгляд на бутылку вина, однако тут же отказалась от этой идеи. Ее начинало трясти, не столько от страха, сколько от пережитого сегодня волнения. Однообразные мысли бились в голове, как сонные мухи в стекло. Инга набрала ванну, но и вода сейчас не приносила ей того удовольствия, что обычно. Закутавшись в халат, Инга сделала себе чай. Пить его было жарко. Она не понимала, чем занять себя, и слонялась по квартире. Открыла было ноутбук, но тут же захлопнула его. Ей вообще не хотелось выходить сегодня в интернет.

В девять вечера ее вдруг стало клонить в сон, и Инга обрадовалась – это был единственный способ освободиться от груза сегодняшнего дня. Забравшись под одеяло, она вспомнила, что телефон остался лежать на столе на кухне, но не пошла за ним. Проснется без будильника, а даже если и проспит, то невелика потеря. Сон надвигался стремительно, но тяжело, как огромная грозовая туча. Инга закрыла глаза и позволила ему подмять ее под себя.

Она спала крепко и бестревожно, но, проснувшись, подумала, что едва сомкнула глаза. С кряхтением сев на кровати, Инга приготовилась ощутить бессилие и апатию, но вдруг с изумлением поняла, что чувствует себя хорошо. Она посмотрела на свои ступни и пошевелила пальцами на ногах. Почему-то это показалось ей смешным, и она улыбнулась себе под нос. Было раннее утро, из окна тянуло прохладой. Инга легко вскочила с постели и порхнула на кухню.

Телефон сразу бросился ей в глаза, и Инга не раздумывая его схватила. Она казалась себе сейчас такой сильной, красивой и грациозной, что это чувство дарило неуязвимость, как броня. Она одной рукой включила телефон, а второй налила воды в турку. Потом положила кофе, не просыпав ни крупинки. Все выходило у нее изящно и ладно.

Телефон наконец заработал, и уведомления посыпались один за другим. Инга мужественно открыла фейсбук первым и не поверила своим глазам.

Под ее постом была тысяча лайков и сто пятьдесят комментариев. Она пробежала глазами последние: «какой ужас», «такого начальника нужно немедленно уволить с волчьим билетом», «статья 133 УК, принуждение к действиям сексуального характера, – Инга, если решите обращаться в суд, могу помочь», «а сколько еще таких случаев, о которых женщины боятся рассказать», «трахалась, а когда надоело, решила босса заложить – надеюсь, тебя саму уволят». Округлив глаза, Инга листала страницу. «А может, с его стороны это была настоящая любовь?», «Прямо классический случай abuse of power, как в американских сериалах», «А где людям еще знакомиться-то, как не на работе?», «Инга, это The Village, мы написали вам в личные сообщения, посмотрите, пожалуйста», «Ты такая смелая, сил тебе!!!».

Хороших комментариев было больше, и почти все они были от женщин. Под плохими разворачивались длинные ветки споров, которые Инга пока побоялась открывать. Она перешла в личные сообщения: восемь непрочитанных, два от корреспондентов московских изданий, которые просили ее об интервью, остальные от малознакомых людей. Женщина, которую Инга смутно помнила по своей предыдущей работе, написала: «Самое важное – сохранить всю вашу переписку с ним. Оттого что вы такое написали, не думайте, что все сразу поверят. Надо иметь доказательства. Поэтому мой вам совет: прямо сейчас заскриншотьте то, что есть». Это показалось Инге дельной мыслью, поэтому она тут же открыла телеграм и набрала в поиске имя Ильи. Высветилась их переписка. Она была пуста.

Инга в первую секунду не поверила глазам, а потом злорадно расхохоталась. Она странным образом испытывала одновременно досаду и торжество. Значит, понял, что попался! Запаниковал и бросился стирать сообщения – ясно ведь, какое впечатление они бы произвели. Несмотря на то, что доказательств у нее теперь не было, Инга готова была прямо сейчас праздновать победу: Илья фактически признал вину.

В телеграме было несколько сообщений от Максима, в основном с изумлением о том, как разошелся ее пост, и поздравлениями. Он послал ей несколько ссылок – одна вела на телеграм-канал известной феминистки, в котором та разразилась длинным сообщением о дремучести российской профессиональной сферы, где замалчивается проблема харассмента. Сообщения от Антона Инга открыла с трепетом, а прочитала с внезапным разочарованием – он ни слова не писал про ее пост, только удивлялся, куда она пропала. Инга почувствовала себя оскорбленной. Как и вчера, сегодня ей по-прежнему казалось, что весь мир знает о ее поступке, но если накануне она умирала от страха, то сейчас преисполнилась молодецкой удали, даже всемогущества, и требовала признания.

От матери было несколько пропущенных вызовов и два сообщения, первое: «И когда ты собиралась мне об этом рассказать?» и второе: «Перезвони срочно». Теперь Инга по-настоящему разозлилась. Она тут сражается за свою нормальную жизнь, рискует будущим, а мать, как обычно, печется только о самой себе. Инга привыкла игнорировать материнский эгоизм и с годами, не имея возможности на него повлиять, даже научилась им отчасти восхищаться, но сейчас не выдержала. «Может быть, стоило меня поддержать, а не обвинять в том, что я что-то не рассказала? Я в порядке, спасибо, что поинтересовалась», – написала она и с силой стукнула по экрану пальцем, нажимая на «отправить».

От коллег не было ни одного сообщения. Чат их отдела тоже молчал. Он, правда, и раньше был не слишком оживленным, но поверить в то, что они пропустили ее пост, Инга не могла. Тишина ее, впрочем, не тревожила: так или иначе, через пару часов она окажется в офисе и все узнает. Бурлившая в ней с утра энергия, поддержка в фейсбуке, поздравления Максима, даже эта мелкая стычка с матерью (приятно было в кои-то веки не сдерживать себя) защищали Ингу от мрачных мыслей, образуя вокруг нее магический круг, куда страх не проникал. Она вовремя подхватила закипевшую турку и ловко перелила кофе в кружку.

Когда Инга поднималась в лифте в офис, зазвонил телефон. Неизвестный номер. Инга не любила отвечать незнакомым людям, считая, что, прежде чем созваниваться, ей обязаны написать, но сейчас без колебаний поднесла телефон к уху.

– Инга? – спросил высокий женский голос. – Это вас беспокоит продюсер Маргариты Арефьевой. Меня зовут Татьяна. Вы сейчас можете говорить?

– Могу, – сказала Инга, судорожно пытаясь вспомнить, кто такая Маргарита Арефьева. Какая-то журналистка?

– Маргарита прочитала ваш пост… да что там, мы все прочитали. И она бы очень хотела позвать вас в свою программу. Поговорить об этом. Мы хотим сделать большой выпуск про насилие и женскую дискриминацию, и ваша история станет центральной.

Инга наконец вспомнила – Маргарита Арефьева была популярной ютуб-блогершей. Каждую ее передачу смотрело не меньше миллиона человек.

Двери лифта открылись, и Инга автоматически шагнула на свой этаж, сжимая телефон.

– Это… это очень неожиданно, – наконец пролепетала она. – Мне надо подумать, можно?

– Конечно, можно! Мы не давим и не торопим. Тема деликатная, но очень важная, так что мы готовы подстроиться под вас. Давайте я наберу еще раз через пару дней?

– Давайте, – сказала Инга, глядя на стену перед собой. Она все еще не могла поверить. Арефьева брала интервью у звезд – актеров, рэперов, спортсменов, Инга и сама не раз ее смотрела и поначалу не узнала имя только потому, что не могла и помыслить о таком. Это что же, ее накрасят, посадят на стул в какой-то красивой студии, вокруг будут бегать осветители и звуковики и Арефьева будет брать у нее интервью? От одной мысли Инге стало жарко. Когда она, развалясь на кровати и грызя яблоко, смотрела ютуб, то все эти интервью со звездами казались ей обычным делом, а приглашение туда – не такой уж редкой удачей. Но то звезды, а то она, Инга. Когда она представила, как ее заливает ослепительный свет ламп, а напротив сидит Арефьева, у нее зашлось сердце.

Татьяна в телефоне продолжала что-то говорить, и Инга заставила себя прислушаться.

– …выдающийся поступок. Вы невероятно смелая, и ваше признание может стать тем поворотным моментом, за которым последуют реальные изменения. Я лично очень хочу с вами познакомиться и пожать вам руку. Так вы подумаете? Пожалуйста, соглашайтесь! Маргарита – очень тактичный человек, все будет комфортно и бережно.

– Я подумаю, – повторила Инга.

Ей хотелось согласиться немедленно, но она знала, что такие решения нельзя принимать сгоряча. Тем не менее ее воображение уже захватила эта идея, и Инга не сомневалась, что скажет да.