Текст книги "Харассмент"

Инга не знала, куда идет. Проходя мимо туалета, машинально сунулась внутрь, но, увидев там других женщин, отпрянула и поспешно закрыла дверь. Добредя до выхода из офиса, она в растерянности остановилась перед лифтами. Пойти пообедать? Есть не хотелось. Просто прогуляться? Само здание бизнес-центра и все прилегающие к нему окрестности казались матрицей, специально созданной для проживания ее страданий. Здесь все напоминало о произошедшем. Куда бы она ни пошла, она не сможет освободиться. Впрочем, Инга тут же поняла, что, даже если бы она могла отправиться на все четыре стороны, это не принесло бы ей облегчения. Источник страданий находился внутри, и пока он не ослабеет, покоя ей не найти.

Лифт звякнул и открылся, хотя Инга не нажимала кнопку. Внутри стоял Илья. Когда она шла по офису, то не обратила внимания, есть ли он в кабинете. Увидев Ингу, Илья на миг остолбенел, а потом шагнул наружу. Инга как заколдованная шагнула внутрь. В дверном проеме они на мгновение оказались совсем близко, и хоть это длилось доли секунды, время словно отяжелело. Инга успела разглядеть переплетение ниток на ткани его рубашки, заметить седой волос на виске и почувствовать запах одеколона – до того знакомый, что ее оглушило, как будто рядом взорвалась граната. Кажется, это она подарила его Илье на Новый год в какой-то другой, бесконечно далекой жизни.

Он вышел, а она на автомате нажала кнопку первого этажа, но двери не закрылись. Инга перевела взгляд – Илья придерживал их ногой.

– Ты как? – спросил он.

В его голосе слышалось беспокойство, до того искреннее, что Инга изумленно моргнула. Она молчала, а Илья продолжал смотреть на нее, ожидая ответа. Наконец он вздохнул:

– Я надеюсь, мы сможем прийти к какому-то пониманию. Просто хочу, чтобы ты знала, что я действительно намерен работать дальше так, как будто ничего не случилось.

Инга обернулась и оглядела кабину лифта.

– Куда ты смотришь? – удивился Илья.

– Пытаюсь понять, стоит ли кто-то за моей спиной. Иначе перед кем ты изображаешь доброго начальника.

Илья сузил глаза.

– А ты все шутки шутишь? Мало тебе было? Я хотел по-хорошему. Ну смотри, я всегда могу по-плохому.

– Что ты сделал с Мирошиной? Запугал ее? Пообещал что-то?

– Мне не нужно было ее запугивать или обещать что-то. Ничего не было.

– Так я тебе и поверила.

– Мне не нужно, чтобы ты мне верила. – Илья широко улыбнулся, словно его ужасно забавляло происходящее. Инга чувствовала какой-то подвох в его непробиваемой самоуверенности, но не могла понять какой.

– То есть ты хочешь сказать, что она все выдумала? И зачем ей это?

Улыбка, казалось, уже не помещается у Ильи на лице. Он выглядел как мальчишка, которого распирает от какого-то секрета: и хочется поделиться, чтобы всех поразить, и страшно, потому что тогда он потеряет преимущество.

И тут у Инги в голове что-то щелкнуло.

– Ты подговорил ее? – потрясенно прошептала она. – Ты спланировал это и подговорил ее? Чтобы она сначала рассказала мне, а потом при всех опровергла?

Илья засмеялся. Он выглядел совершенно счастливым, упоенным своей победой. Инга не заметила, как ее руки сжались в кулаки.

– Знаешь, как говорят в таких случаях? «Без комментариев». Доказательств у тебя все равно нет. Посты свои сраные удали, и будем жить дальше.

– Я увольняюсь, – прошептала Инга бледными губами. – Да. Я увольняюсь прямо сейчас. Заявление будет у тебя через час.

– И куда ты пойдешь? – резко изменив тон, спросил Илья. От его беспечности вдруг не осталось и следа. Он наклонился вперед – неожиданно, как будто клюнул. Инга не пошевелилась. – Кто тебя возьмет после такой истории? Кому ты нужна? Тусовочка маленькая. Уж я позабочусь, чтобы все на рынке знали. Если они еще не прочитали в фейсбуке, ха-ха. Нет. Ты останешься здесь. Ты будешь работать со мной. И все будут знать, что ты та баба, которая пыталась обвинить начальника в домогательствах.

Илья убрал ногу и направился к офису.

– Посты удали, – бросил он через плечо.

Спускаясь на лифте на ненужный ей первый этаж, Инга думала, что ничего хуже с ней сегодня уже не случится. Как оказалось, зря.

Высидев положенные рабочие часы, она поехала домой, от метро прямиком двинулась к магазину и купила бутылку виски. Пробив на кассе ее одну, она вышла на улицу и зашагала к дому, одной рукой придерживая на плече сумку, а второй – сжав бутылку за горлышко. Встречные прохожие задерживали на Инге взгляд. Она и правда смотрелась колоритно: девушка в деловой одежде на шпильках, целеустремленно идущая вперед с бутылкой наперевес.

Льда дома не оказалось, но Ингу это не остановило. Она налила полстакана виски, но, решительно отхлебнув, тут же скривилась. Она вообще не любила крепкий алкоголь и никогда сама его не покупала, в том числе и потому, что ей было неловко. Боялась, что кассир посмотрит на нее осуждающе. Несколько лет назад Инге в хозяйственных целях понадобилась водка, и она долго кружила по магазину, собираясь с духом, прежде чем отправиться на кассу. В последний момент она подумала, что нужно купить что-то еще, чтобы одинокая водка не смотрелась так провокационно, и схватила маленькую бутылочку колы. Только выйдя из магазина, Инга осознала, что такой набор едва ли сделал ее солиднее.

Однако сейчас в ней ничего не шевельнулось ни при покупке алкоголя, ни при его распитии. Не то чтобы она хотела опьянеть и забыться. Забывать, в общем-то, было нечего – Ингин разум был абсолютно пуст. Она ощущала себя так, словно бредет по темному лесу с фонариком: видит пятачок света под ногами и потому знает, куда прямо сейчас поставить ногу, но все вокруг теряется в непроницаемой мгле. Каждое следующее действие Инге было понятно – поднять стакан, сделать еще один глоток, переодеться, открыть холодильник и изучить его на предмет ужина, снова сделать глоток, кинуть вещи в стиральную машинку и так далее. Инга совершала последовательность этих действий, не нуждаясь в результате. Она не хотела есть и не знала, понадобится ли ей завтра постиранная одежда. «Завтра» пока вообще не существовало.

Порой это абсолютное небытие, как вспышкой, рассекалось внезапной мыслью. Например, Инга вдруг с неожиданной ясностью представляла себе, как с утра будет собираться на работу или как ей позвонит мать. В этот краткий миг яркого света Инга осознавала, что все, случившееся с ней сегодня, останется навсегда. Ни предстоящие годы, ни все мировые запасы виски не отменят и не сотрут из памяти то, что произошло. Однако внутри почти сразу же срабатывал какой-то предохранитель и опять погружал ландшафт Ингиного сознания в непроглядную тьму.

Вторые полстакана пошли легче, чем первые. Темнота в голове существенно потеплела, словно теперь Инга брела с фонариком по джунглям. В этот момент ей пришло сообщение, и, скосив глаза на телефон, Инга увидела имя отправителя – Антон. Поставив стакан на стол, она равнодушно щелкнула по уведомлению.

«Ты дома? Хотел зайти».

«Я сегодня не готова видеться, извини», – напечатала Инга, в эту минуту не испытывая никаких чувств. Она отхлебнула виски.

«Это важно. Много времени не займет. К тому же я уже в пяти минутах от твоего дома».

Инга ничего не стала отвечать. Хочет зайти – пускай заходит. Ей было все равно. Антон казался ей призрачным, далеким отголоском нормальной жизни.

Через пять минут в дверь и правда постучали. Антон всегда стучал, а не звонил, что поначалу очень нравилось Инге как еще один признак его исключительности.

– Привет, – сказал он. – Можно? Я ненадолго.

Инга отступила вглубь квартиры, пару секунд смотрела, как он разувается, а потом вернулась на кухню. Антон вошел следом за ней и оглядел стол с назойливо торчащей из него бутылкой виски, а потом стакан в Ингиной руке.

– Налить тебе? – безразлично спросила Инга.

– Нет, спасибо. – Он глубоко вздохнул, словно готовясь к чему-то. – Ты, наверное, понимаешь, почему я пришел?

– Не имею ни малейшего представления.

– Я увидел пост твоего начальника. Этого, как его… Бурматова.

– Любопытно, – задумчиво проговорила Инга, неторопливо отпивая из стакана. Виски уже почти не обжигал ей горло. – Любопытно, что его пост ты увидел сразу, а мои – нет.

Антон, казалось, даже немного смутился.

– Мне его знакомый прислал. Заметил там твое имя и прислал.

Инга молчала, перекатывая очередной глоток по небу и глядя на холодильник перед собой.

– А потом я прочитал и твои посты. Все.

– Их было всего два.

– Ну да, два. Вот их я и прочитал.

Теперь замолчал Антон, и Инга, подождав некоторое время, перевела на него взгляд и спросила:

– И?

– Ты ничего мне об этом не рассказывала.

– А что я должна была рассказывать?

– Ну, все это… Это не маленькая подробность твоей биографии, тебе не кажется?

– Ты как моя мать. Она тоже, когда прочитала, спросила только, когда я собиралась ей рассказать.

– Это другое. Мать, наверное, за тебя волнуется…

– А ты то есть, значит, не волнуешься? – усмехнулась Инга, поднеся стакан к глазу и глядя на Антона через стекло. – Не переживай, я понимаю.

– Я не это хотел сказать. Я очень волнуюсь. И очень волновался всю неделю, потому что чувствовал, что что-то не так, но не мог от тебя ничего добиться. Но я имел в виду другое. Ты не рассказала мне о том, когда это все происходило.

– Что ты имеешь в виду?

– У этого Бурматова в посте, – перед фамилией Ильи Антон сделал паузу и произнес ее с легким отвращением, – написано, что вы расстались в мае.

Некоторое время Инга недоуменно на него смотрела. Стакан она сначала опустила, а потом поставила на стол.

– А мы начали встречаться в апреле, – закончил Антон.

Он стоял перед ней чуть ссутулившись, с руками в карманах, а договорив, отвел челку со лба. Волосы у него были блестящие и мягкие даже на вид, и Инга вдруг вспомнила, как ей нравилось запускать в них пальцы и проводить, как будто расчесывая.

– Так ты за этим пришел, – протянула она. – Ты пришел устраивать сцену ревности.

– Я не собираюсь ничего устраивать. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не устраиваю никаких сцен. Я пришел поговорить и понять. То есть ты была со мной и параллельно встречалась с ним?

– Если это можно назвать встречанием, – хмыкнула Инга и, снова взяв стакан, отпила.

– Я не знаю, что у вас там было, и, если честно, на этом этапе уже совершенно не хочу разбираться. Он пишет одно, ты пишешь другое. Окей, я верю тебе. Но ты в любом случае имела с ним какие-то отношения и при этом мне врала, что у тебя никого нет?

– Получается, что так, – спокойно сказала Инга.

Она надеялась, что Антона огорошит такая покладистость, он усомнится, пристанет с расспросами, а в конце концов переубедит себя сам – просто потому, что не сможет поверить, будто Инга могла так легко признаться. Это был не то чтобы план. Для Инги по-прежнему любая длинная цепочка размышлений, как лесная тропинка, терялась во мраке. Однако она инстинктивно чувствовала, что люди обычно не верят правде, которой верить не хотят.

– Окей, – сказал Антон. – Я понял. Это все, что я хотел знать.

Он развернулся и вышел из кухни. Инга слышала, как он возится с ботинками, а потом раздался дверной щелчок и наступила тишина.

– Ну, – вслух сказала Инга сама себе, – можно выпить еще.

Она налила виски в опустевший стакан и отправилась набирать ванну.

Утро выдалось чудовищным: голова кружилась и болела, в глазах темнело, во рту пересохло. Доковыляв до ванной, Инга споткнулась о валявшуюся бутылку. Нагнулась, чтобы поднять ее, – лоб как будто раскололся пополам от боли. Впрочем, светлая сторона у этого все же имелась. Ингино физическое состояние в полной мере соответствовало душевному. Хоть какая-то гармония.

На такси попасть в офис вовремя Инга не успевала, а мысль о метро причиняла ей настоящие мучения. Она даже малодушно подумала позвонить и сказаться больной, но не позволила себе этого. Сесть в поезде, конечно же, не удалось, и Инга стояла, прислонившись к дребезжащей двери. Окна были открыты, и шум стоял страшный, сверля мозг даже сквозь наушники. Вокруг Инги толпились хмурые потные люди, и она старалась дышать через нос, чтобы случайно не пахнуть на соседа перегаром.

Впрочем, придя на работу, Инга обнаружила еще один плюс: физические страдания отвлекали ее внимание, не позволяя сосредоточиться на том, что происходило вокруг. Когда в офис вошла и села напротив нее Мирошина, Инга и бровью не повела. Мирошина на нее не смотрела, но в основном держалась как обычно, была жизнерадостной и преисполненной энтузиазма. Весь Ингин отдел был в приподнятом настроении, или так просто казалось по контрасту с прошлой неделей, когда все ходили мрачные и молчаливые. Инга думала, что, если бы ей по счастливой случайности вдруг отшибло память, она бы и не заподозрила, что недавно здесь что-то случилось.

За вечер и ночь ей нападало множество сообщений в личку в фейсбуке. Несколько запросов от СМИ – хотели, чтобы она прокомментировала пост Ильи. Два сочувственных сообщения от знакомых и еще одно, обильно приправленное восклицательными знаками, – осуждающее. Автор последнего, женщина, с которой Инга пару раз пересекалась на своей прошлой работе, упрекала ее за то, что она поддалась «веянию западных тенденций». Инга несколько раз перечитала это сообщение, а потом даже скопировала его и отправила Максиму, так оно ее поразило. Ей с трудом верилось, что малознакомые люди могут считать своим долгом поучить ее уму-разуму. Если бы она вообще не знала эту женщину, и то, пожалуй, удивилась бы меньше.

Однако большинство сообщений были недоуменные. Почти все они пришли от незнакомых людей, которые почему-то полагали, что Инга должна отчитаться перед ними лично. «Неужели вы в самом деле это выдумали?» – писала одна девушка. «Наверное, у вас были причины поступить так, как вы поступили. Но вы обязаны объясниться. Мы вам верили», – писала другая.

Инга переключилась на ленту фейсбука.

Как выяснилось, в прошлый раз ей только казалось, что феминистки выступили единым фронтом. Теперь все, кто поддержал Ингу, молчали, зато заговорили другие:

«Меня часто обвиняют в том, что я сначала разбираюсь, а потом уже однозначно принимаю сторону. Да, обвиняют. В наше время это считается предательством. Но я повторяла и повторяю: я против охоты на ведьм. Я первая обвиню мужика в насилии или абьюзе, если увижу доказательства, но до поры до времени я предпочитаю собирать факты, а потом уже делать выводы. Все уцепились за пост Соловьевой – да, казалось бы, образцовый кейс, но что-то меня в нем смущало. Отсутствие реакции с другой стороны смущало, например. Обычно мужики тут же кидаются отрицать и заваливать соцсети скриншотами переписок, которые якобы подтверждают их невиновность. А тут молчок. «Оля, что-то тут нечисто», – сказала я себе и, как видите, оказалась права».

«Вот честно – мне хочется плакать. Это так низко, так подло – ГОДЫ борьбы с дискриминацией, усилия стольких женщин, их смелость, их откровенность, ВСЕ слила одна-единственная девушка одним своим постом. Ну, двумя, если быть точной. Перечеркнула вообще все. Кто поверит следующей, которая расскажет ПРАВДУ? Все будут бесконечно припоминать этот случай и говорить: может, и она соврала? Откуда мы знаем, что все было так, как она говорит?»

На этот раз посты писали и мужчины:

«Я считаю, что борьба за равноправие свята. Все мои подруги не дадут соврать – я сам оголтелый профеминист. Но я не раз навлекал на себя критику и даже оскорбления от т. н. «феминисток» за то, что говорил: женщины иногда сами переходят границы. Судите сами. Сегодня «насилием» называют все подряд, и все смеются над тупыми бабами, которые кричат о нем, когда их просто похлопали по плечу. А бывает еще хуже. Иногда женщины идут на ложь. Настоящий подлог. Я не знаю, что ими движет в этот момент. Может, они думают, что так привлекут больше внимания к проблеме. Но нечестными методами равенство не построишь. И мы все убедились в этом сейчас. Очень жаль…»

Инга чувствовала себя такой опустошенной, что слова никак не отзывались в ней. Она прежде рекламу сантехники изучала с большим вниманием. Буквы казались ей бессмысленными черными закорючками, хаотично рассыпанными по экрану.

И вдруг ее пронзило воспоминание. Инга так резко выпрямилась в кресле, что в голове опять колыхнулась и широко разлилась, казалось, уже застывшая боль. Инга быстро открыла пост Ильи, пролистала комментарии и похолодела.

Вчера вечером, сидя в ванной и уже прикончив виски, она зашла на его страницу под своим секретным аккаунтом и принялась оставлять комментарии. Эти комментарии развились в целые ветки, где люди ожесточенно с ней спорили, а она сама, оказывается, рьяно спорила в ответ. Инга, конечно, не писала, кто она такая на самом деле, изображала случайную пользовательницу, проходившую мимо. Однако истерический тон ее комментариев выдавал нездоровую заинтересованность в деле, а глупые опечатки – явное опьянение.

Чуть слышно застонав, Инга уронила голову на скрещенные на столе руки, но тут же выпрямилась – не хотела, чтобы остальные заметили. Она совершенно об этом забыла. Даже несмотря на то, что никто из комментаторов не знал, кто она такая, ей было ужасно стыдно. Похмелье усиливало этот стыд, как ретранслятор, и Инге хотелось провалиться сквозь землю. Она тут же принялась стирать свои сообщения, но при одной мысли о том, что они уже провисели несколько часов, внутри у нее все плавилось.

Чуть позже всем на почту пришла рассылка, уведомлявшая, что на следующей неделе состоится «выездное тимбилдинговое мероприятие». Участие в нем было обязательно.

– Вот это скорость, – присвистнул Галушкин. – Вчера еще не собирались, а теперь за неделю хотят все подготовить.

– Собирались, – тут же влезла Мирошина. – Мне Зотова еще в пятницу по секрету сказала. Но это правда решили впопыхах. Видимо, из-за всего этого.

Она многозначительно округлила глаза, но на Ингу не посмотрела.

– Там же будет, где всегда?

– Ну конечно. Где еще.

– Блин, там кровати неудобные, – поморщилась Алевтина. – У меня в прошлый раз даже спина заболела.

– Где всегда – это где? – спросила Инга.

Все посмотрели так, как будто это статуя заговорила, и тут же отвели глаза. После секундной паузы Алевтина ответила:

– У нас есть свой пансионат в Калужской области. Мы там проводим всякие корпоративные тусовки. Обычно зимой в Сочи, а летом там, но в этом году зимой что-то не было.

– Я вообще никуда ехать не хочу. Только время терять, – проныл Аркаша.

– Я тоже, – недовольно поддакнула Мирошина.

Аркаша тут же осветился улыбкой, счастливый, что она с ним согласилась.

– Да ладно вам. – Галушкин беспечно махнул рукой. – Это же весело.

– «Весело»! Ты помнишь, как было в прошлый раз?

– Ну, тимбилдинговая часть – не весело, согласен. Я про вечер говорю. Бассейн. Все бухают.

В Ингиной голове эти слова опять отдались протяжной болью.

– Я чур с тобой буду жить, – быстро сказала Мирошина Алевтине. Та кивнула, и Инге показалось, что они специально договариваются об этом при ней, чтобы она почувствовала себя лишней.

Инге совершенно не хотелось провести два дня за городом в компании коллег. После всего, что случилось, такая поездка казалась медленной изощренной пыткой. На нее в принципе удручающе действовали подобные сборища: корпоративные игры, бизнес-тренинги, разговоры про эффективность, люди, изо всех сил демонстрирующие энергию и задор, – но в нынешних условиях и подавно ничего хуже было не придумать. В каком-то смысле это было так плохо, что даже смешно, – Инга знала, что не сможет это пережить, поэтому попросту не верила, что ей придется. Наверняка есть способ увильнуть.

Один способ точно был. Инга могла уволиться, и тогда все это разом: Илья, Мирошина, Кантемиров, ненавистный опенспейс с шушукающимися коллегами, дурацкие звякающие лифты с неприятными сюрпризами внутри, бровастый охранник Артур, ледяные кондиционеры, стеклянные стены, чахлый Аркашин фикус – все это останется в прошлом. Но стоило Инге подумать об этом, как перед ней всплыло лицо Ильи. Она говорила себе, что глупо доверять его угрозам, он просто пугал ее, чтó на самом деле он может сделать, однако самовнушение не работало. Он спланировал и провернул трюк с Мирошиной. Инга до сих пор не могла это как следует осмыслить, но теперь точно знала – Илья способен на все.

Она в очередной раз пообещала себе хорошенько обдумать все вечером, когда хотя бы отступит головная боль, но вечером решила, что слишком устала. Она и правда еле доползла до дома, тут же легла в кровать и, несмотря на жару, укрылась одеялом. Ей хотелось посмотреть что-то знакомое и доброе, и она включила «Гарри Поттера». В разгар лета это был неочевидный выбор, но Инга все равно мало следила за происходящим на экране – просто фиксировала перемещение фигур в кадре и знакомые голоса. Она не думала ни о чем определенном, она как будто не думала вообще и уснула, когда еще даже не стемнело.

На следующий в день в ней впервые зашевелилось что-то похожее на надежду. Ничего хорошего еще не произошло, но за окном светило солнце, Инга выспалась, и ее природный оптимизм брал свое. Она решила назло всем быть сегодня особенно красивой: долго выбирала платье, долго красилась и осталась очень довольна собой.

Инга помнила, что ей нужно как следует обдумать дальнейшие планы, и пообещала себе, что сделает это не позже обеда. Только проверит почту, ответит на срочные вопросы по работе – и засядет за «Хедхантер». В ней медленно просыпалась оскорбленная гордость. Они думают, что могут запугать ее и унизить, но она не позволит так с собой обращаться. Что Илья, в самом деле, может ей сделать, кому рассказать? Да, посты в фейсбуке будут преследовать ее еще некоторое время, но рано или поздно они забудутся, и вся эта история вместе с ними.

В офисе на полную мощность работал кондиционер. Мирошина жаловалась на холод, Галушкин посмеивался над ее мерзлявостью. Инге тоже было холодно, но она никогда бы не позволила себе поддержать Мирошину – не только вслух, но даже мысленно.

В фейсбук заходить не хотелось. Ингино душевное равновесие еще недостаточно окрепло, и она знала, что один-единственный обидный пост может начисто его разрушить. Изучать «Хедхантер» не хотелось тоже. Обед уже почти наступил, но Инга решила проявить к себе бережность: не хочет – значит, не надо. Вместо этого она открыла инстаграм. Он казался островком спокойствия, который все ее бури обошли стороной. Вяло пролистав несколько постов с морями и ресторанами, она вдруг нахмурилась и отмотала ленту назад. Какая-то фотография зацепила ее взгляд, и она ее нашла: на снимке была знакомая студия с темно-зелеными креслами, в одном из которых сидела Маргарита Арефьева. Инга подписалась на нее, как только дала интервью. Маргарита, впрочем, была не в красном костюме, а в голубом платье. В кресле напротив, в том самом, где должна была сидеть Инга, сидел Илья.

Инга перестала дышать. Ей захотелось, как это показывают в мультиках, протереть себе кулаками глаза. Она приблизила фотографию. Сомнений не оставалось: это был Илья, и он смеялся. Фотограф подловил его в тот самый момент, когда он закатывал рукава таким хорошо знакомым Инге жестом. Но откуда он там взялся?! Этого просто не могло быть. Легче было бы поверить, что кто-то пытается свести ее с ума, подменяя фотографии в ленте, чем в то, что Илья своими ногами пришел в ту же студию и из того же кресла дал интервью Маргарите Арефьевой.

Инга торопливо, как будто каждая секунда промедления и правда угрожала ее рассудку, открыла пост и стала читать:

«Этот выпуск я задумала давно. Хотела поговорить с женщинами, которые столкнулись с домогательствами на работе, о том, как они справляются с этим. Больше двух месяцев я искала героинь и записывала с ними интервью. Материала было уже достаточно, передача складывалась, но я все чего-то ждала. Мне казалось, что этой истории не хватает главного голоса.

Потом на весь фейсбук прогремел рассказ Инги Соловьевой, которая обвинила своего начальника Илью Бурматова в харассменте и систематической травле, которой подверглась, когда отказала ему. Я связалась с Ингой, и она моментально согласилась поговорить. Это интервью должно было выйти сегодня.

Но не вышло. Потому что история получила неожиданный поворот, а вместе с ней – и эта программа. Начальник Соловьевой, тот самый, которого она обвинила в домогательствах, спустя неделю молчания написал ответный пост, где рассказал свою версию событий. Внутреннее расследование, которое проводила компания, закончилось признанием его невиновности. Я захотела разобраться в том, что же там на самом деле произошло.

Этот выпуск – про «новую этику», которая в равной степени может покарать виноватых и невинных.

Спасибо Илье Бурматову за интересный разговор. Ссылка в сторис».

Первый и самый залайканный комментарий под постом принадлежал Илье:

«Маргарита, спасибо за приглашение и за искреннее желание разобраться в проблеме. Вы очень интересный собеседник».

Маргарита ответила: «Это вам спасибо за откровенность и взвешенность. Такое встречается редко».

Инга встала со стула и пошатнулась – пол под ногами поплыл. Очень осторожно, словно она была из хрусталя, Инга понесла себя по офису. Дойдя до туалета, открыла дверь и отстраненно отметила свое везение – внутри никого не оказалось.

Запершись в кабинке, Инга уже привычно уселась на крышку унитаза и перешла по ссылке в профиле Маргариты.

Интервью с Бурматовым вышло час назад, но под ним было уже почти сто пятьдесят тысяч просмотров – цифры для Инги столь немыслимые, что она не могла их до конца осознать. Сто пятьдесят тысяч незнакомых ей людей нажали на кнопку и посмотрели хотя бы несколько секунд видео, где Илья рассказывал об их отношениях. Сто пятьдесят тысяч – это в шестьдесят раз больше, чем прочитали ее первый пост в фейсбуке, популярность которого кружила Инге голову. Это население какого-нибудь подмосковного города. Столько человек просто не вмещалось у нее в голове.

Она ткнула по экрану, открыв видео в случайном месте:

– Я действительно был не фанатом идеи, что мы начнем появляться вместе на публике. Инга хотела. Мне кажется, с ее стороны это был некий род хвастовства. Мне он был чужд.

Чужд – а теперь Илья рассказывает об этом на сто пятьдесят тысяч человек. Инга ткнула в другое место.

– Разве вы сами не понимали, что отношения между начальником и подчиненной неэтичны?

– Я был влюблен. По уши, как в школе. Если бы это было не так, я бы, конечно, сдержался. Так что ответ на ваш вопрос – да, понимал. И все равно ничего не мог с собой поделать.

Еще щелчок по экрану:

– …до этого отношения с подчиненными?

– Нет, никогда.

Еще щелчок – и Инга остолбенела. На этот раз на экране была она – в том же самом кресле, в той же самой студии:

– Понимаете, это было как по учебнику: он то приставал ко мне, то отталкивал. И я не понимала, что хуже. Быть с ним я категорически не хотела, но когда он переставал меня замечать, то это отражалось на работе, на атмосфере в отделе. И я думала: да что угодно лучше, чем полный игнор.

У Инги так громыхало сердце, что она даже слова разбирала с трудом. До сих пор она была уверена, что тогда на интервью говорила искренне, проникновенно, но сейчас отчетливо видела самодовольство, написанное у нее на лице. Голос был тоненький, писклявый, совсем не такой, каким она привыкла его слышать.

Кадр с ней замер, а потом сместился вбок. В освободившемся окошке появился Илья, который сказал:

– Я видел, что Инга ко мне неравнодушна, и старался избегать ее, не оставаться наедине. Понимал, что это может спровоцировать всплеск чувств, и надеялся, что если я этого не допущу, то мы оба остынем.

Инга хотела промотать интервью, но пальцы не слушались. Она все никак не могла попасть по бегунку внизу экрана. Когда ей все-таки удалось и перед ней замелькали кадры, оказалось, что таких вставок было множество: интервью с Ильей то и дело перемежалось кадрами с нею.

Инга смотрела на телефон, не в силах поверить. Они нарезали ее слова и соединили их со словами Ильи. Как это возможно? Как они посмели?! Она никогда не соглашалась на такое!

Инга открыла телеграм и нашла в нем чат с продюсером Татьяной. Пальцы по-прежнему плохо слушались, мысли путались, сердце грохотало. «Вы не имели права использовать мое интервью в вашем выпуске. Вы даже не попробовали спросить у меня. Я могу подать на вас в суд», – написала она.

Татьяна раньше всегда моментально ей отвечала. На этот раз она долго не открывала сообщение, а когда прочла, то еще некоторое время молчала.

«Здравствуйте, Инга. Позвольте напомнить, что вы подписали согласие на использование вашего изображения и всех отснятых материалов на наше усмотрение. Вам прислать договор, чтобы вы его освежили в памяти?» – написала Татьяна.

Инга медленно сползла с унитаза и села на пол. Ей было плевать и на свое нарядное платье, и на то, что теперь ее могут увидеть в щель под дверью. Она явственно вспомнила, как Татьяна дает ей какую-то бумажку на подпись. «Это простая формальность, разрешение на использование видеоматериалов. Но вы же и так согласны?» – сказала она тогда и засмеялась. Инга засмеялась в ответ. Интервью закончилось пять минут назад, она была в эйфории.

Инга безвольно опустила руку с телефоном и слышала, как он клацнул по плиточному полу. Дверь кабинки была в десяти сантиметрах от ее носа, и Инга смотрела прямо на нее, но не видела.

Все было кончено. В другой ситуации она бы усмехнулась и обругала себя за пафос, но сейчас, пялясь на дверь, только повторяла с неожиданным садистским удовольствием: все кончено, все кончено. Эта мысль разливалась по телу как кипяток, но несла, как ни странно, облегчение. Раньше нужно было строить планы, бороться, переживать, теперь можно было хоть вечно сидеть на полу, уставившись на дверь, – для Инги за ней больше ничего не существовало.

Она не могла уволиться. Куда она пойдет? Илья угрожал ей не зря, он действительно рассказал всем. Ее смешные фейсбучные посты не шли ни в какое сравнение с его интервью. Куда бы она ни послала резюме, отныне она будет «той самой бабой», которая выдумала домогательства начальника. Никто не станет иметь с нею дело. Даже если история всплывет не сразу, то рано или поздно о ней все равно узнают и это обернется для Инги только большим позором. Она не сомневалась, что Илья, как обещал, сделает все, чтобы ей нигде не было места.

Но остаться было тоже немыслимо. Работать с ним бок о бок каждый день, видеть Мирошину, слышать насмешки за спиной, ловить презрительные взгляды – медленная пытка, несовместимая с жизнью. Инга не заслуживала такого. Добравшись до мысли, что мир к ней несправедлив, она обычно принималась плакать, однако в этот раз слезы не шли. Происходящее было таким жутким, что парализовало ее волю, не оставив сил даже на жалость к себе. На Ингу давили две одинаково неподъемные силы – нельзя уйти и нельзя остаться, – и она была сплющена между ними, зажата в тисках.