Текст книги "Харассмент"

Чтобы отвлечься, Инга стала подсчитывать в голове, сколько встреч с Ильей осталось до Парижа. Обычно они виделись через день, чередуя его квартиру и ее. Выходило не так много.

– Мне нравится, какая ты стала в последнее время, – сказал вдруг Илья. – Всех строишь, командуешь. Галушкин мне даже на тебя жаловался.

Он рассмеялся.

– Жаловался? – отстраненно переспросила Инга.

Она выхватила прядь волос и стала накручивать ее на палец, глядя, как она блестит в свете лампы.

– Ну не то чтобы прямо жаловался. Сказал, ты внезапно превратилась в «машину для убийств» и «включаешь начальницу».

– Это когда он тебе такое сказал?

– Вчера после совещания. Я у него спросил, что нового в отделе.

Инга перестала накручивать волосы и бросила на Илью недовольный взгляд.

– Зачем ты спросил у него? У меня не мог спросить?

– Ооо, посмотрите, какие мы грозные, – умилился Илья. – Правда включаешь начальницу. Меня такое возбуждает.

Последние слова он проговорил глухо, зарываясь Инге в волосы. Она поморщилась и слегка отодвинулась.

– Воды принести? – спросила она и резко встала с кровати.

Илья покачал головой. Инга надела трусы и футболку и босыми ногами прошлепала на кухню. У Ильи в квартире был светлый плиточный пол, всегда ледяной. «Как в морге», – подумала Инга.

Она налила себе воды и постояла некоторое время. Возвращаться в постель к Илье не хотелось. Может, уйти сейчас? Нет, это будет слишком демонстративно. Выяснять отношения раньше времени она не собиралась.

– Знаешь, что тебе пошло бы? – раздался за ее спиной голос Ильи.

Инга обернулась. Он стоял совершенно голый, привалившись к стене, и самодовольно на нее смотрел.

– Что же? – спросила Инга. Она подумала, что ее бесит даже то, что Илья будто красуется, расхаживая перед ней без одежды.

– Корсет. Черный. И черные сапоги на шпильках. У тебя есть?

Инга подавила вздох. Желания Ильи и так казались ей стыдными (и как бы она ни старалась примириться с ними, до сих пор не могла), но, пожалуй, самым стыдным была их выдающаяся примитивность. Ни на что более экстравагантное она бы все равно не согласилась, но скудость его фантазии разочаровывала. Для нее это было лишним подтверждением того, что она пыталась игнорировать раньше: Илья поверхностен и неинтересен.

– Корсета нет, – сказала Инга и налила себе еще воды.

– А сапоги?

– Есть.

– Давай ты будешь в них в следующий раз?

– На улице май месяц.

– Я и не прошу тебя ходить в них на улице. – Илья начал разговор игриво, но эти слова уже произнес с раздражением. Может быть, он заметил Ингино настроение и сам им заразился.

– И как ты хочешь? Мне надо будет прямо на кровать в них залезать? – деловито спросила Инга, стараясь, чтобы ее издевка была заметна. – И не снимать весь процесс?

Илья отлепился от стены и сделал два шага ей навстречу. Инге захотелось отступить – он явно был разозлен, и разумнее было бы держаться подальше. Однако, когда Илья заговорил, голос его звучал ровно.

– Мне нравится, когда ты командуешь в постели. В обычной жизни – нет. Свои выкрутасы для Галушкина оставь, а со мной не советую.

У Инги запылали щеки и даже кончики пальцев как будто наэлектризовались. Как он может? Она и так постоянно чувствовала себя опозоренной, идя на поводу у его желаний, а теперь он еще и указывает, где ее место?! Инга смотрела на Илью, но не в лицо, а на грудь, потом опустила глаза ниже и увидела его сморщенный член. Она ощутила вдруг такое омерзение, что зажмурилась. То, что он, весь такой угрожающий, стоял перед ней голым, было еще более унизительно. Инга была готова расплакаться – то ли от жалости к себе, то ли от злости.

В следующую секунду Илья обнял ее, но Инга яростно сбросила его руки. Он прижал ее к себе снова, крепче, не позволяя вырваться.

– Ну извини, – сказал он вновь почти весело. – Ты такая своенравная. В этом даже что-то есть.

Поняв, что освободиться не получится, Инга перестала отталкивать его и замерла, с отвращением чувствуя, как он целует ее в шею, потом оттягивает ворот футболки и продолжает целовать ее ключицу и плечо. Ей хотелось ударить его, пнуть в живот – не для того даже, чтобы он перестал, а просто чтобы сделать больно. Однако она продолжала стоять не шевелясь. Ей казалось, что если она не будет двигаться, то как бы исчезнет и ему нечего станет целовать. Внутри у Инги все замерзло, на месте внутренностей образовалась глыба льда, и только в тех местах, где Илья прикасался губами к ее коже, оставался жар, похожий на ожог.

Он ничего не замечал и продолжал ее целовать. Инга по-прежнему стояла с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Теперь Илья ослабил хватку, и ей ничего не стоило вырваться, но даже дотрагиваться до него лишний раз было противно. Она мечтала съежиться, уменьшиться в размерах, только чтобы свести контакт своего тела с телом Ильи к минимуму. Илья развернул ее лицом к столу и, с силой надавив на шею, пригнул вниз, а другой рукой стащил с нее трусы. Инга не сопротивлялась и не открывала глаз. От первого толчка она пошатнулась и неловко вцепилась в столешницу, опрокинув стакан. Стекло хрупнуло, вода разлилась – Инга поняла это, потому что ее футболка на груди моментально намокла. Она думала о том, что могла бы нашарить сейчас осколок, развернуться и всадить его Илье в плечо, или в шею, или куда попадет, – мысль об этом была такой сладостной, что Инга с упоением прокручивала ее в голове, пока Илья пыхтел сзади. Она вообще больше ничего не чувствовала, только представляла раз за разом, словно перематывала пленку на магнитофоне, как разворачивается и бьет, бьет Илью осколком стекла.

Когда Илья кончил, он выдохнул и тоже слегка согнулся, прижавшись своей грудью к ее спине. Инга подумала, что глаза когда-нибудь придется открыть. Так они постояли несколько секунд.

– Ну, ты чего притихла? – как ни в чем не бывало спросил Илья. Его голос опять звучал весело и вместе с тем – самую малость обеспокоенно, словно он спрашивал, не заболела ли она.

Инга молчала. Больше всего ей хотелось в эту же секунду оказаться дома, где никого нет.

– Эй, ты чего? – снова спросил Илья, отстраняясь.

На этот раз беспокойство в его голосе звучало отчетливее, и Инга опять подумала, что сейчас расплачется, а потом – с ужасом – что прижмется к Илье и расплачется у него на груди. Это казалось немыслимым и одновременно естественным – словно только он и мог сейчас ее утешить. Она всхлипнула.

– Инга, Инга, что с тобой? – по-настоящему испугался Илья. Он развернул ее к себе, сам натянул на нее трусы, а потом суетливым жестом отвел ей волосы со лба. Инга наконец открыла глаза. – Я сделал тебе больно? Тебе было неприятно?

Инга видела, что он шарит по ее лицу взглядом, словно надеясь прочитать на нем разгадку. Илья выглядел по-настоящему перепуганным, глаза как плошки, рот приоткрыт. У него был такой встревоженный вид, словно раньше его не было в комнате, словно он только что, секунду назад застал Ингу здесь и искренне не понимает, что с ней произошло. Может быть такое, что он не понимает? Инга даже помотала головой, отвечая себе на этот вопрос, но одновременно с этим поняла, что слезы уже отступили.

Она посмотрела на стол – оказывается, стакан не разбился. Треснутый, он просто лежал на боку.

– Футболка вся промокла, – тем временем говорил Илья, продолжая оглядывать ее со всех сторон, будто, потеряв надежду найти ответ в ее лице, теперь пытался найти его в остальном теле. – Пойдем, я дам тебе другую. Инга, дорогая, что все-таки случилось?

Он впервые назвал ее «дорогой», и Инга с изумлением обнаружила, что в ней что-то дрогнуло – но не от трогательного обращения, а от опалившей ее жалости к себе.

– Нет, – наконец произнесла она. Голос ее звучал хрипло. – Ты не сделал мне больно.

– Прости меня, если что-то было не так, – поспешно сказал Илья. Кажется, он обрадовался, что она заговорила. – Я не хотел тебя обидеть. Или напугать. Или что там произошло. Пойдем, я дам тебе сухую майку.

Инга позволила отвести себя в комнату. Когда они подошли к шкафу, она подумала, что сейчас скажет ему. Он что, в самом деле ничего не осознает? Он же видел, что она не хотела, что ей было неприятно, и все равно продолжал! В ней вдруг распахнулась бездна какого-то детского наивного непонимания: как же так, она ведь самостоятельный человек, и она не хотела, а с ней не посчитались.

Илья отодвинул зеркальную панель и стал рыться в своих футболках. Когда он снова повернулся к Инге, лицо у него было совершенно спокойным. Она уже приготовилась говорить, но, увидев его выражение, как будто налетела на препятствие. Молча взяв майку, она переоделась, так ничего и не сказав.

– Может, хочешь чаю? – спросил Илья.

– Нет, – ответила Инга. Как ни странно, голос ее звучал обыденно.

– Слушай, прости, что я на тебя наехал, – сказал Илья. – Мне, конечно, не стоило так. Ты просто меня разозлила. Ну что, мир?

Улыбнувшись опять, он протянул ей руку с оттопыренным мизинцем. Инга с недоумением уставилась на его мизинец. Илья взял ее руку, переплел их мизинцы вместе и потряс.

Инга вдруг рассмеялась. Это все было настолько абсурдно, настолько дико, что у нее закончились слова.

– Ну вот, я рад, что ты повеселела, – удовлетворенно сказал Илья. – Пойду вытру воду на кухне. Точно не хочешь чаю?

Инга опять сказала нет, а когда Илья вышел, опустилась на кровать. Она посмотрела на свою одежду, разбросанную на полу, и подумала, что нужно сейчас же собраться, уехать и больше никогда не возвращаться. Все произошедшее казалось ей таким сломанным и безумным, что ей срочно надо было вырваться на воздух, прочистить голову, позвонить Максиму. Но в то же время не хотелось совершать никаких резких движений: ни суетиться, ни натягивать на себя в спешке одежду, ни куда-то бежать она просто не могла. Ее, наоборот, начало клонить в сон. Как славно было бы лечь под одеяло, свернуться клубочком и некоторое время вообще ни о чем не думать.

Когда Илья зашел в комнату, Инга продолжала сидеть на кровати, разглядывая пол перед собой.

– Я все-таки принес тебе чай.

– Я прилягу.

– Ты спать хочешь? Сейчас даже десяти нет.

– Я на минуточку, – пообещала Инга и, едва успев натянуть на себя одеяло, мгновенно уснула.

Она открыла глаза, когда рассвело. Было еще совсем рано, и свет с улицы казался холодным. Несколько секунд Инга смотрела на синеватые утренние сумерки за окном, балансируя между сном и бодрствованием, а потом разом вывалилась в реальность, вспомнив, что произошло вчера.

Илья еще спал. Инга пошарила рукой по тумбочке в поисках телефона, но его там не оказалось – она не могла вспомнить, когда вчера в последний раз держала его. Оттого что нельзя было сию же секунду почувствовать в руках его знакомую тяжесть, посмотреть, сколько времени, привычно открыть соцсети, Инга занервничала, словно очнулась в незнакомом месте и потеряла последнюю связь с домом.

Вставать и искать телефон ей не хотелось. Вообще не хотелось лишний раз шевелиться, чтобы не разбудить Илью. Лучше всего было бы пролежать так весь день, тихо и незаметно, чтобы никто ее не видел. Однако глухая тишина, которая снизошла на нее вчера вечером и заставила уснуть, больше не была абсолютной. Инга слышала, как внутри нее – почему-то не в голове, а в животе – рождается что-то темное. Это было похоже на далекий гул, который постепенно приближался, и Инга знала, что если продолжить лежать без движения, то этот гул докатится и обрушится на нее, беззащитную, валом мыслей.

Поэтому Инга сдерживала его, сколько могла, а когда почувствовала, что больше не может не думать, выскользнула из кровати и отправилась в ванную. Телефон почти наверняка был на кухне, но заходить туда Инге не хотелось. Ванная была ближе. Инга изучила свое лицо в зеркале. Тушь, которую она вчера не смыла, размазалась, отчего под глазами залегли тени, и Инга выглядела более изможденной, чем на самом деле была. Она умылась с мылом, запоздало вспомнив, что у нее с собой ничего нет, даже зубной щетки. Отправляясь после работы к Илье, она дала себе слово, что не останется у него на ночь и вернется домой. За последние полторы недели она ни разу не ночевала здесь, каждый раз находя предлог, чтобы уехать.

Бортик раковины был усеян крохотными волосками – видимо, Илья брился здесь вчера. Она смыла их водой. Инга знала, что раньше ей было бы противно – ее вообще всегда раздражала мелкая бытовая неопрятность Ильи, которую не могла победить даже регулярно приходящая домработница, но сегодня это не имело значения. Чувство, намного большее, чем простое недовольство, затмевало Инге все.

Она заставила себя, наконец, зайти на кухню и сразу увидела свой телефон на столе. Включила его и посмотрела на время – шесть двадцать восемь утра. Если она прямо сейчас вызовет такси домой, то успеет переодеться, нормально собраться и не опоздает в офис. У Ильи будильник обычно стоял на семь, а это значило, что был шанс уйти, пока он не проснулся. Инга прокралась в спальню, собрала свои вещи, разбросанные по полу, и переоделась на кухне. Такси приехало через три минуты, и Инга на цыпочках выбралась из квартиры.

Угрожающий гул, который почти смолк, пока Инга осуществляла план бегства, зазвучал с новой силой, как только она села в такси. Сонный водитель молчал. Окончательно рассвело, и стало ясно, что день будет солнечным. Инга некоторое время смотрела в окно на то, как солнце отражается в стеклах проносящихся мимо домов, словно перескакивая из одного в другое. Когда она поняла, что гул снова подобрался к ней слишком близко, то открыла чат с Максимом и приготовилась писать.

Но только что писать? Инга уставилась на их с Максимом последние сообщения – разговор обрывался на его вопросе про то, как люди обычно знакомятся. Инга мотнула переписку вверх, просматривая сообщения. Странное дело: от вчерашней обиды не осталось и следа. Наоборот, Инга теперь отчетливо видела собственное лицемерие. Конечно, Максим был прав: она просто считала, что слишком хороша для какого-то охранника. Сегодня честность давалась ей без усилий.

Тем не менее в свете этого прерванного разговора начинать новый было непросто. Особенно учитывая, о чем Инга собиралась рассказать.

А, в общем-то, о чем? Как это назвать? Слово «изнасилование» вертелось на языке, но следом перед глазами вставал образ маньяка в темной подворотне. Инга, конечно, достаточно читала соцсети, чтобы уверенно отвечать: изнасилование – это любой секс без согласия, но она все равно не могла найти в себе смелости бросить это слово, пусть даже не самому Илье, а Максиму. Ее обвинениям придало бы веса то, что она отбивалась и кричала «нет», но она не делала ничего такого. Она вообще не сопротивлялась.

Когда раз в полгода в соцсетях вспыхивал очередной скандал, связанный с насилием, Инга следила за ним с жадностью. Ей доставляло тягучее, мучительное удовольствие разбираться в деталях. Было стыдно, но так приятно сидеть в уютном кресле по другую сторону экрана и злорадно рассуждать: а чего она ждала, идя к нему домой? А почему так долго молчала? Или – да он всего-навсего погладил ее по коленке, нашла из-за чего страдать! Инга была девушкой прогрессивной, поэтому все правильные ответы знала наперед: нельзя обвинять жертву, молчала – потому что боялась осуждения, порог травмируемости у всех разный. Однако в глубине души она все равно не могла справиться со злорадством: с ней бы такого никогда не произошло!

Если бы она сейчас захотела объяснить, отчего ей так плохо, пришлось бы рассказывать с начала: как Илья пристал к ней с глупыми сапогами, как ей стало противно, как он ей нахамил и как она была взбешена, как после этого он подошел к ней по-хозяйски и стал целовать, хотя не мог не видеть, что ее трясет от отвращения. Воспоминания об этом окатили ее жаркой волной, и она на секунду опять ощутила обездвижившую ее тогда ярость. Но чем больше деталей произошедшего перечисляла Инга, тем больше чувствовала, что как будто оправдывается. Ей всегда казалось, что «изнасилование» не должно было нуждаться в контексте, это слово само по себе несет сразу и страх, и унижение, и беспомощность. Если ей, Инге, нужно было сопровождать его пояснениями, то это уже как будто и не изнасилование вовсе.

Инга выключила телефон и снова посмотрела за окно. Таксист выбрался из паутины переулков и теперь быстро гнал по Тверской.

В приступе внезапного самобичевания Инга подумала, что все это произошло из-за ее собственных неправильных решений. Она продолжала отношения с Ильей, хотя больше не хотела с ним оставаться. Вместе с тем, не начни она встречаться с Антоном, Илья и его нелепые сексуальные фантазии не раздражали бы ее так сильно. Она бы посмеялась в ответ на его просьбу надеть в следующий раз корсет и сапоги, а может, ей бы даже самую малость польстило, что он видит ее в таком образе. Но в последнее время ее злило в Илье все – скомканные чеки на бочке-тумбочке у двери, запах его духов, которые она же и подарила (они оказались более сладкими, чем почудилось ей в магазине, и совсем ей не нравились), вечно не заправленная кровать и забрызганное зеркало, то, как долго Илья укладывает свою прическу гелем, стараясь придать ей небрежный вид, его короткие пальцы, постоянно соскальзывающий с одного плеча рюкзак, как он разговаривает, едва заметно растягивая букву «а», как стонет во время секса, как сидит, развалившись в рабочем кресле, на планерках и как трусит поцеловать ее в кафе. Но самое главное, ее злили все эти кляпы, плетки, наручники, повязки на глаза, и она презирала Илью за то, что он этого хотел. Пережив первый, давний приступ гадливости, Инга попыталась относиться к его желаниям как к новому опыту – пусть это ее не возбуждало, но хотя бы интересовало своей новизной. Однако с тех пор как в Ингиной жизни возник Антон с образцово нормальными желаниями, секс с Ильей превратился в наказание. Илья досаждал ей своими просьбами, которые он произносил с неизменным придыханием, и само это придыхание досаждало ей тоже.

Поэтому вчера она была так раздражена. Теперь же видела: расстанься она с Ильей сразу, ничего бы не случилось. Выходит, что и обвинять его особо не в чем. Он, несомненно, был груб, эгоистичен и чуткостью мог сравниться разве что с табуреткой, но заподозрить его в умышленном злодействе как-то не получалось.

Инга заметила, что они почти подъехали к ее дому, и убрала телефон в сумку. Если она хочет окончательно понять для себя, что вчера произошло, ее мыслям нужно отстояться. Сначала приведет себя в порядок, пойдет в офис и займется делами – до Парижа оставалась всего неделя. Работа точно ее отвлечет, а скоро она вообще оставит все это в прошлом и наконец-то начнет жить по-настоящему.

Максим потребовал, чтобы она привезла ему из Парижа какой-нибудь алкоголь «в изящной бутылке». Вообще-то он мог этого не говорить, потому что они и так неизменно привозили друг другу из поездок выпивку. У Инги скопился уже целый полк бутылок от Максима (все изящные), и в каждой было какое-то неведомое местное пойло – Максим любил аутентичность, хотя и соглашался, что пить это невозможно. Мать сказала, что ей ничего привозить не надо. Этого она тоже могла не говорить, потому что это было неправдой. Инга знала, что, если она действительно не привезет ей никакого сувенира, как однажды случилось, мать хоть и сделает вид, что не заметила, все равно обидится.

Последние дни перед отъездом Инга провела в радостном предвкушении. Она даже добавила в приложение с прогнозом погоды Париж и теперь каждое утро проверяла его, решая, что взять с собой из одежды. Погода обещала быть замечательной.

Илью Инга избегала: на сообщения отвечала скупо, от встреч уклонялась под предлогом подготовки к пресс-туру. Они виделись на работе, но наедине не оставались, а потом Илья улетел в Лондон.

Перед отъездом Инга с Антоном ходили гулять. Они с Антоном встретились на Маяковской, прошли вдоль Патриарших прудов, мимо ажурного особняка, оказавшегося домом приемов МИДа, вышли к Арбатской, оттуда к Пушкинскому музею, потом спустились к реке и пошли по набережной. Инга буквально висла у Антона на руке. На Патриарших люди толпились перед барами или сидели на подоконниках в огромных, до земли, окнах. В переулках и жилых дворах, по которым Инга с Антоном пробирались к центру, было, наоборот, тихо и пусто, на Волхонке им навстречу неслись машины, а на набережной, трезвоня, велосипедисты. Инге было так хорошо, что ей казалось, будто она нежится на перине. Антон то и дело останавливался, разворачивал ее к себе и целовал. Одна балетка немного натирала Инге ногу, но это было даже хорошо: от незначительного неудобства безупречность того дня казалась только рельефнее.

В воскресенье рано утром она поехала в аэропорт.

Накануне Инга плохо спала: ей снилось, что она заблудилась в аэропорту и никак не может найти нужный гейт, а самолет вот-вот улетит. Она проснулась за двадцать минут до будильника, который и так стоял на несусветную рань, но была только рада, что ее муторный сон закончился. Такси приехало быстро, дороги были свободны, поэтому в аэропорту она оказалась почти за полчаса до назначенного срока. Инга купила кофе и встала под табло с расписанием вылетов, где договорилась встретиться с журналистами.

Командировку в целом Инга предвкушала с удовольствием, но этот первый день заранее ее тяготил. Она считала себя ужасно неорганизованной – ей даже собственные сборы давались с трудом, что уж говорить о десятке людей. Перед самым выходом Инга, волнуясь, еще раз просмотрела распечатанные билеты, сложила их вместе с паспортом в папку и убрала в сумку, но, едва сев в такси, заволновалась, что папку забыла. Потом ей стало параноидально казаться, что какой-нибудь билет волшебным образом испарится, – и даже несмотря на то, что все они хранились еще и в почте, Инга постоянно дергалась и кидалась проверять. Она мечтала, чтобы никто не опоздал, и заранее пугала себя фантазиями, что будет, если кто-нибудь все-таки опоздает. А что будет, если возникнут проблемы на паспортном контроле? А если потеряется багаж? А если за ними уже в Париже не приедет арендованная машина? От каждого такого вопроса Инга холодела.

Опасения оказались почти напрасными: восемь из десяти журналистов приехали вовремя, а по-настоящему опоздал только один, но и он нагнал их в очереди на границе. Все были сонные, поэтому неразговорчивые. С одной стороны, Ингу это радовало – она и сама пока не находила в себе сил разговаривать, но с другой стороны, опять же, пугало – если они такие хмурые, то наверняка оттого, что уже недовольны ею, Ингой! Она старалась улыбаться больше обычного и соглашаться со всеми их замечаниями. От собственного заискивания ей было тошно, но побороть его Инга не могла.

Нужный гейт был совсем рядом, и когда они подошли к нему, до посадки оставался еще час. Всем тут же куда-то понадобилось – за кофе, за водой, в туалет, поискать курилку. Инга вызвалась посторожить вещи, и журналисты разбрелись по аэропорту.

Окруженная кольцом чемоданов, она примостилась на холодном металлическом кресле и полистала фейсбук. Сразу же наткнулась на пост своей знакомой, сторонницы правильного питания. Та писала, что решила отказаться от кофеина – в ее случае не от самого кофе (то, что она все еще пьет кофе, было кощунственно даже предположить), а от зеленого чая, который раньше позволяла себе один-два раза в день. Засыпается легче, уверяла знакомая, а настроение более ровное. «Ай лайк ит!» – заканчивала она русскими буквами, снабдив фразу подмигивающим смайликом. Следом шел пост другого Ингиного знакомого, на этот раз о психотерапии. Он иронично жаловался, что психолог учит его отстаивать границы дозволенного, но явно не преуспевает – вот уже год их консультации проходят в восемь утра, что ему, клиенту, неудобно, только он все никак не может набраться смелости об этом сказать. Еще ниже Инге попался пост той самой девушки, которая два года не могла найти работу, – с номером карты, куда она просила сердобольных френдов перевести деньги на антидепрессанты. Инга переключилась на свой секретный аккаунт и злорадно написала в комментариях, что, если бы девушка начала работать, ей бы не понадобились ни антидепрессанты, ни чужие деньги.

В последнее время Инга не так часто пользовалась своей второй страницей – у нее просто не оставалось времени. Все ее мысли занимал Антон и подготовка к пресс-туру. Это не значило, впрочем, что жар, повелевающий ей обличать недостойных, окончательно потух в ее груди. Постов Инга почти не писала, но оставлять комментарии ей по-прежнему нравилось: это была маленькая отдушина, куда она сцеживала яд и от этого как будто автоматически становилась лучшим, более заслуживающим любви человеком. Сейчас Ингу позабавила идея, что это ее собственный вид психотерапии – таким образом она выговаривалась и избавлялась от мрачных мыслей.

Чем сильнее Ингу распирало желание учить окружающих жизни, тем больше поводов она для этого видела, поэтому последнюю неделю, помимо фейсбука, стала комментировать и инстаграм. Там она даже не заводила отдельную страницу: ее собственная и так была девственно чиста и всегда использовалась ею только для подглядывания. Впрочем, жанр откровений в инстаграме был иной, не такой плодоносный. Инга определила для себя, что в фейсбуке люди год за годом создают полноценную электронную копию своей личности – с жалобами, капризами и любовными признаниями, с работой, вечеринками, днями рождениями и похоронами, с переездами, болезнями, сериалами и рассуждениями о политике. В инстаграме же обычно показывают только лицо, снятое фронтальной камерой, и голые ноги на пляже. По Ингиному кодексу чести презирать людей целиком было позволительно, а злословить насчет их очередного отпуска – уже не очень.

Сейчас она полистала ленту инстаграма и задержалась на фотографии Мирошиной. Та была запечатлена на белом фоне в деловой одежде. На лице широкая, но пластмассовая улыбка – верный признак многих неудачных дублей. Верхняя пуговица на ее блузке была игриво расстегнута, а следующая, располагавшаяся ровно посередине мирошинского пышного бюста, еле-еле держалась, как последний защитник осажденной крепости. От нее по ткани расходились тугие, натянутые как струна, складки. Инга рассматривала их довольно долго, размышляя, не съязвить ли в комментариях, но в конце концов великодушно не стала.

Соцсети на время приглушили Ингино беспокойство, но уже через двадцать минут она распереживалась снова. Где все? Почему не возвращаются? До посадки оставалось еще полчаса, но Инга уже в отчаянии воображала, как будет в последний момент носиться в поисках журналистов по аэропорту с десятью чемоданами наперевес. Впрочем, и тут она напрасно волновалась: журналисты явились за десять минут до посадки и почти одновременно, хоть и с разных сторон. Взяв свои чемоданы, они расселись на креслах вокруг. Один подошел к Инге, неся в каждой руке по бумажному стаканчику.

– Будете кофе? – спросил он. – Не знал, какой вы пьете, и взял капучино. А то вы с нашими вещами сидели, даже отойти не могли.

– Спасибо! – умилилась Инга. Ее обрадовал не столько кофе, сколько то, что кто-то захотел сделать ей приятное, – значит, она пока хорошо справляется!

Журналист сел на соседнее кресло. Инга помнила, что его зовут Владимир, а фамилия у него смешная – Батонов, и что он из «Коммерсанта».

Владимир привстал и сел снова, поправив пиджак. Пиджак был синий с овальными коричневыми заплатками на локтях. Он придавал журналисту вид солидный и именно поэтому немного смешной, потому что Владимир был коренастый и с заметным круглым животиком.

– А какой у нас план, когда мы приедем? – спросил он.

– Сначала заселяемся в гостиницу, – с готовностью принялась рассказывать Инга, радуясь, как на экзамене, потому что вытянула знакомый билет. – Потом я всем пришлю точное расписание на завтра, какие интервью во сколько. Потом – свободное время.

– То есть вечером можно будет пойти исследовать парижскую ночную жизнь? – подмигнул Владимир.

Инга рассмеялась, хотя внутри моментально съежилась от очередного непредусмотренного страха – а вдруг все журналисты напьются и проспят?

– Только если вы обещаете утром быть вовремя.

– Вы можете пойти с нами и контролировать, – заверил ее Владимир. Инга снова рассмеялась, теперь уже не понимая – он что, заигрывает с ней? – На самом деле, Наталья полгода жила в Париже и хотела нам показать свои любимые места.

Инга посмотрела на Наталью. Из всех журналистов та пугала ее больше всего. Наталье на вид было лет тридцать пять, у нее был крупный рот и широко посаженные глаза с полуприкрытыми веками, отчего ее лицо приобретало сонное и одновременно презрительное выражение. Она сидела в белой футболке, сложив свою байкерскую кожаную куртку на коленях, и было видно, что одна рука у нее целиком забита татуировками. Она выглядела настолько недружелюбной, а эти татуировки так не вязались с образом журналиста бизнес-издания, что Инга предчувствовала проблемы.

В этот самый момент объявили посадку, и пассажиры разом потянулись к выходу.

Инга зарегистрировала себя на место у окна, а остальных – на двух рядах позади. Она специально села отдельно: не хотела, чтобы в полете ее донимали разговорами. Впрочем, устроившись на своем месте, она тут же об этом пожалела: на соседнее кресло не столько опустился, сколько рухнул тучный мужчина. Он сильно потел и дышал ртом так тяжело, что воздух вырывался с хрипом. От мужчины несло виски. Их общий с Ингой подлокотник он, конечно же, занял, и ей пришлось изогнуться и вжаться в стену, чтобы не дотрагиваться до его руки и огромного живота, выпиравшего во все стороны.

Самолет разбежался и взлетел, и Инга приросла к иллюминатору, наблюдая, как дома из бетонных коробок превращаются в россыпь блестящих деталек, а машины – в крохотных букашек, ползущих среди леса-мха. Она любила летать. Ей нравились аэропорты, их исполинский размер, полчища людей и суета. Ей нравились самолеты. Когда она смотрела на них с земли, они казались ей живыми существами – правда, не «стальными птицами», как принято было их высокопарно называть, а милыми и немного нелепыми созданиями с огромными глазами-стеклами и круглыми носами. Когда на взлете они поднимали стойки шасси, Инга умилялась тому, как смешно они поджимают лапки. Инге нравились салоны самолетов – старые, с пожелтевшим от времени пластиком и пепельницами в туалете, и новые, с мягкой, меняющей цвет подсветкой. Наконец, она обожала самолетную еду. Неважно, вкусной та была или нет, главное – упаковка: всё в аккуратных белых контейнерах. Инга где-то слышала, что эти контейнеры называются «касалетки», и ей казалось, что такое название, удалое и ритмичное, идеально им подходит. Но особенно ее завораживала скорость, с которой самолеты доставляли ее в новое место. Со старомодной восторженностью Инга каждый раз поражалась: как же это возможно – только утром она проснулась в своей постели в Москве, а обедать уже будет в Париже!