Текст книги "Харассмент"

– Да, умным твое поведение не назовешь, – сказала Инга, неестественно усмехнувшись. Она знала: вот-вот ей надо будет признаться Антону, что она несвободна, но ей хотелось еще хоть немного оттянуть этот момент.

– Так что, я опоздал? Когда я тебе написал, был уверен, что ты или откажешься, или, скорее всего, вообще не ответишь. Но ты ответила, и я подумал: может, еще не все потеряно?

Инга наконец-то подняла на него глаза. Антон смотрел на нее внимательно и без улыбки, но Инга видела, как на его лице проступает радость – в глубине души он был уверен, что не опоздал, что ее согласие встретиться означало ее согласие вообще. И что-то в ней вдруг перевернулось. Как будто правду стало говорить необязательно, потому что правды никакой нет. В голове Антона уже существовала реальность, в которой они были вместе, и ей нужно было только не противиться и позволить себе скользнуть в нее, как в теплую воду.

– Ты не опоздал, – сказала Инга.

Ей запомнилось, что в тот вечер они не принимали решений и ни о чем не договаривались, но все выходило у них так слаженно, словно они были шестеренками внутри механизма и просто не могли действовать по отдельности. Они допили коктейли, расплатились, сели в такси и поехали к Инге домой. Поднялись на второй этаж, держась за руки, зашли в квартиру. Антон повесил их пальто на крючок, они поцеловались – без суматохи и нервозности, словно проделывали все это уже тысячу раз. Двигаясь почти синхронно, они оказались у кровати и легли, одновременно потянувшись, чтобы снять одежду друг с друга. Все происходящее было наполнено такой пронзительной ясностью, что Инга не просто видела, а предвидела – она знала, куда в следующую секунду Антон положит руку или где почувствует его губы. Это не была заученная последовательность действий, какой Инга представляла себе секс на пятом году брака. Скорее, спустя несколько месяцев постоянной неуверенности, которую она испытывала с Ильей, она наконец-то ощущала взаимопонимание.

Это благостное чувство сохранялось и после – они обнимались, и Инга ни секунды не думала о том, как правильно лечь, нужно ей больше придвинуться или, наоборот, отстраниться. Все было легко. Потом Антон встал и принес с кухни воды для них обоих. Потом встала Инга, и они, сидя за кухонным столом, выпили остававшиеся у нее полбутылки вина. Потом они опять занимались сексом.

Засыпая под утро, Инга размышляла, что первый секс никогда не бывает идеален и вообще-то ничего исключительного между ними с Антоном не произошло. Однако по контрасту с той неловкостью, через которую она до сих пор раз за разом проходила с Ильей, сегодня все давалось ей так естественно, что Инга ощущала едва ли не благодарность. Она знала, что это связано не с тем, как ей было хорошо, а скорее с тем, как нехорошо ей было раньше, но все равно чувствовала себя счастливой. Спроси у нее кто-нибудь сейчас, она бы не задумываясь ответила, что влюблена.

Совесть ее молчала. Возможно, это было временно, но Инга не спешила выяснять. Завтра, она подумает обо всем завтра. Сегодня она будет только наслаждаться – за столько месяцев она заслужила такую роскошь.

Вообще-то Инга относилась к изменам строго: она считала их недопустимыми. По этому поводу у нее имелась стройная, на ее взгляд, теория, которой она с удовольствием делилась со своими мужчинами. Инга пафосно говорила, что изменять – значит в первую очередь не уважать и предавать себя: ведь очень унизительно жить в обмане. Если, заверяла Инга, для убедительности прижимая руку к груди, я когда-нибудь захочу секса с другим человеком, это будет значить, что я больше не люблю тебя, и тогда мы немедленно расстанемся.

На самом деле она лукавила: Инга не могла представить, чтобы ей просто захотелось секса. Все ее мужчины были надежно защищены от ее измен ее же собственным нелюбопытством, но она, конечно, не говорила им этого, а сами они, наоборот, склонны были ее ревновать – ведь со всеми, кто проявлял к ней интерес, Инга вела себя очень игриво.

Однако настоящая причина ее резкого отношения к изменам заключалась в другом: Инге нравилось ее моральное превосходство. Ее согревала мысль о том, какой бескомпромиссной она казалась, какую глубокую способность любить это в ней как будто выдавало. Когда ей изменил Кирилл, это оказалось в чем-то даже приятно – его поступок выгодно оттенял Ингину нравственную чистоту. Узнав об измене, она испытала скорее злорадство, чем обиду. Кирилл признался ей сам – он каялся и умолял его простить. Инга поначалу была непримирима: измена означала разрыв. Однако, расставшись с Кириллом, она с изумлением обнаружила, что получала удовольствие от его раскаяния. Следующие полгода они сходились и расставались снова – Инге нравилось подпускать Кирилла близко, чтобы иногда напоминать ему о том, какую провинность он совершил. Пока это действовало, Инге хотелось с ним быть, но когда вина Кирилла поистрепалась от постоянной эксплуатации, Ингин интерес к нему окончательно угас.

На следующее утро после встречи с Антоном она проснулась поздно. Потянувшись, неторопливо повернула голову набок и тут же застыла, увидев светловолосый затылок на соседней подушке. Пару мгновений она тупо смотрела на затылок, пытаясь понять, кто это лежит рядом, а в следующую секунду ее поглотила паника. Руки и ноги словно одеревенели. Этот ужас, впрочем, не имел ничего общего с угрызениями совести, их Инга даже не успела ощутить. В ее голове билась только одна мысль: а вдруг Илья сейчас придет? А вдруг позвонит? Нужно разбудить Антона и заставить его сию секунду уйти!

Ее волнение, однако, было так велико, что она не могла пошевелиться, размазанная по кровати, – просто лежала и смотрела на изгиб Антоновой шеи и на его плечо, с которого сползло одеяло. Ничего не происходило. Спустя пару минут Ингин страх стал постепенно затухать. Илья никогда не приходит без предупреждения, и они ни о чем не договаривались сегодня. Он никогда не звонит. Она наконец-то смогла пошевелить рукой и достала с пола телефон. Никаких пропущенных вызовов, однако – сообщение от Ильи. Ингино сердце подскочило к горлу. Он предлагал увидеться завтра после работы. Сердце медленно опустилось на положенное место.

Инга снова посмотрела на Антона, а потом придвинулась ближе и обняла его со спины. Он зашевелился и прижал ее руки к своей груди. Улыбнувшись, Инга уткнулась ему в шею. Волосы у Антона приятно пахли шампунем. Инга старалась думать о его запахе, тепле его тела, о том, как он крепко держит ее за руку, потому что знала: как только она потеряет концентрацию на этом моменте, ее голова моментально наполнится другими, сложными и пугающими мыслями. Она уже чувствовала, как они надвигаются на нее. Инга обязательно подумает их все, но потом, а сейчас ей хотелось, чтобы ничего не омрачало ей удовольствие. К счастью, Антон опять пошевелился, а потом повернулся к ней, сонно улыбаясь. Мрачные мысли брызнули в стороны, оставив блаженную пустоту.

Антон провел у нее еще несколько часов. Сначала они просто нежились в кровати, потом заказали доставку еды и ели ее, не вставая и включив какой-то фильм. Впрочем, фильм они почти не смотрели: его приходилось останавливать каждые пять минут, чтобы рассказать друг другу то один, то другой случай из жизни, навеянный происходящим на экране. Когда герой в фильме ехал на поезде, Антон ставил кино на паузу и говорил: «А ты знаешь, я однажды отмечал день рождения в поезде». Инга удивлялась – значит, можно было продолжать, и Антон рассказывал. Через пару минут Инга останавливала фильм сама и говорила: «А со мной никогда не знакомятся в общественном транспорте. Все эти сцены, где подсаживаются и заговаривают, – со мной этого ни разу не случалось. Мне однажды сказали, что это потому, что все передо мной робеют». – «Так и есть, – смеялся в ответ Антон. – Сам не понимаю, как я решился написать тебе в тиндере».

Несколько раз у Антона звенел телефон, но он, едва взглянув на него, тут же гасил экран. Инге было приятно, что он не хочет отвлекаться на внешние дела. Через час после начала фильма ей тоже пришло сообщение. Инга мазнула по нему взглядом и увидела, что оно снова от Ильи. Она тут же цапнула телефон и поднесла его как можно ближе к лицу, чтобы Антон не мог разглядеть, что написано на экране. Сердце опять быстро-быстро забилось.

– Это по работе, извини, – сказала Инга Антону, хотя тот не спрашивал и, кажется, вообще не обратил внимания.

«Так что завтра? – написал Илья, и Инге показалось, что она слышит его недовольный голос. – Ты так занята, что не можешь ответить? Мне надо планировать время».

«Извини, – набрала Инга. – Завтра конечно».

Илья прочитал сообщение, но никак не отреагировал.

Инга не хотела встречаться с ним завтра – честно говоря, сейчас она не хотела встречаться с ним вообще. К тому же это повторное сообщение показалось ей особенно зловещим, словно Илья заподозрил ее неверность. Спустя пару минут, немного успокоившись, Инга трезво рассудила, что он, конечно, не мог догадаться – она и раньше, бывало, подолгу не отвечала или отказывалась от свиданий, если, например, уже обещала поехать к матери. Антон тоже не мог ни о чем узнать по одному-единственному сигналу телефона. Если что-то и могло вызвать подозрение, то только ее поведение, нервозное и суетливое.

Однако несмотря на то, что внешне ничего не изменилось, внутри Инги опять сгустились тучи. Фильм совсем перестал ее увлекать, и ей захотелось, чтобы Антон ушел. Ей нужно было поскорее все обдумать. Следующие сорок минут Инга то и дело шевелила курсором, чтобы посмотреть на всплывающей панели, сколько минут осталось до конца.

– У тебя какие-то дела? – не выдержал наконец Антон. – Тебе надо идти?

– Не то чтобы, – смутилась Инга, но, подумав, что Антон может принять это на свой счет, добавила: – Вообще-то да. Я вечером должна встретиться кое с кем… с матерью. А перед этим заехать по делам.

– Так бы сразу и сказала. – Антон чмокнул ее в висок. – Я думал, ты не занята, вот и сидел.

– Нет-нет, я и не занята, – запротестовала Инга. – То есть не была занята. И я рада, что ты сидел. Просто скоро мне уже надо собираться.

– Тогда я пошел, – сказал Антон и легко вскочил с кровати. Инге показалось, что даже слишком легко. Может, он все-таки обиделся, решив, что она его прогоняет?

– Извини, правда.

– Все в порядке, Инга. – Антон рассмеялся и снова поцеловал ее. От звука собственного имени у Инги по спине побежали мурашки. Антон произнес его как-то по-особому, интимно, словно это был специальный код, известный только им двоим. – Мне тоже уже пора. Когда мы увидимся в следующий раз? Может, завтра?

– Я не могу завтра, – быстро проговорила Инга и почувствовала, что краснеет. Она отвернулась и тоже встала. – Работа. Допоздна. Можем во вторник.

– Значит, во вторник, – сразу же согласился Антон. Вроде бы он ничего не заметил.

Инге казалось, что он обувается и застегивает пальто бесконечно долго. Накинув на плечи халат, она наблюдала за ним, прислонившись к дверному косяку. Как только Антон собрался уходить, Инга вдруг свирепо, со всей страстью захотела, чтобы он ушел поскорее. Ее беспокойство и паранойя были готовы выплеснуться наружу – стоя в коридоре, она воображала, как откроет сейчас дверь и увидит за ней Илью. Долго сдерживаться Инга не могла и хотела только одного – остаться наедине с собой, чтобы привести мысли в порядок.

Антон наконец-то застегнул последнюю пуговицу, взял с пола свой рюкзак и повесил на плечо.

– Тогда до вторника, – сказал он, улыбаясь. Инга постаралась выдавить из себя ответную улыбку. Даже не видя себя, она понимала, что вышло у нее неубедительно. – Спишемся.

– Обязательно, – промямлила Инга.

Антон вроде бы слегка нахмурился, но уже в следующую секунду опять поцеловал ее, уже на прощание. Инга вспомнила, как точно так же ее первый раз на прощание здесь поцеловал Илья. Воспоминание обожгло ее, и, спасаясь, Инга притянула голову Антона к себе и поцеловала его крепче. Пусть не думает, что дело в нем. Он ни в чем не виноват.

Когда Антон выходил, она не сомневалась, что увидит Илью, притаившегося на лестничной клетке, но там, разумеется, было пусто.

Антон махнул ей и пошел вниз по ступенькам. Даже когда он скрылся из виду, Инга продолжала слушать удаляющиеся шаги. Только после того, как хлопнула дверь подъезда, она поняла, что все это время стоит, задержав дыхание, и наконец-то выдохнула.

На кухне Инга, традиционно сделав себе кофе, встала напротив окна. Она подумала, что это ее капитанский мостик, а следом – что не знает, как выглядит капитанский мостик и почему так называется. Бесполезные мысли роились, как стаи птиц под брюхом у огромной сизой тучи, и Инге нужно было сконцентрироваться на туче, но теперь, когда этому ничего не мешало, она почему-то не могла.

Каштан за окном так и стоял голым, хотя на деревьях в городе уже проклюнулась листва. Инга помнила, что он опаздывает каждый год, а еще под ним долго не сходит снег. Двор напоминал ей осколок зимы, который забыли смести, но ее это не огорчало, даже наоборот. Инге нравилось думать, что окна ее квартиры выходят в параллельный мир и в этом крохотном закутке она защищена от беспокойной настоящей жизни, ревущей за стенами.

Странно, но она по-прежнему совсем не терзалась угрызениями совести. Возможно, перед Антоном самую малость, но нисколько – перед Ильей. Она-то, которая так хвалилась своей непререкаемой верностью! Инга пригубила кофе. Этому находилось только одно объяснение: видимо, она никогда не воспринимала Илью всерьез и не считала себя чем-то ему обязанной. В каком-то смысле она вообще согласилась быть с ним вопреки своему истинному желанию, можно даже сказать – случайно! Скрашивала одиночество.

Вообще-то Инга знала, что это несправедливо. Они с Ильей никогда не договаривались, что вместе временно, пока один из них не найдет кого-то получше. С другой стороны, они вообще ни о чем не договаривались. Илья ни разу не сказал, что любит ее, – это, между прочим, еще недавно даже беспокоило Ингу. Они встречались уже больше четырех месяцев, но Илья избегал признаний – она была убеждена, что намеренно. Сама Инга тоже ничего не говорила. Во-первых, не в ее правилах было признаваться первой, а во-вторых, никакой любви и не было.

Зато теперь эта недосказанность явилась облегчением: так проще было думать, что между ними с Ильей нет ничего особенного, а значит, измена ее совершенно условна. Пожалуй, Антон мог не разделить ее точку зрения, но ему вовсе не обязательно знать. Все эти формальные правила романтического этикета Инга оставляла книгам – жизнь, сказала она себе, намного сложнее, и в ней главным было то, как она сама относилась к происходящему. Если отношениям с Ильей она не придает значения, то и признаваться в них незачем. Главное, закончить их поскорее.

Тут, конечно, была проблема. Инга не находила в себе решимости сделать это быстро. Все-таки они с Ильей работают вместе, потом им придется видеться каждый день. Если уж расставаться, то хорошо бы сначала прощупать почву, да и после лучше не рубить с плеча, а плавно свести на нет. Совсем славно было бы, если бы Илья сам ее бросил, но рассчитывать на это накануне поездки в Париж не приходилось. Это поездка вообще связывала Инге руки. Илья явно преподнес ее Инге как подарок, и расставаться с ним сейчас было некрасиво. Что ж, значит, после. Это как раз даст ей фору почти в месяц – более чем достаточно, чтобы постепенно отдалиться и закончить отношения без лишних драм.

Но тогда она будет врать на месяц дольше и, что страшнее, на месяц дольше рисковать. Единственное, что по-настоящему беспокоило Ингу, – вдруг ее поймают с поличным. Вдруг Антон узнает? Мало ли какие у него принципы. А вдруг Илья? Инга успела выяснить, какой он злопамятный. Способов отомстить ей на работе у него было предостаточно.

Впрочем, чтобы не поддаваться испугу понапрасну, стоило помнить: вероятность узнать друг про друга у них стремилась к нулю. Илья предпочитал все общение с Ингой прятать под надежной защитой квартирных стен. Прийти к ней в гости без предупреждения кто-то из них вряд ли отважится. Вероятность столкнуться в городе с одним в компании другого тоже была мала – все-таки Москва. В конце концов, нужно потерпеть всего лишь две недели до отъезда и неделю в Париже, а потом все закончится.

Сизая туча, угнетавшая ее небосклон, стала постепенно рассеиваться. Главное было расставить приоритеты. С Ильей она покончит скоро и безболезненно. Инга представила, как выкинет стыдную коробку с игрушками из-под кровати, и ей тут же так нестерпимо этого захотелось, что она чуть было не бросилась к телефону написать ему прямо сейчас. Дурацкий Париж. Надо же было Илье выдумать эту поездку. Инга выплеснула остаток кофе в раковину и помыла кружку.

Илье она, конечно же, ничего не написала, зато написала Максиму. Ей требовалось окончательно уложить мысли в голове, а общение с ним походило на интерактивную форму личного дневника: Инга делилась переживаниями и получала немедленный ответ.

Она честно, без утайки рассказала обо всем: как получила от Антона сообщение, как согласилась встретиться, как не стала признаваться, что встречается с другим, и как переспала с ним. Никакого стыда Инга не испытывала – наоборот, чем больше она писала, тем глубже в себя ей хотелось залезть, вывалить перед Максимом даже самые неприглядные свои мысли. Решив скрывать правду от двух людей, Инга с особым рвением исповедовалась третьему, непричастному, словно сам факт покаяния уже отпускал ей грехи.

Максим, как обычно, был настроен шутливо, но рационально. Он считал, что люди могут совершать какие угодно поступки, если готовы к последствиям, поэтому Ингу не осуждал.

«Н-ну, и как это было?» – спросил он, когда Инга торжественно сообщила, что изменила Илье.

«Очень хорошо, – ответила она. – Для первого раза – просто великолепно. Я бы сказала: мой лучший первый раз».

«Дорогого стоит».

Инга пожевала губу, глядя на последнее сообщение, а потом набрала:

«А когда ты спишь с кем-нибудь, чей оргазм для тебя важнее – твой или другого человека? – И прежде чем Максим успел ответить, добавила: – Даже так: чьим оргазмом обычно оканчивается секс?»

«Заканчивается чьим придется, – ответил Максим, – но важнее мне, конечно, мой. А тебе?»

Инга пожевала губу ожесточеннее.

«Мне – другого человека, – наконец напечатала она. – Но, по-моему, это проблема всех женщин».

«При чем тут все женщины? – удивился Максим. – Мне кажется, это исключительно твоя особенность».

«Ну, потому что это то, что внушается патриархальным обществом. Удовольствие мужчины всегда должно быть на первом месте. Ты что, не читал все эти адские паблики, где женщины рассказывают, что им приходится терпеть ради мужиков? Типа им больно, а они стесняются сказать. Или им просто не нравится, а они стесняются».

«Знаешь, Инга, я сейчас одну вещь скажу, ты только не обижайся. По-моему, ты оправдываешь вымышленным коллективным опытом свои личные проблемы с одним конкретным хмырем. Я буду счастлив, когда ты бросишь своего Илью и начнешь встречаться с этим Антоном. Хотя он тоже, помню, поначалу был не подарок».

«Да дело не только в конкретном хмыре, – призналась Инга. Ее окончательно захватил исповедальный азарт. – Просто у меня всегда было так. Мне кажется, что если человеку со мной не лучше всех, то я плохая и неправильная».

«Моя зая(У тебя комплекс неполноценности, ты знаешь об этом? Только непонятно с чего – ты красивая и умная. Да любой должен умереть на месте от счастья, если ты всего лишь разрешишь ему дотронуться до своего плечика».

Инга тихонько засмеялась и даже зажмурилась от удовольствия.

«Помнишь, ты рассказывал мне, как однажды ходил на секс-вечеринку?»

«Еще бы».

«И я тогда говорила тебе, что не могу понять, как ты решился. И что я бы ни с кем не смогла там переспать, потому что это небезопасно и все такое? И вообще, что мне нужны ЧУВСТВА».

«Помню».

«Так вот, я потом много думала об этом, и, по-моему, это чушь».

Инга лгала, но сама не замечала этого. Тогда она ни о чем не думала, открытие настигло ее только что и поразило как гром среди ясного неба.

«По-моему, я избегаю спонтанного секса потому, что боюсь не оказаться самой крутой. И типа лучше не пробовать, чтобы не разочароваться в себе. И чужой оргазм мне важнее своего по этой же причине. То есть это не жертвенность, понимаешь? А высокомерие. Мне приятнее просто доказать, что я лучше всех, чем физически получить удовольствие».

«Я в полшаге от того, чтобы посоветовать тебе психиатра».

«Да нет, ты не понимаешь, – остервенело выбила Инга на клавиатуре. – Так всегда было, а сейчас не так. С Антоном я об этом не думаю! Я с ним вообще не думаю о том, как выгляжу со стороны, мне просто хорошо».

«Дай бог, моя дорогая, дай бог».

Несмотря на то, что поездка в Париж внезапно оказалась досадной отсрочкой на пути к счастливой личной жизни, было в этом что-то эстетское – страдать из-за такого. Инга рассудила, что нужно думать не о тягостных днях, которые ожидают ее там с Ильей, а о том, что это престижная командировка и удачная карьерная возможность. Ведь в Париже она познакомится с французским начальством, а в международной компании это всегда плюс. Инга решила, что ей нужно приложить все усилия, чтобы пресс-тур прошел хорошо, и постепенно подготовка в самом деле захватила ее.

Она тщательно отобрала издания, составила список журналистов, согласовала его с Ильей, написала каждому и договорилась выпить кофе. С большинством этих журналистов ее уже знакомили раньше, но тогда Инга была просто новенькой сотрудницей и не сомневалась, что те ее не запомнили. Все эти люди были редакторами технологических отделов или даже главными редакторами отраслевых СМИ, и Инга с удовлетворением думала, как мудро и дальновидно с ее стороны подружиться со всеми.

Чем больше она старалась, тем жарче в ней разгоралось рвение. Инга неожиданно для себя обнаружила, что задерживается теперь на работе не потому, что это считалось хорошим тоном, а потому что у нее в самом деле появились неотложные дела. Ее и раньше нельзя было упрекнуть в лени – как, впрочем, и похвалить за целеустремленность: Инга выполняла ровно то, что ей поручали, не больше и не меньше. Она с унынием думала, что напрягаться смысла нет. Карьерные возможности бывают у каких-то других людей, ей же, с ее вопиюще гуманитарной специальностью и небольшой должностью, стоит рассчитывать разве что на периодическую индексацию зарплаты. Даже когда Илья повысил ее до ведущего специалиста, Инга восприняла это как красивый, но бессмысленный жест: обязанности ее ничуть не поменялись, рабочее место тоже, прибавилось только одно слово в трудовой книжке и тридцать тысяч к зарплате (вещь, несомненно, приятная, но, в общем-то, не жизненно важная). Однако теперь, когда она сама придумала себе цель – идеальный пресс-тур, Инга демонстрировала неимоверную работоспособность.

Было и еще кое-что. Щедроты, которыми одаривал ее Илья, предусмотрительно не слишком вызывающие, зато регулярные, давили на Ингу. Она не считала себя должницей – поверила, что и в самом деле хорошо справляется с заданиями, хоть и не проявляет инициативу. Но ее огорчало, что, даже если она будет работать из рук вон плохо, для нее ничего не изменится. Илья поддерживал вокруг нее постоянный уровень комфорта. Видимо, так он представлял себе ухаживание, подобно тому как другие считают обязательными цветы или подарки, но этот комфорт казался Инге вязким, как болото. В душе она была амбициозна. Она хотела добиться признания, едва представится такая возможность. Поэтому теперь, когда возможность представилась, а с Ильей она собралась расстаться, в Инге моментально загорелась жажда деятельности: наконец-то она сможет проявить себя по-настоящему, без его навязчивого внимания, показать всем, на что способна. Инга даже стала думать, что прошедшие несколько месяцев Илья, окружив ее вниманием, нарочно сдерживал ее потенциал. Каждый раз, бродя по лабиринту своих мыслей и приходя к этой, Инга ощущала прилив неприязни к Илье и одновременно – благодарности к Антону, который одним своим появлением ее освободил.

Это освобождение виделось ей теперь во всем. Инга даже не подозревала, что раньше она была настолько зажата. Например, ее внешность. Инга знала, что ей повезло родиться красивой, но никогда не получала от этого особого удовольствия – наоборот, едва ли не тяготилась этим, мысленно ведя неутешительный подсчет, сколько раз ей предпочли кого-то другого. Теперь она жалела, что столько лет выискивала подтверждение своих несовершенств вместо того, чтобы наслаждаться очевидными достоинствами. Но самое удивительное было вот что: стоило ей осознать это, как на нее стали обращать больше внимания. Инга ловила на себе чужие взгляды в метро, в очередях, с ней флиртовали даже баристы в кофейнях на первом этаже. Она только диву давалась: неужели так было и раньше, а она просто не замечала? Или действительно началось только сейчас, когда она перестала придавать этому значение?

В пятницу с утра Инга влетела в здание бизнес-центра. Она опаздывала, потому что накануне Антон остался у нее ночевать и с утра они все никак не могли расстаться. Воспоминание о том, как долго они прощались в дверях, как Инга шутливо выталкивала его, а потом сама же притягивала к себе и целовала, заставило ее улыбнуться, пока она торопливо шарила в сумке в поисках пропуска. Пропуск не находился.

Инга повертела головой в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. Куда же делся этот проклятый пропуск? За опоздание могли и оштрафовать, и хотя Инга знала, что Илья обязательно ее прикроет, ей не хотелось быть ему обязанной.

– Пропуск забыли? – услышала Инга и не сразу нашарила глазами говорившего. Он, впрочем, оказался почти перед самым ее носом, по другую сторону турникетов, но Инга сперва проигнорировала его неподвижную фигуру.

Это был все тот же молодой охранник с бровями. В другой ситуации Инга вряд ли бы ему обрадовалась, но сейчас ей нужна была помощь.

– Да, что-то не могу найти. Впустите меня, пожалуйста?

– Как вас зовут?

– Инга. Инга Соловьева, – сказала Инга, думая, что охранник хочет проверить что-то в базе. Он, однако, не двинулся с места, продолжая весело ее разглядывать.

– А меня Артур, – сообщил он. – Наконец-то познакомились.

Инга перестала лихорадочно рыскать в сумке и уставилась на него. Он, улыбаясь, смотрел на нее в ответ и по-прежнему не шевелился.

– Так вы меня впустите? – повторила Инга, приказывая себе быть спокойной.

– Впущу, если согласитесь выпить со мной кофе.

Инга шмякнула сумку на пол.

– Я опаздываю, какой еще кофе?!

– Не сейчас. В обед. Или вечером. В общем, когда не будете опаздывать.

– Слушайте, это, по-вашему, нормально вообще? Вы чего ко мне пристали? Не видите, что я тороплюсь? Вы можете меня впустить или нет?

С каждым новым вопросом Ингин голос взлетал все выше и выше, и она сама слышала, как капризно он звучит, – и вместе с тем она была совершенно ошеломлена тем, что вообще ведет этот разговор.

Охранник улыбнулся еще шире, и его брови сложились домиком:

– Да вас иначе не поймать. Так что, выпьете со мной кофе?

– У вас начальник есть? – проскрежетала Инга. – Позовите его! Он вообще в курсе, что вы пристаете к сотрудникам бизнес-центра?

То ли угроза подействовала, то ли Артур сжалился над Ингой, но он снял с шеи висевший на шнурке пропуск и приложил его к турникету. Как только вход загорелся зеленым, Инга ураганом пронеслась мимо.

– Кофе я с вами пить не собираюсь, – прошипела Инга, на секунду помедлив возле Артура. – И вообще держитесь от меня подальше!

«Нет, ты представляешь? – возмущенно стучала она по клавишам, уже сидя перед компьютером. – Он НА РАБОТЕ и пристает к посетителям».

Максим не отвечал некоторое время, и Ингин гнев начал потихоньку ослабевать.

«Ну справедливости ради, и что, что он на работе? Он что, не человек теперь?»

«Ну он ОХРАННИК. Он должен за безопасностью следить, а не звать на свидание баб».

«Вы с Ильей тоже на работе должны заниматься другим, но вам же это не мешает».

«Ну ты что, правда не понимаешь? – снова разозлилась Инга. – Я опаздываю, бегу с высунутым языком, а он не дает мне пройти и еще знакомиться лезет. Совсем охренел. Что он вообще о себе возомнил?»

«А, то есть проблема не в том, что он пристает, а в том, что именно он?»

«Я такого не говорила».

«Но это следует из твоих слов. Выходит, что если к тебе пристает начальник департамента, то это приемлемо и корпоративной этикой можно пренебречь, а если какой-то охранник – то он сразу плохой работник».

Инга вспомнила разговор с Мирошиной в кофейне, и это тут же подстегнуло ее упрямство.

«Нет, – торопливо написала она. – Дело не в том, кем и как он работает. Просто мы с Ильей много видимся, у нас есть точки соприкосновения. И он, в конце концов, не вынуждал меня идти с ним на свидание».

«Ну да, он только вынуждает тебя хлестать его плеткой, что звучит похуже, чем приглашение выпить кофе. Ты сама не замечаешь тут двойных стандартов?»

Максим нечасто спорил с Ингой и, вероятнее всего, сейчас тоже не хотел – может быть, просто был раздражен чем-то посторонним. По крайней мере, Инга так решила. Она привыкла рассчитывать на его солидарность, и поэтому эта внезапная выходка ее расстроила. Она так и подумала – «выходка».

«Да нет тут двойных стандартов, – терпеливо пояснила она. – Просто формат общения совсем другой. Одно дело, когда люди много времени проводят вместе, работают бок о бок. Ты же сам говорил – где людям еще знакомиться, как не на работе? А с этим охранником совсем другое дело. Он со мной разговаривал трижды за полгода».

«То есть близкие отношения завести можно, только если вы хорошо знакомы? А как тогда люди знакомятся в баре там, на улице?»

Инга решила не отвечать. На самом деле, ответить было нечего: брезжило подозрение, что Максим правильно понял то, что она так упрямо отрицала. Ухаживания Ильи ей льстили, а вот охранник Артур в его некрасивой клетчатой рубашке, заправленной в джинсы, не стоил внимания. Думать об этом, однако, было неприятно, а притом что эта мысль опасно роднила ее с Мирошиной, и вовсе противно. Поэтому Инга подумала о другом: Максим ее не понимает, более того, нарочно спорит, чтобы задеть. Инге стало обидно, и она с головой погрузилась в это спасительное состояние: им было очень легко отгородиться от того, что Максим говорил на самом деле.

Тем вечером она лежала у Ильи дома в постели и смотрела в потолок. По потолку бежала еле заметная трещина, которая росла с каждым месяцем. Инга давно ее подметила, и она по непонятной причине вызывала в ней беспокойство. Инга, конечно, не думала, что дом внезапно рухнет, но было что-то зловещее в том, как трещина ветвится, а еще более зловещее – что она удлиняется. Инга всегда обращала на нее внимание, лежа в кровати после секса с Ильей. Трещина и неприятный секс накрепко связались в ее сознании.