Текст книги "Харассмент"

Этому не суждено было сбыться – на входе в отель она столкнулась с Ильей. Он не писал ей весь день, что утром ее еще радовало, а потом, как и все остальное, начало безотчетно беспокоить. Сколько бы она ни напоминала себе, что Илье свойственно пропадать, Инга не могла отделаться от ощущения, что его молчание наделено зловещим смыслом. Причин для этого не было, но Ингин разум, взвинченный похмельем и паранойей, любезно сконструировал одну – она стала думать, что вчера совершила какую-то особенную глупость или неловкость, о которой забыла. Инга успокаивала себя, что даже если и так, ничего страшного не случилось, что она все равно собиралась расставаться с Ильей, поэтому это только к лучшему, но не могла одолеть смятение.

Увидев Илью, она в первую секунду испугалась. Илья шел ей навстречу с каменным лицом, и у Инги упало сердце. Однако, поравнявшись с ней, он вдруг расцвел улыбкой и сказал:

– Весь день от меня пряталась, никак не мог тебя поймать.

Сердце взмыло на свое законное место, и Инга тоже не смогла сдержать улыбку.

– Я не пряталась, просто бегала с этими. – Она мотнула головой в спину удалявшимся журналистам.

– Как все прошло в первый день?

– Да вроде бы хорошо… Никто ведь не возмущался из руководства, ты не слышал?

– Не слышал, а почему кто-то должен был возмущаться?

– Да Батонов из «Коммерсанта» опоздал к Кантемирову почти на двадцать минут, и я подумала, вдруг он недоволен…

Говоря это, Инга почти с мольбой смотрела на Илью, мечтая, чтобы он ее успокоил.

– Я ничего такого не слышал, – повторил Илья. – У меня сейчас как раз с ним встреча, после нее могу тебе рассказать, если он как-то упомянет.

Инга поднялась к себе в номер, но гулять не пошла – осталась ждать, когда Илья ей напишет. Он не писал долго, за окном уже начало темнеть. Стало понятно, что сегодня Инга уже не погуляет. Ей хотелось спать, и из-за молчания Ильи она опять начала впадать в уныние. Может быть, Илья о ней забыл? А может быть, Кантемиров сказал про нее что-то ужасное?

Сообщение от Ильи пришло в девять вечера: «Спускайся в лобби, я тут в баре». Инга вихрем пронеслась по комнате, спешно переодеваясь. Ее наряды делились на три типа: то, в чем она ходила в номере (спортивные штаны и футболка), то, в чем можно было ходить в коридоре гостиницы (парадные спортивные штаны и рубашка, завязанная узлом на поясе), и то, в чем можно было ходить по улице. Удостоверившись, что она добилась нужного эффекта – выглядит настолько расслабленно, чтобы никто не заподозрил ее в излишнем старании, и при этом настолько прилично, чтобы уместно смотреться в ресторане, она спустилась в бар.

Илья сидел в компании Котова и Вячеслава, на столе перед ними стояли полупустые бокалы пива. Нахмурившись, Инга приблизилась. Она была уверена, что Илья напишет ей сразу же, как только освободится, но судя по их ополовиненному пиву, по расстегнутой верхней пуговице на его рубашке и по слишком громкому смеху Вячеслава, они провели тут уже некоторое время.

– Привет, – сказала Инга, подходя.

– О, привет! – обрадовался Илья, словно они давно не виделись. Он поманил к себе официантку. – Ты что будешь?

С утра мысль об алкоголе казалась Инге преступлением, но сейчас она все же заказала маленький бокал сидра.

Следующий час она провела, слушая байки Вячеслава о других пресс-турах, в которые они ездили с Ильей несколько лет назад, когда он еще работал в другой компании, и сплетни о том, кто в какое издание перешел, кому сколько платят и кто с кем поссорился. В отличие от вчерашнего вина, которое не шло (и как сегодня оказалось, неслучайно), сидр бальзамом ложился на Ингино раздраженное нутро. Она заказала себе второй бокал и все ждала момента, когда сможет остаться с Ильей наедине и выяснить, что же сказал Кантемиров. Несмотря на то, что алкоголь вроде бы приглушал ее переживания, на Илью она сердилась все явственнее – ее возмущало, что он не спешит избавить ее от беспокойства.

В одиннадцать Ингу начало клонить в сон. К этому моменту Вячеслав наконец-то снял свою фуражку и стал чуть меньше походить на дальнобойщика. Глаза у него блестели. Котов раскраснелся и то и дело поправлял очки, съезжающие по носу. Пока Илья с Вячеславом хохотали, обсуждая очередную историю из предыдущих командировок, он молчал, не отрываясь от своего телефона.

Илья заказал еще пива и спросил, будет ли Инга сидр. Она с плохо скрываемым раздражением отказалась. Она не понимала, что злит ее больше: если Илья намеренно тянет время или если он даже не догадывается, что она ждет. Вечер пропал зря, и она винила в этом Илью.

Котов наконец-то засобирался в номер. Инга проводила его завистливым взглядом, а потом со вспышкой глухого недовольства подумала: а она почему сидит? Илья чувствовал себя прекрасно. Он разливался соловьем и не обращал на нее никакого внимания. Инга отставила пустой бокал и мстительно сказала:

– У меня завтра первое интервью в девять утра, я, пожалуй, тоже пойду.

Ей показалось, что если она ясно даст понять Илье, что обиделась, то он испугается и побежит за ней.

Зайдя в номер, она доковыляла до кровати и рухнула на нее лицом вниз. Постельное белье поменяли, и оно приятно пахло чистотой. Спать хотелось ужасно, но надо было умыться. Зато если она ляжет сейчас, то и в самом деле выспится. Инга старалась видеть положительные стороны.

Она поплелась в ванную, смыла косметику, надела на себя длинную футболку, в которой спала, и со вздохом забралась под одеяло. Глаза слипались, но Инга все равно сначала открыла соцсети. Бездумное перелистывание постов ее успокаивало. Если в мире еще остаются люди, которые делятся своими заботами, то с миром все в порядке и она сама, Инга, тоже будет в порядке.

Она на секунду отключилась и даже выронила телефон, после чего наконец отложила его. Одеяло было мягким, как облако, и Инга уютно устроилась под ним, приготовившись уснуть. В дверь тут же постучали.

Инга подумала, что ни за что не встанет. Ясно было, что это Илья, а сил у нее не осталось. В дверь постучали снова, на этот раз настойчивее. Инга завернулась в одеяло потуже, но при этом какая-то часть в ней уже отозвалась на стук. Она представила, как приятно было бы открыть дверь и обдать Илью холодом. Сказать, что она весь вечер его ждала, что не пошла гулять, что ни секунды не желала слушать их с Вячеславом ностальгический треп, – и насладиться в ответ его оправданиями.

Когда в дверь постучали в третий раз, Инга откинула одеяло, прошагала по номеру, нарочно сильно топая, и рванула ручку на себя.

Илья не удосужился ничего сказать – просто зашел и сразу же заключил ее в объятия. От него пахло пивом и чем-то острым. Жарко дыша ей в шею, он провел руками Инге по спине и тут же залез под футболку. Руки у него, наоборот, были ледяными.

Инга оттолкнула его.

– Эй, ты чего? – изумился Илья.

– Чего я? Чего я?! – Инга рассвирепела в мгновение ока. – Я целый вечер тебя ждала! У меня вообще-то были планы, но ты сказал, что напишешь, и я осталась в гостинице.

– Но я же написал.

– Через несколько часов! И притащил меня на свой идиотский вечер встречи выпускников. «А помнишь, как мы ездили в Питер», «А помнишь, как Леха нажрался в прошлом году». – Инга передразнила их разговор с нескрываемым отвращением.

– Ну встала бы и ушла! – вспылил в ответ Илья. – Я что, тебя там заставлял сидеть?

– Ты обещал сказать мне про Кантемирова! – Ингин голос взметнулся до визга, и чтобы сгладить впечатление от своей истеричности, она повторила уже тише: – Ты обещал сказать мне про Кантемирова.

– Господи, ты что, весь вечер этого ждала? Да ничего он про тебя не сказал, вообще не говорил про интервью.

– И ты не мог мне сразу написать? – Инга снова пошла в атаку. Впрочем, последние слова Ильи словно отбросили ее назад, и она продолжила со злостью скорее по инерции.

– Да мне в голову не могло прийти, что ты весь вечер этого ждешь! Это всего лишь какое-то интервью, он и думать наверняка забыл.

– Вообще-то это моя работа!

Инстинкт самосохранения говорил Инге, что надо поддерживать в себе постоянный уровень злости, потому что, как только он снижался, на смену ему приходило неприятное ощущение собственной глупости.

– Да все прошло хорошо, чего ты переживаешь. – Илья снова привлек ее к себе.

Инга уперлась ему в грудь.

– Я спать хочу.

– Время детское.

– Я не выспалась.

– Ты просто дуешься, что я сразу тебе не написал. – Илья опять запустил руки ей под футболку. Инга переступила с ноги на ногу. – Но ты зря волнуешься, все было отлично, я не сомневаюсь.

– Илья, я не хочу! – повторила Инга и отвернула лицо, когда он попытался ее поцеловать. Ей вдруг стало невыносимо стоять от него так близко, словно пространство вокруг резко съежилось и вот-вот проглотит ее. Отбросив его руки, Инга шагнула в сторону.

– Ой, да ладно тебе, – с досадой произнес Илья, не пытаясь, впрочем, ее поймать.

Инга замерла в темноте в метре от него. Она видела, как в глубине комнаты мерцает зеркало, отражая сиреневую, как разведенная акварель, ночь за окном.

– Когда ты пришел, я уже засыпала.

– Хорошо, я сейчас уйду. Но я не хочу, чтобы ты на меня обижалась. – Илья снова приблизился к ней, и Инга в этот раз не стала отступать. Он взял ее за руку. – Что происходит, почему ты все время чем-то недовольна?

– Я не «все время чем-то недовольна». Сегодня я была недовольна вполне конкретной вещью – тем, что я ждала, а ты мне не писал.

Илья как будто ее не слышал.

– Ты как будто из-за чего-то на меня обижаешься, но не говоришь.

– Ничего подобного, – как можно ровнее сказала Инга.

Илья встревожил ее своей проницательностью. Ей не хотелось выяснять отношения сейчас.

Он за руки снова притянул ее к себе.

– Ты точно ни из-за чего не злишься?

– Нет.

– И правда хочешь спать?

Инга еле слышно вздохнула. Если она скажет, что хочет, Илья окончательно уверится, что она затаила на него обиду.

Он, видимо, расценил ее ответное молчание как «нет», которое она упрямится произнести, и в третий раз полез под футболку. Инга до остроты ясно осознавала его руки на своей коже. Словно ее тело было просто оболочкой, скафандром, а она сама – крохотным комочком сознания, спрятанным глубоко внутри. Этот комочек равнодушно фиксировал, где именно инородные объекты задевают его панцирь. Никакого возбуждения она не ощущала, и ей было странно, что, пока она безвольно стоит, Илья явно входит во вкус: дышит глубже, целует жарче и рыскает руками у нее под одеждой. Он начал подталкивать ее к кровати, и Инга пошла, как будто зачарованная своей ролью стороннего наблюдателя. Она с любопытством следила, как внешние сигналы поступают к ней параллельно: с одной стороны она ощущала прикосновения, с другой – как будто видела происходящее со стороны. Этот взгляд с двух разных точек был похож на то, как иногда видишь события во сне, и у Инги даже промелькнула мысль: может, она в самом деле уснула и все это ей привиделось?

Когда они оказались на кровати, Инга подумала, что, если Илья сейчас, как обычно, начнет ее просить делать с ним что-то, она не станет. Она уже представила, как он попросит и она откажет, и в ней на секунду всколыхнулся гнев, словно это уже случилось. Инга слабо приподняла руку, чтобы опять оттолкнуть Илью, но он ничего не говорил, и Инга вернула руку на одеяло. Одеяло по-прежнему было облачно-мягким и прохладным, и это успокаивало. Мыслями Инга блуждала далеко. Она думала о сегодняшнем дне, о выставке, вспомнила потолок выставочного зала, подпираемый пучками металлических балок, и как автомат по ошибке выдал ей кофе с горой сахара. Она не пыталась отгородиться этими воспоминаниями от Ильи, они в самом деле занимали ее больше, чем то, что происходило с ней в действительности. Илья стащил с нее трусы, а футболку снимать не стал. Инга издалека осознавала, что даже как-то помогает ему, придвигается поближе, сгибает ноги в коленях. Ей хотелось, чтобы им обоим было удобно и Илья не мешал ей оставаться в том же полусонном-полуотстраненном состоянии.

Ее глаза привыкли к темноте, и она хорошо его видела. Это ее отвлекало, поэтому Инга прикрыла веки. Никого другого на его месте она не представляла. Она вообще не понимала, как у других это получается. Инга всегда ясно отдавала себе отчет, с кем находится в постели, но очень редко, как сегодня, могла просто отключиться от происходящего и вообще не думать, что это – секс, а рядом с ней – человек. Существовала только она и безбрежное море внутри, и она мягко покачивалась на его волнах.

Инга полностью вернулась в себя, только когда Илья собрался уходить. Реальность мгновенно обожгла ее стыдом: не мог же Илья не заметить ее пассивности, наверняка он думает, что с ней что-то не так. Удивительно, как у нее не получалось до конца истребить в себе это желание соответствовать ожиданиям. Однако Илья, застегнув джинсы, как ни в чем не бывало наклонился к Инге и нежно поцеловал в щеку.

– Увидимся завтра, – то ли спросил, то ли пообещал он.

Инга кивнула. Она слышала, как электронный замок издал короткое жужжание, когда дверь за Ильей захлопнулась. Инга отползла по кровати к изголовью, укрылась одеялом-облаком и провалилась в сон.

Следующим вечером – предпоследним в Париже – Илья снова позвал Ингу ужинать. Она решила во что бы то ни стало довести командировку до конца, не выясняя отношений, – никакого проку делать это сейчас все равно не было, поэтому, мысленно проклиная Илью, согласилась. После ужина она настояла, чтобы они хотя бы немного прошлись по улице. Илья был не большим любителем прогулок, но все же согласился. Они шли рядом, но не за руки, и Инга то и дело восхищалась мелочами вокруг: смотри, какая дверная ручка! смотри, сколько цветов на балконе! Ее очаровывало все: здешние деревья казались ей особенно хрупкими, трава – нежной, дома – ажурными, даже воздух был отчетливо иноземным. Илья кивал и мычал согласно, но пока Инга озиралась по сторонам, большей частью смотрел в телефон. Они гуляли не больше получаса, и Инга сама предложила поехать в отель. Она поняла, что Илья мешает ей наслаждаться атмосферой. Если бы она гуляла одна и ей не с кем было бы делиться впечатлениями, и то было бы лучше – так бы она все сокровища сберегала для себя. Если бы она гуляла с Антоном, он бы тоже жадно смотрел вокруг и эти сокровища только приумножались. А с Ильей выходило, что она только тратит и ничего не получает взамен.

В последний вечер состоялся ужин, которого Инга так добивалась, – с журналистами и зарубежным начальством. К этому моменту она почти перестала о нем волноваться: выставка прошла хорошо, ничего страшнее того двадцатиминутного опоздания к Кантемирову так и не случилось, неожиданных трудностей не предвиделось.

Все действительно прошло гладко, и Инга чувствовала двойное облегчение: оттого что все в порядке и оттого что это закончилось. «Это» означало не только пресс-тур, но и Илью. Они возвращались в Москву в пятницу, Инга решила, что выждет до понедельника и все ему скажет.

За ужином центром внимания был главный начальник их французского подразделения – пожилой мужчина в очках с коротким ежиком седых волос. Он улыбался ослепительно белыми зубами. Инга весь вечер пыталась определить его возраст. Сначала она размышляла о том, что будет, если взять среднестатистического российского пенсионера и надеть на него белую рубашку и дорогие очки. Станет ли он похож на этого француза? Ей всегда казалось, что иностранца в Москве легко узнать по холености и выражению лица, благодушно-спокойному. Это выражение не вышло бы так легко подделать, как очки. Однако притом что смотреть на француза было приятно, Инга думала, что все пожилые иностранцы кажутся ей одинаковыми, словно их специально калибровали в определенном возрасте, отсеивая неподходящих. Все они были седыми, доброжелательными и в очках. Разброс допускался только в весе – были вот такие подтянутые старики, как этот француз, а были толстые, но все равно ухоженные.

Интересно, есть ли у француза любовница. Жены, решила Инга, у него точно нет, потому что нет кольца на пальце. Она представляла себе молодую женщину с темными кудрями и острым носом. Инга задумалась, могла ли бы она сама быть его любовницей. В России ей бы это показалось немыслимым, потому что там надо всем тяготел культ времени. Нельзя было тратить его понапрасну, встречаясь с людьми, с которыми не собираешься заводить детей. А здесь можно было позволить себе жить сегодняшним днем и не думать о будущем. Инга опять вспомнила свою подружку-француженку из языковой школы, которая смеялась над ней за то, что Инга ищет любовь всей жизни. Наверное, разница была именно в этом – у француженки был врожденный дар легкости в отношениях с временем, а у Инги нет.

Вячеслав почти не говорил по-английски, поэтому ей приходилось переводить. Каждый раз, когда она адресовала его вопрос пожилому французу, тот улыбался ей, обнажая свои белоснежные зубы. Он всем улыбался одинаково, но Инга про себя диву давалась, почему его улыбка, обращенная к ней, кажется ей такой особенной.

К концу ужина, после нескольких бокалов вина все заметно расслабились и стали пересаживаться поближе к своим собеседникам. Половина постоянно ходила курить. Илья сел на освободившееся возле француза место прямо напротив Инги. Они с французом о чем-то негромко поговорили, но Ингу отвлек Котов, требовавший, чтобы она после ужина организовала ему эксклюзивное интервью с какой-то начальницей из французского офиса. Инга насилу от него отделалась. Когда он отошел, Илья хитро поглядел на нее и сказал, обращаясь к французу:

– А это Инга Соловьева, о которой я вам рассказывал.

– Мы уже в некотором роде познакомились, – улыбнулся Инге француз, вновь как будто с особым значением. – Она оказала нам с коллегами из медиа любезность переводить наш разговор.

Оба говорили на английском, но если речь Ильи казалась Инге блеклой, то француза – возвышенно-аристократической. Впрочем, возможно, она просто подпала под его обаяние.

Инга изобразила веселое недоумение по поводу слов Ильи – мол, что ты про меня рассказывал? – и сообщила французу:

– Я не готовилась к тому, что мне придется переводить, поэтому простите, если иногда шло с трудом.

– Нет-нет, вы отлично говорите по-английски. Вы учили его в школе?

– И в школе, и в университете. Родители придавали иностранным языкам большое значение.

Француз спросил, где Инга училась, она ответила. Он спросил, как давно она работает в их компании и где работала раньше. Инга ответила тоже. Поначалу она говорила коротко, думая, что он задает ей вопросы из вежливости, но по мере того как он продолжал расспрашивать, ее ответы удлинялись. Она вспомнила, как мать учила ее вести себя на собеседованиях: давать как можно больше подробностей, даже если они кажутся лишними, просто чтобы показать, как легко держишься и как хорошо формулируешь мысли. Это не было собеседованием, но Инга все равно чувствовала, будто ее оценивают. Временами она поглядывала на Илью, словно ожидая от него разъяснений, но тот только улыбался – как казалось Инге теперь, загадочно.

Кто-то вклинился в их разговор, и француз, извинившись, отвлекся на другого собеседника. Инга опять посмотрела на Илью, но тот что-то быстро печатал в телефоне, не поднимая глаз.

Когда ужин закончился и все стали прощаться, француз пожал Инге руку. Он смотрел ей в лицо со странным двойным выражением: глаза были пытливые, а рот улыбался безупречно приветливой улыбкой.

– Было приятно с вами познакомиться, – сказал француз. – Надеюсь, мы с вами скоро еще поработаем.

– Да, мне тоже, спасибо, – немного растерянно ответила Инга, глядя на свою ладонь в его руке. Она не могла понять: его слова – это традиционная европейская вежливость или она в самом деле ему так понравилась?

Поднявшись к себе в номер, она достала из мини-бара маленькую бутылочку вина и налила его себе в обычный стакан. Сев на балконе, она скинула туфли и, вытянув ноги, положила их на бетонное ограждение. Так ей не было видно ничего, кроме неба и высокого здания где-то слева. Инге, впрочем, было все равно. Она сделала глоток и положила голову на спинку плетеного кресла.

В дверь постучали, и Инга, поморщившись, пошла открывать. Обуваться она не стала. На пороге, конечно же, стоял Илья. Инга мимоходом подумала, что даже не знает, в каком он живет номере: она сама ни разу к нему не заходила.

Инга посторонилась, и Илья вошел. В руках у него была бутылка шампанского и два узких бокала, которые он держал ножками вверх. На сгибе локтя у него висел бумажный пакет.

– Я решил, что нам надо отметить эту командировку, – напыщенно сообщил Илья.

– Я уже начала, – отозвалась Инга и, продемонстрировав свой стакан, отпила из него.

– И правильно. Ты на балконе сидишь? Иди туда, я сейчас все принесу.

Инга вновь уселась в кресло и задрала ноги. Она слышала, как Илья шумит водой в ванной.

Он зашел на балкон, неся пластиковую упаковку с клубникой, и поставил ее на стеклянный стол возле Инги. На улице совсем стемнело, свет конусообразно падал из открытой двери ванной, отражаясь в глянцевых клубничных боках и каплях воды. Илья с хлопком открыл шампанское и разлил его по бокалам.

– Ну, за удачное завершение этой поездки, – сказал он, стоя.

Инга поняла, что ей тоже нужно встать, и, нехотя поднявшись, чокнулась с Ильей.

Шампанское было вкусным, а клубника – крупной и сладкой. Съев одну ягоду, Инга швырнула зеленый хвостик за ограждение балкона. Ей пришло в голову, как это несправедливо: такой хрестоматийный романтический момент – Париж, клубника и шампанское – она вынуждена проживать в компании нелюбимого человека. Даже хорошо, что они сидят на угловатом бетонном балконе, с которого не открывается никакого вида, иначе несправедливость была бы полной.

– Я должен сказать тебе кое-что важное, – заявил Илья и опустился в соседнее кресло. Инга покосилась на него, но промолчала. Ничего хуже признания в любви она уже не услышит. – Я переезжаю сюда. Мне предложили работу в парижском офисе.

Инга вытаращила глаза и села в кресле прямо. Она была ошарашена, но одновременно радость в ней взмыла ракетой.

– Когда?

– Мне надо закончить кое-какие дела в Москве. Думаю, через месяц.

– Это… великолепные новости! Я тебя поздравляю! – со всей возможной искренностью выпалила Инга. Она мельком подумала, что ей надо бы вести себя чуть сдержаннее, чтобы Илья не догадался, что она так радуется их предстоящему расставанию, но глупая улыбка не желала сходить с ее лица.

– Да… – самодовольно протянул Илья, глядя на свой бокал. В свете, тянувшемся из ванной, было видно, как в бокале кружатся золотые пузырьки. – Но это еще не все.

Инга даже немного подалась вперед, внимательно слушая.

– Они сказали, что я могу взять из своей команды того, кого посчитаю нужным. Из Москвы. И я решил, что возьму тебя.

– Что?.. – пробормотала Инга.

Илья рассмеялся.

– Тебя, Инга! Ну что, хочешь переехать в Париж?

На секунду Инга подумала: да. Конечно, я хочу переехать в Париж. Кто бы не хотел? Это все стало бы ее. Все эти мостовые, деревья, решетки, витражи в церквях, надгробные памятники, лимонное солнце по утрам, все эти круассаны в кофейнях и круглые столики – а главное, эта легкость, эта беспечность, которая здесь во всем Инге чудилась. Новая жизнь в другой стране, причем ее не нужно добиваться, что-то подстраивать, искать основания, копить деньги. Вот она, на блюдечке, достаточно только руку протянуть. Инга некоторое время созерцала внутренним взором эту возможность и чувствовала упоение, смешанное с жалостью, потому что знала, что руку никогда не протянет.

– Я понимаю, я тебя огорошил, – говорил тем временем Илья, продолжая улыбаться. Он явно наслаждался Ингиным молчанием, решив, что она лишилась дара речи. – Приедем в Москву, и тебе тоже надо будет разобраться с делами. Я имею в виду, твоими личными. Переезд все-таки дело такое. А с переводом я сам все решу. Собственно, все уже решено.

– Решено? – эхом отозвалась Инга.

Она по-прежнему сидела в кресле неестественно прямо и не шевелилась, продолжая разглядывать картины парижской жизни, которые проносились перед ней и которым никогда не суждено было сбыться.

– Ну да. Я уже обо всем договорился, они ждут нас обоих.

– Так поэтому Кристоф меня сегодня расспрашивал?

– Да. Я подумал, это удачный момент, чтобы вы познакомились. С ним придется довольно много работать. Мне в основном, но тебя ему тоже было полезно показать.

Инга наконец расслабилась и забралась в кресло с ногами. Она съела еще одну клубнику и вновь выкинула хвостик за балкон.

– То есть ты уже обо всем за меня договорился, хотя я даже ничего не знала об этих планах? – уточнила она.

Илья посмотрел на нее и поставил бокал на стол.

– Я предположил, что ты не будешь против, – насупился он. – Это редкая возможность, такую никто не упустит. Ты же не собираешься отказаться?

Инга ответила не сразу, делая вид, что увлечена выбором ягоды покрупнее. Илья тоже молчал и глядел на нее не отрываясь.

– Ну это все-таки моя жизнь, – наконец заметила Инга. – Я бы хотела сама принимать такие решения. Ты же даже не знаешь толком, что у меня в Москве. Мало ли какие у меня там обязательства и перед кем. Может, я не могу просто так…

– Ты мать имеешь в виду? – оборвал ее Илья. – Я уверен, она не будет против. Зарплата тут, конечно, выше, и перспектив у тебя будет больше в разы.

Инга неопределенно пожала плечами.

– Слушай, я не понимаю, чем ты опять недовольна? – Судя по голосу, Илья рассердился. Инге не было видно его в темноте. – Я уже и так к тебе, и эдак. Ты что, не хочешь ехать? Хочешь остаться там, в дыре? Так и скажи тогда, пока не поздно, чтобы я тут всех не уговаривал тебя взять.

Когда он сказал «там, в дыре», Ингу захлестнула волна негодования, а когда «чтобы я не уговаривал тебя взять» – еще одна, даже больше. Ей было обидно, что ее работу, да и всю ее жизнь, которую она обустраивала в Москве, он называет теперь дырой, хотя еще неделю назад сам был в нее погружен – сплетничал о коллегах, добивался расположения начальства, хвалил московские рестораны и советовался с ней, какой шкаф заказать себе в прихожую. Еще обиднее было, что он подчеркивал, как выпрашивает ее перевод, словно сама Инга была ни на что не годна и только его, Ильи, протекция могла обеспечить ей карьерный рост. Инге дерзко захотелось сказать ему прямо сейчас, на этом балконе: «Никуда с тобой не поеду! Я вообще от тебя ухожу!» – но в последний момент она поперхнулась этими словами. Это было слишком быстро. Она еще не была готова к последствиям. Ей требовалось хорошенько обдумать этот разговор и отточить формулировки.

– Мне просто не нравится, что ты решаешь за меня такие вещи, – наконец заявила она. – Ты должен был сначала со мной обсудить.

– Ну прости, – все еще сердито бросил Илья. – Я вообще-то ожидал, что ты будешь прыгать до потолка, а не претензии мне предъявлять.

Инга потушила очередную вспышку гнева в себе, залив ее шампанским. Бокал слегка стукнулся ей об зубы, и она подумала, что могла бы сейчас от него откусить.

– Я просто думаю о том, скольких изменений это потребует.

– Ну это же будут хорошие изменения. Ты вон все хотела погулять по Парижу. Скоро так нагуляешься, что видеть его уже не сможешь.

Инга криво улыбнулась. В ней проснулось желание отомстить Илье, помучив, и она злорадно спросила:

– А ты не боишься, что о нас здесь узнают? Перевез свою любовницу с собой в Париж, выбил ей место.

– А тебе нравится меня этим тыкать, да? – неожиданно сказал Илья.

Инга бросила на него взгляд, но опять не увидела ничего в темноте. Про себя она отметила, что он впервые не стал успокаивать ее, говоря, какой она незаменимый специалист. Это, как ни странно, даже ее задело и тут же обозлило еще больше, потому что получалось, будто Илья и в самом деле считает ее продвижение исключительно своей заслугой.

– Да нет, – холодно сказала Инга. – Просто любопытно, как мы это будем устраивать на новом месте.

– Посмотрим, – сказал Илья и поднялся. – Надоело здесь сидеть, пойдем внутрь.

Инга приняла его протянутую руку и нехотя пошла за ним в номер.

В Париже им повезло с погодой, хотя Инга большую часть дня провела на выставке и почти этого не заметила. Москва встречала торжественно и грозно. Ветер налетал порывами и щетинил густую темно-зеленую листву, по небу ползли тяжелые сизые тучи. Вот-вот должен был начаться ливень. На улицах было пустынно.

Дождь пошел стеной, как только Инга переступила порог своей квартиры. За окном моментально потемнело, и ей пришлось включить свет, несмотря на ранний вечер. Инге нравилась такая погода. Дом сразу становился особенно уютным местом.

Антон хотел встретить ее в аэропорту, но она с ужасом отказалась. Она вообще решила, что не будет видеться с ним до понедельника, как бы сильно ей этого ни хотелось. Над ней нависал будущий разговор с Ильей. Почему-то Инге казалось, что увидеться с Антоном в его тени теперь, когда ждать оставалось уже недолго, стало бы настоящим обманом. Раньше она могла заглушать внутренний голос, который твердил ей, что она поступает некрасиво, но в эти последние дни ей не хотелось приумножать ложь.

В субботу она поехала к матери на дачу. Гроза, к утру миновавшая Москву, поползла за Ингой. Выйдя из электрички, она еле успела добежать до машины, когда опять грянул ливень. Потоки воды лились по лобовому стеклу, и лес, видимый в стороне от дороги, казался темным и враждебным.

На даче, впрочем, в такую погоду уют ощущался даже больше, чем в московской квартире. Под окном росла сирень, и ее запах долетал на кухню сквозь открытое окно, смешиваясь с запахом корицы и кофе, который варила мать. Дождь молотил по металлическому козырьку над крыльцом, и звук выходил сухим, как будто по металлу рассыпали щебень. Инга поднялась на второй этаж, в комнату, где хранились отцовские вещи, и оттуда стала смотреть на улицу. Ей было видно, как дрожат листья, по которым били капли. За забором на велосипеде проехал человек в желтом дождевике. На втором этаже густо пахло сыростью и пылью. Когда выглянуло солнце и все кругом просияло, Инга даже испытала сожаление. Это было как приказ к действию: выходи из укрытия и наслаждайся. Инге же хотелось оставаться в приятном сонном оцепенении.

Они с матерью сходили на реку, которая блестела так ярко, словно дождь помыл и ее. Гектор одурело носился по берегу, разбрызгивая влажный песок. На пляж вышли их соседи с двумя маленькими детьми. Девочка подбежала к воде, постояла над ней, склонившись, а потом отошла и плюхнулась на землю. Инга подумала, что не скучает по времени, когда была ребенком. В детстве постоянно слышала от взрослых, как она пожалеет, когда вырастет. Детство – такая счастливая пора, вздыхали они. Слушая это, Инга переживала, что живет слишком быстро и детство закончится, а она так и не успеет прочувствовать его вкус. В школе ее точно так же пугали университетом. Их химичка любила рассказывать, как встретила на улице своего выпускника и он едва ли не плакал от огорчения, что школа закончилась. В университете, разумеется, уверяли, что самое беззаботное время – студенческое и, выйдя на работу, все они не раз будут о нем тосковать. Правда же была в том, что Инга никогда не жалела о прошлом. Оно неизменно казалось ей хуже настоящего. В детстве она помнила себя несамостоятельной, в школе – бесправной, а университет был сплошным лицемерием – там с тебя уже спрашивали как со взрослого, но при этом постоянно напоминали, что до полноценного человека ты еще не дорос.