Читать книгу "Екатерина II, Германия и немцы"

Глава VIII. Политический курс Екатерины II в отношении Германии в период от семилетней войны до французской революции

1. Внешнеполитическая переориентация России в 1762 году: гегемония в Восточной Европе – равновесие сил в Германии

С ранней юности Екатерина привыкла видеть в Священной Римской империи германской нации, с одной стороны, конгломерат бесчисленных княжеств разного значения, конкурирующих правовых притязаний и сложнейших родственных связей, а с другой – арену конфликта между Австрией и Пруссией. Уже в зрелом возрасте она вспоминала, как во время Первой Силезской войны[969]969
  Первая Силезская война – война 1740–1742 годов между Пруссией и Австрией. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] в Штеттин привозили пленных австрийских офицеров и как ее не успевшему оправиться от удара отцу пришлось выступить со своим полком в поход, хотя и не на линию фронта[970]970
  [Екатерина II.] Автобиографические записки. С. 22–23. См. рус. пер.: [Она же.] Записки императрицы. С. 20.


[Закрыть].

Важнейший опыт, необходимый для формирования принципов ее собственной политической линии в отношении Германии, дала Екатерине Семилетняя война. Всю жизнь она считала, что Россия, присоединившись к странной коалиции Бурбонов и Габсбургов, служила чужим интересам. Она даже упрекала ведущих русских сановников, принадлежавших к придворным партиям Воронцовых и Шуваловых, в получении взяток из Франции, заступаясь за канцлера Бестужева, чья коррумпированность была притчей во языцех[971]971
  [Екатерина II.] Автобиографические записки. С. 371, 405. О мнимом безденежье Бестужева и вполне реальном взяточничестве см.: Карнович Е.П. Замечательные богатства частных лиц в России. Экономическо-историческое исследование. СПб., 1874 (репринт: The Hague, 1965). С. 232–241; Mediger W. Moskaus Weg nach Europa. Der Aufstieg Rußlands zum europäischen Machtstaat im Zeitalter Friedrichs des Großen. Braunschweig, 1952. S. 582–597.


[Закрыть]. В глазах Екатерины он был убежденным патриотом, управлять которым было не так уж легко. В автобиографических записках она, разумеется, не упомянула о том, что одно время и сама принимала значительные суммы от британского посланника[972]972
  См. об этом выше, с. 80.


[Закрыть]. Однако не только великий князь Петр Федорович поплатился за свою нескрываемую любовь к Фридриху II, подвергнувшись изоляции при дворе императрицы Елизаветы Петровны во время Семилетней войны. Одно время великую княгиню тоже подозревали в симпатиях к Пруссии и Англии и даже в предательских связях с ними. Тем не менее выход России из антипрусской коалиции, осуществленный императором Петром III, не потребовавшим никаких выгод для своей империи после пяти лет довольно удачных военных действий, Екатерина расценила как нарушение интересов России. Кроме того, в глазах Екатерины он потерял свою политическую состоятельность, поскольку делами своего голштинского наследства он был озабочен больше, чем благом своей империи. Тот факт, что сразу же после заключения мира с Пруссией Петр стал искать ее поддержки для войны с Данией за свое наследство в Шлезвиге, не просто послужил Екатерине поводом для его свержения, но был воспринят ею как свойственное дилетанту смешивание великодержавных интересов Российской империи с семейными интересами голштинского герцога и наглость по отношению к уставшим от войны подданным[973]973
  Для характеристики позиции Екатерины и петербургского правительства здесь не обязательно останавливаться на вопросе о том, была ли приверженность Петра Федоровича его наследным правам мотивирована прежде всего рационально с политической точки зрения. См. об этом: Hübner E. Staatspolitik und Familieninteresse. Die gottorfische Frage in der russischen Außenpolitik 1741–1773. Neumünster, 1984.


[Закрыть].

В записях Екатерины, в которых она подводит некоторые итоги своей деятельности как правительницы, не нашлось места, в отличие от завещаний Фридриха II, каким бы то ни было соображениям по внешнеполитическим вопросам. В своих записках, впечатляющих свойственной отчетам сухостью стиля, Екатерина не отстаивает ретроспективно правоту своей дипломатии и не навязывает своим преемникам союза с определенными державами в будущем. Даже подтверждение выхода России из Семилетней войны непосредственно после своего прихода к власти она объясняет исключительно финансовыми издержками империи и необходимостью обратиться к внутренним реформам[974]974
  [Екатерина II.] Автобиографические записки. С. 567 (1767–1768 гг.), 517–525 (не ранее 1779 г.), 575 (1790-е годы).


[Закрыть]. В этих обращенных в прошлое записях, созданных с промежутками в пять, двадцать и тридцать лет, отчетливо просматриваются аргументы заговорщиков 1762 года. Учитывая царившие в стране настроения, такие политические авторитеты, как Никита Иванович Панин – выразитель мнения верхушки государственного аппарата – и Григорий Николаевич Теплов, секретарь и ghost-writer[975]975
  Фактический автор, работающий на другое лицо (англ.). – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] Екатерины в 1760-е годы, видели свою задачу в поддержании мира, модернизации администрации и общества, увеличении населения страны и разработке ее внутренних ресурсов[976]976
  См.: Krummel W. Nikita Ivanovič Panins außenpolitische Tätigkeit 1747–1758 // JGO. Bd. 5. 1940. S. 76–141, здесь S. 137–138; Ransel D.L. The Politics of Catherinian Russia. The Panin Party. P. 70–72; Jones R.E. Opposition to War and Expansion in Late Eighteenth Century Russia // JGO. N.F. Bd. 32. 1984. S. 34–51, здесь S. 39–40; Daniel W.L. Grigorii Teplov: A Statesman at the Court of Catherine the Great. Newtonville (Mass.), 1991, особенно p. 22–25.


[Закрыть].

Однако обе возможные интерпретации этих фрагментов екатерининского текста – отдающие предпочтение внутри– или внешнеполитическим интересам – были бы слишком простыми. Во-первых, императрица не прятала свою с самого начала наступательную внешнюю политику за потребностью в реформах, так необходимых империи, но действительно с самого своего прихода к власти целенаправленно и обдуманно возглавила процесс обновления, который должен был дать возможность самодержавному государству составить достойную конкуренцию другим крупным монархиям[977]977
  Обзорную работу о реформах 1762–1765 годов см.: Scharf C. Innere Politik und staatliche Reformen seit 1762 // Zernack K. (Hrsg.) Handbuch der Geschichte Rußlands. Bd. 2: 1613–1856, Hbd. 2. S. 676–708.


[Закрыть]. Во-вторых, сосредоточившись на просветительской внутренней политике и экономическом росте, Екатерина не забывала и о чреватых конфликтами внешних интересах. Из других документов становится понятно, как она планировала обеспечивать мир и безопасность своей империи: путем установления гармонии между утверждением неформального авторитета России за ее западными границами и укреплением власти внутри государства.

Уже в последние годы жизни императрицы Елизаветы Петровны Екатерина подвергала прямой критике тогдашнюю внешнюю политику России и из этой критики впервые вывела некоторые принципы будущей политической переориентации по окончании войны. В своих тайных Аperçus, перекликающихся со взглядами Панина[978]978
  Krummel W. Nikita Ivanovič Panins außenpolitische Tätigkeit. S. 134.


[Закрыть], – в этих несистематизированных, отчасти афористичных высказываниях, обстоятельства возникновения, а также назначение и адресат которых до сих пор остаются неизвестными, Екатерина в самый разгар войны говорила о необходимости мира для обширной империи. Контекст, однако, не оставляет сомнений в том, что под миром она подразумевала лишь уклонение от новых войн с другими державами европейской пентархии, а вовсе не принципиальный отказ от экспансионистских целей. Она даже упрекала правящую государыню в ослаблении протектората Российской империи над ее западным предпольем в результате вступления на курляндский трон в 1759 году принца Карла Саксонского, сына польского короля Августа III. Возвращение власти в Митаве в руки семейства Бирон великая княгиня объявила делом «справедливости», аргументируя, однако, свое требование исключительно гегемонистскими интересами России: она считала, что не следует оказывать поддержку королю, чья политика в Польше направлена на подрыв «свободы в республике» – читай: аристократической конституции. Екатерина считала, что для России гораздо полезнее не деспотический сосед, а «счастливая анархия», в которой пребывала Польша и которой «мы», как писала супруга престолонаследника во множественном числе вместо единственного (pluralis pro singulari), если даже не в числе «множественного величия» (pluralis maiestatis), «распоряжаемся по нашему усмотрению». Одновременно Екатерина лелеяла мечты о превращении Российской империи в самую могущественную торговую державу Евразии в случае, если удастся укрепить ее позиции на Черном и Каспийском морях и изменить в пользу России направление торговых путей между европейскими странами и Китаем и Индией[979]979
  [Екатерина II.] Собственноручные заметки великой княгини Екатерины Алексеевны // Сб. РИО. Т. 7. С. 82–101, здесь с. 85, 91–92, 99–100 (пп. 9, 28, 36). См. то же: [Она же.] [Мысли, замечания, имп. Екатерины. Анекдоты] // Она же. Автобиографические записки. С. 613–627, здесь с. 615, 620, 626. См. на рус. яз.: [Она же.] То же // [Екатерина II.] Записки Записки императрицы. С. 625–640, здесь с. 627, 632–633, 639.


[Закрыть].

Это откровенное признание собственных политических интересов за пределами России не выдает уникальную для XVIII века безнравственность, свойственную правителю, и в то же время дальновидность их автора не заслуживает восхищения потомков, если иметь в виду двухсотлетний опыт российской и советской имперской истории. Оригинальностью этот перечень совсем не блещет. «Екатерина не была гением в иностранной политике, не внесла в нее новой, творческой идеи», как верно заметил Александр Семенович Трачевский, наиболее компетентный из дореволюционных историков – специалистов по германской политике императрицы[980]980
  Трачевский А.С. Союз князей и немецкая политика Екатерины II, Фридриха II, Иосифа II. 1780–1790 гг. СПб., 1877. С. 45.


[Закрыть]. Однако все дело именно в отсутствии творческого подхода: великая княгиня вовсе не желала разрабатывать принципиально новую концепцию внешней политики. В ее записях нет ссылок на источники, нет патетических заявлений о преемственности курса на укрепление могущества Российского государства, и, тем не менее, ее взгляды и намерения совпадают с традиционными целями, которые преследовала российская внешняя политика со времен Петра I. Для упрочения позиций великой державы и развития экономических и культурных связей с Западом следовало, прежде всего, воспрепятствовать Франции, стремившейся объединить Швецию, Польшу и Османскую империю – «трех возможных противников» – в союз для создания барьера против России, угрожавшего безопасности империи и способного изолировать ее от Центральной Европы[981]981
  См.: Dehio L. Gleichgewicht oder Hegemonie. Betrachtungen über ein Grundproblem der neueren Staatengeschichte. Krefeld, 1948. S. 92–93; Müller M.G. Rußland und der Siebenjährige Krieg. Beitrag zu einer Kontroverse // JGO. N.F. Bd. 28. 1980. S. 198–219, здесь S. 203–208. О возникновении этого соотношения сил см.: Idem. Das „petrinische Erbe“: Russische Großmachtpolitik bis 1762 // Zernack K. (Hrsg.) Handbuch der Geschichte Rußlands. Bd. 2, Hbd. 1. Stuttgart, 1986. S. 402–444, здесь S. 414–421; Bagger H. The Role of the Baltic in Russian Foreign Policy, 1721–1773 // Ragsdale H., Ponomarev V.N. (Ed.) Imperial Russian Foreign Policy. Cambridge; N.Y., 1993. P. 36–72, здесь p. 49–57.


[Закрыть]. Согласно принципу, определявшему представление о безопасных границах, – принципу, который, несомненно, не был свойством лишь российской внешней политики, но происходил из глубоко укорененного опыта многолетней истории экспансии в полиэтническом ареале Восточной Европы и Северной Азии, – они считались таковыми лишь в том случае, если у соседей не было ни желания, ни возможности проявлять враждебность. Убежденная в необходимости целенаправленного расширения влияния России за пределами ее западных границ, великая княгиня обвиняла ведущих петербургских политиков в вовлечении Российской империи в бесполезную войну мирового масштаба – в ошибочном решении, за которым последовало пренебрежение проверенными средствами доктрины безопасности.

После прихода к власти Екатерине пришлось принять «безрезультатный», по вине Петра III, исход войны как предпосылку своей внешней политики[982]982
  Amburger E. Rußland und Schweden 1762–1772. Katharina II., die schwedische Verfassung und die Ruhe des Nordens. Berlin, 1934. S. 21; Müller M.G. Das „petrinische Erbe“. S. 443–444; Idem. Nordisches System – Teilungen Polens – Griechisches Projekt. Russische Außenpolitik 1762–1796 // Zernack K. (Hrsg.) Handbuch der Geschichte Rußlands. Bd. 2, Hbd. 2. S. 567–623, здесь S. 567.


[Закрыть]. Однако тем большей была решимость императрицы повернуть эту политику в русло не столь уж устаревших, однако порой оспаривавшихся традиций. В самом деле, совершенный Екатериной государственный переворот стал во внешней политике России таким же поворотным пунктом, как и переход престола от Елизаветы к Петру III в конце 1761 календарного года. Только на сей раз этот поворот с самого начала был задуман как поворот вспять. Первоочередной задачей самозваная императрица считала восстановление «антибарьера» у западных границ России. Поэтому вовсе не случайно, что документы не донесли до нас никаких сведений о том, что, ввиду неопределенного исхода войны, она рассматривала развитие отношений России с Англией и Францией или с Центральной Европой как первоочередную политическую задачу.

У заговорщиков 1762 года вообще не было законченной программы политического курса в отношении Германии, которая бы компетентно и дифференцированно взвешивала проблемы Священной Римской империи, как они представлялись на взгляд из Петербурга, и служила бы руководством к действию русским дипломатическим представителям. Над горизонтом российской внешней политики выделялись Австрия, Пруссия и Саксония, укрепившие свою значимость вследствие Семилетней войны, северогерманские княжества, связанные с правящей в России династией семейными узами, и ганзейские города, игравшие важную роль во внешней торговле и переселенческой политике России[983]983
  См.: Menke C.F. Die wirtschaftlichen und politischen Beziehungen der Hansestädte zu Rußland im 18. und frühen 19. Jahrhundert: Phil. Diss. Göttingen, 1959; Idem. Die politischen und diplomatischen Beziehungen zwischen Rußland und den Hansestädten im 18. und frühen 19. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 81. 1963. S. 39–108.


[Закрыть]. Кроме того, было известно о влиянии Франции на отдельные дворы Германии. Однако Священной Римской империи, собственная армия которой участвовала в войне против Пруссии, вообще не уделялось никакого внимания как целому не только в политических расчетах русского правительства: по вине венской дипломатии тормозилось участие России в предварительных двусторонних переговорах о мире между Австрией и Пруссией, начавшихся зимой 1762–1763 года[984]984
  См. об этом обобщающую работу: Duchhardt H. Gleichgewicht der Kräfte, Convenance, europäisches Konzert. Friedenskongresse und Friedensschlüsse vom Zeitalter Ludwigs XIV. bis zum Wiener Kongreß. Darmstadt, 1976. S. 98–101.


[Закрыть].

Отсутствие летом 1762 года самостоятельного интереса к Германской империи, если речь не шла об укреплении российского протектората над Польшей, не было специфическим упущением новой петербургской власти – напротив, оно полностью соответствовало вновь взятым на вооружение принципам внешней политики послепетровской России[985]985
  Cegielski T. Das Alte Reich und die erste Teilung Polens 1768–1774. Stuttgart; Warszawa, 1988. S. 58.


[Закрыть]. Однако если в российской имперской и советской патриотической, в прусской и немецкой националистической историографических традициях эта международная ситуация, остававшаяся источником русско-германских отношений в Новое время, постоянно использовалась для легитимации актуальной политики в отношении Восточной и Центральной Европы, а в историческом сознании польского народа запечатлелась как предыстория национальной катастрофы – раздела Речи Посполитой, то в Германии за последние четыре десятилетия, в первую очередь благодаря работам Клауса Цернака и Михаэля Г. Мюллера, к ней выработался новый подход. Отталкиваясь от последних научных исследований, названные выше ученые подчеркнули теоретико-познавательное значение этой ситуации для истории Пруссии, Польши и России, а также системы европейских государств в целом и предложили новую интерпретацию этой проблемы[986]986
  Zernack K. Das Zeitalter der nordischen Kriege von 1558 bis 1809 als frühneuzeitliche Geschichtsepoche // ZHF. Bd. 1. 1974. S. 55–79; Idem. Negative Polenpolitik als Grundlage deutsch-russischer Diplomatie in der Mächtepolitik des 18. Jahrhunderts // Liszkowski U. (Hrsg.) Rußland und Deutschland. Stuttgart, 1974. S. 144–159 [reprint: Idem. Preußen – Deutschland – Polen. Aufsätze zur Geschichte der deutsch-polnischen Beziehungen // Fischer W., Müller M.G. (Hrsg.) Berlin, 1991. S. 225–242]; Müller M.G. Rußland und der Siebenjährige Krieg; Idem. Das „petrinische Erbe“; Idem. Nordisches System. Об этом же см. также переведенную на немецкий язык диссертацию варшавского историка: Cegielski Т. Das Alte Reich.


[Закрыть].

В эту интерпретационную схему логично встраивается тот факт, что поначалу Екатерина не считала проблемы Германии первоочередными или заслуживающими отдельного внимания, поскольку ее ближайшие цели заключались в восстановлении российского влияния на политику и государственное устройство Курляндии, Польши и Швеции[987]987
  О Швеции в особенности см.: Amburger E. Rußland und Schweden. S. 61–118.


[Закрыть]. И если основные черты германского курса новой императрицы все же определились уже в первые недели ее правления, то это легко объяснить, вспомнив обо всех взаимосвязях и противоречиях, сложившихся к концу Семилетней войны внутри системы европейских государств и существовавших помимо политических намерений Екатерины, ограничивая свободу ее политических действий[988]988
  См. об этой проблеме в целом: Vierhaus R. Handlungsspielräume zur Rekonstruktion historischer Prozesse // HZ. Bd. 237. 1983. S. 289–309.


[Закрыть]. Именно поэтому даже готовность Екатерины к пересмотру политических приоритетов не могла повлиять на соотношение сил, возникшее после выхода России из войны. Даже при отсутствии проекта политического действия в отношении Центральной Европы императрице не оставалось ничего иного, как шаг за шагом выстраивать на практике российскую политику по отношению к Германии, следуя ею же самой расставленным приоритетам в Курляндии, Польше и Швеции.

Летом 1762 года Екатерина приняла четыре принципиальных решения различной степени важности в отношении германского направления ее внешней политики, отмежевавшись от позиций двух последних ее предшественников на троне и одновременно оповестив европейские державы о том, чтó именно она полагает интересами Российской империи по ту сторону непосредственно прилегающих к ней территорий на Западе и какими способами она собирается эти интересы защищать. Необычные кадровые решения послужили катализатором процесса корректировки внешнеполитических приоритетов и политического курса в отношении Германии.

1. У нового государственного руководства не было разработанных проектов политического курса в отношении к Германии в целом, однако у императрицы была возможность проконсультироваться со знатоками Священной Римской империи. Среди экспертов по Германии, состоявших на русской службе, особо выделялся курляндец Герман Карл фон Кайзерлинг (Hermann Karl von Keyserling)[989]989
  Эти качества своего старого друга Кайзерлинга Бестужев признавал в августе 1762 года, представляя его Екатерине; даже расходясь с ним в политических взглядах, он подтверждал его преимущества дипломату Генриху Гроссу. Так об этом писал сам Бестужев Екатерине 29 августа 1762 года. См.: Соловьёв С.М. История России с древнейших времен. Т. 1–29. M., 1851–1879 (переизд.: Кн. 1–15. M., 1962–1966, здесь: Кн. 13. M., 1965. С. 174).


[Закрыть]. Он знал не только немецкий, русский и французский языки, но и латынь и блестяще разбирался в имперском праве; его дипломатическими способностями пользовались поочередно канцлеры Андрей Иванович Остерман, Алексей Петрович Бестужев, Михаил Илларионович Воронцов и император Петр III. Кайзерлинг в качестве посланника представлял Россию на выборах императора во Франкфурте-на-Майне в 1745 году, на имперском сейме в Регенсбурге в 1746–1747 годах, в 1747–1748 годах в Берлине и с 1752 года по июль 1761 года – в Вене. Там он, самый высокооплачиваемый служащий Российской империи, оказался после краха своего друга Бестужева в политической изоляции, и с тех пор его деятельность стала ограничиваться критическими комментариями по поводу военных действий Франции и Австрии[990]990
  См. о нем: Reichsgraf von Keyserlingk (Hermann Karl) // Recke J.F. von, Napiersky K.E. Allgemeines Schriftsteller– und Gelehrten-Lexikon der Provinzen Livland, Esthland und Kurland. Bde. 1–5. Mitau, 1827–1861 (reprint: Berlin, 1966), здесь: Bd. 2. S. 432–433; Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 155; см. о нем статью: Н.Ч. [Чечулин Н.Д.] Кайзерлинг Герман Карл // РБС. Т. 8. 1897. С. 601–604; Aschkewitz M. Die Beziehungen Hermann Karl Keyserlings zu Ernst Johann Biron im Rahmen der kurländischen Frage // AKG. Bd. 23. 1933. S. 170–190; Зутис Я. Остзейский вопрос в XVIII веке. Рига, 1946. С. 212–215; Троицкий С.М. Русские дипломаты в середине XVIII в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. Сборник статей, посвященный Л.В. Черепнину. M., 1972. С. 398–406, здесь с. 402; DBL. S. 376–377; Neuschäffer H. Katharina II. und die baltischen Provinzen, 1975. S. 84–92.


[Закрыть]. С 1761 года Кайзерлинг жил в Петербурге, а в июле 1762 года Бестужев без промедления свел императрицу с ним, поэтому Екатерина, задайся она целью после захвата престола приобрести непосредственное влияние в Германской империи, вполне могла бы прибегнуть к помощи Кайзерлинга для знакомства с имперской конституцией и приказать ему наметить основные линии политического наступления на Германию. Ей не помешало бы и то, что до нее Петр III назначил Кайзерлинга на другую должность за границей – посланником при польско-саксонском дворе Варшавы.

Вместо этого новая государыня подтвердила назначение Кайзерлинга[991]991
  Kaplan H.H. The First Partition of Poland. N.Y.; London, 1962. P. 13.


[Закрыть]. Граф Кайзерлинг, отличаясь знанием имперского права и Германии, благодаря его многолетнему знакомству с Бироном, авторитету, которым он пользовался среди своих сторонников из курляндского дворянства, и, прежде всего, опыту службы посланником в Варшаве в 1733–1744 и 1748–1752 годах, а также его признававшейся и друзьями, и врагами искушенности в конституционном праве и политических группировках Польши был не менее подходящей кандидатурой на роль посланника в дворянской республике[992]992
  Lubomirski S. Pod władzą księcia Repnina. Ułamki pamiętników i dzienników historycznych (1764–1768) / Ed. J. Łojek. Warszawa, 1971. S. 35–36; Beer A. Die erste Theilung Polens. Bde. 1–3. Wien, 1873, здесь: Bd. 1. S. 127–129; Gierowski J. Dyplomacja polska doby saskiej // Wójcik Z. (Red.) Historia dyplomacji polskiej. T. 2: 1572–1795. Warszawa, 1982. S. 331–481, здесь S. 432–433.


[Закрыть]. Учитывая многообразие возможностей для применения этого выдающегося дипломата, его назначение в Польшу свидетельствовало о том, что главные цели Екатерины сосредоточивались именно там и в Курляндии. Кроме того, зная о предвзятом отношении Кайзерлинга к Австрии и Франции и о его связях с оппозиционными силами из окружения семейства Чарторыйских, бывшие союзники должны были понять, что петербургское правительство настроено не на достижение компромиссов в Курляндии и Польше, а на восстановление там неограниченного господства России[993]993
  Arneth A. von. Geschichte Maria Theresia’s. Bde. 1–10. Wien, 1863–1879, здесь: Bd. 6. S. 335; Jacobsohn L. Rußland und Frankreich in den ersten Regierungsjahren der Kaiserin Katharina II. 1763–1772. Berlin; Königsberg, 1929. S. 29.


[Закрыть].

Перед отъездом в Варшаву, в исторические июльские дни 1762 года, посланнику представился уникальный шанс принять участие в переориентации российской внешней политики. Кайзерлинг, как никакой иной дипломат воплощавший в своем лице преемственность политики со времен Остермана и Бестужева, быстро завоевал доверие императрицы и принял значимое участие в целой серии консультаций, в результате которых она и Никита Панин еще более укрепились в своем намерении возродить прежнюю традицию. Прежде всего, Кайзерлинг старался подогреть недоверие к альянсу Вены и Версаля. В целях изоляции Франции он придавал принципиальную важность союзу России «с Германией». Однако, поскольку Австрия была связана с Францией на неопределенное время, Кайзерлинг считал, что в интересах России было бы оспаривать значение габсбургского дома как представителя внешнеполитических интересов Священной Римской империи за счет повышения престижа Пруссии. Дипломат считал, что в союзе с Фридрихом Екатерине проще всего будет достичь своих целей в Польше. Участвуя в разработке внешнеполитического курса нового правительства, Кайзерлинг транслировал прусскому королю через его посланника в Петербурге информацию о новых масштабах международной деятельности и о долговременных, с его точки зрения, интересах России, которые должны были в результате вылиться в заключение союзного договора с Пруссией[994]994
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 155–156; Küntzel G. Friedrich der Große am Ausgang des siebenjährigen Krieges und sein Bündnis mit Rußland // FBPG. Bd. 13, H. 1. 1900. S. 75–122, здесь S. 100.


[Закрыть]. Таким образом, можно предполагать, что для облегчения своей уже третьей варшавской миссии летом 1762 года этот дипломат, одинаково хорошо разбиравшийся в делах Германской империи и Польши, внес весомый вклад в принятие четырех решений императрицы по ее германской политике.

2. Низложение Петра III 28 июня 1762 года вызвало замешательство среди русского военного руководства, не знавшего, продолжится ли вывод русских войск из занятой ими с начала 1758 года Восточной Пруссии. Однако Екатерина отдала приказ об их безоговорочном выводе. Одновременно она заявила о том, что намерена соблюдать мирный договор с Пруссией[995]995
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 149–150, 155; Hartmann S. Die Rückgabe Ostpreußens durch die Russen an Preußen im Jahre 1762 // ZfO. Bd. 36. 1987. S. 405–433.


[Закрыть]. Здесь можно оставить без обсуждения вопрос о том, как собиралось поступить с этой провинцией правительство Елизаветы Петровны: аннексировать ее или держать про запас на случай победы антипрусского альянса с тем, чтобы в ходе мирных переговоров предложить ее в обмен на Курляндию или приграничные территории на востоке Польши[996]996
  Arneth A. von. Geschichte Maria Theresia’s. Bd. 6. S. 78–93; Herrmann E. Sächsisch-polnische Beziehungen während des siebenjährigen Krieges zum russischen Hof und insbesondere zum Großkanzler Bestuschew // PJ. Bd. 47. 1881. S. 558–589, здесь S. 570–573; Bd. 48. 1882. S. 1–23, здесь S. 6–9; Müller M.G. Rußland und der Siebenjährige Krieg. S. 210; Hartmann S. Die Rückgabe Ostpreußens. S. 405, 421. О времени оккупации см.: Cieślak E. Rozwój zaborczego państwa pruskiego kosztem Polski (1700–1772) // Labuda G. (Red.) Historia Pomorza. T. 2: Do roku 1815, cz. 2. Poznań, 1984. S. 497–521, здесь S. 507–516.


[Закрыть]. Как бы то ни было, приказ новой правительницы о выводе войск – он растянулся до конца 1762 года – означал, что она также считала войну с Пруссией законченной и отказывалась от завоеваний на территории Германии, подобно непосредственным преемникам Петра Великого[997]997
  Cegielski Т. Das Alte Reich. S. 58.


[Закрыть]. Голштинскому императору России нравилось, что король не проиграл войну, а императрица России в 1762 году решила, что ее государство не станет расширяться на Запад за счет Пруссии[998]998
  Vierhaus R. Staaten und Stände. Vom Westfälischen bis zum Hubertusburger Frieden. 1648–1763 (Propyläen Geschichte Deutschlands. Bd. 5). Berlin, 1984. S. 339–340.


[Закрыть]. Написав в 1768 году в своем завещании, что со временем Российская империя, став просвещенной и достаточно населенной, станет «самой опасной державой Европы» и что конечная цель ее состоит в «порабощении королей», Фридрих II отметил, что, «по счастью, ее теперешняя система […] не содержит в себе завоевательных планов»[999]999
  [Friedrich II.] Politisches Testament Friedrichs des Großen (1768) // Dietrich R. (Hrsg.) Die politischen Testamente der Hohenzollern. Köln; Wien 1986. Оригинал на французском языке и перевод на немецкий язык см.: Ibid. S. 462–463, 696–697, здесь S. 622–623, 624–625, 668–669. См. также: Stribrny W. Die Rußlandpolitik Friedrichs des Großen 1764–1786. Würzburg, 1966. S. 23–28; Schieder Th. Friedrich der Große. Ein Königtum der Widersprüche. Frankfurt a.M.; Berlin; Wien, 1983. S. 228–232; Mediger W. Friedrich der Große und Rußland // Hauser O. (Hrsg.) Friedrich der Große in seiner Zeit. Köln; Wien, 1987. S. 109–136, здесь S. 125–126.


[Закрыть].

3. Таким же образом сразу по приходе к власти Екатерина решила, что семейные связи российской императорской династии с Германией должны подчиняться интересам внешней политики. Этот отказ от приоритетов Петра III немедленно упразднял актуальность направленного против Дании союза с прусским королем. Вторым делом Екатерина позаботилась о том, чтобы ее собственное происхождение из той части Германии, где политическое влияние находилось в руках Пруссии, и принадлежность к голштинскому дому не стали ее уязвимыми местами, дав повод к нападкам со стороны внутренней оппозиции, позиционировавшей себя как патриотов. Однако со временем стало ясно, что этой линии императрица придерживалась не только ради сиюминутной выгоды. Она и в самом деле упорно трудилась над устранением голштинского конфликта и за все время своего долгого царствования ни разу не допустила обособления семейных связей императорской династии в ущерб государственным интересам России[1000]1000
  См. выше, c. 263–322.


[Закрыть].

После длительных переговоров в 1765 году был заключен договор о дружбе с Данией, а в 1767 году Дания и Гольштейн-Готторп подписали предварительный договор об обмене территориями. Окончательно спор был улажен в 1773 году с совершеннолетием Павла, отказавшегося от претензий на Голштинию. Младшая линия династии герцогов Гольштейн-Готторпских получила финансовую компенсацию за отказ от Шлезвига и обменяла свою долю голштинского наследства на датские графства Ольденбург и Дельменхорст[1001]1001
  Brandt O. Caspar von Saldern und die nordosteuropäische Politik im Zeitalter Katharinas II. Erlangen; Kiel, 1932. S. 91–256; Hübner E. Staatspolitik und Familieninteresse. S. 199–276. См. также работы общего характера: Griffiths D.M. Russian Court Politics and the Question of an Expansionist Foreign Policy under Catherine II, 1762–1783: Ph. D. diss. / Cornell University. Ithaca (N.Y.), 1967. P. 40–41; Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. P. 192–193, 216–217, 260–261 (см. рус. пер.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 312–313, 347–349, 415–416); Müller M.G. Nordisches System. S. 569–570, 575.


[Закрыть]. Подготовкой этого соглашения в Петербурге занимался, главным образом, Никита Панин, с 1760 года отвечавший за воспитание великого князя и к тому моменту уже более десяти лет ведавший внешней политикой императрицы. Договор был созвучен выработанной им еще в годы Семилетней войны концепции, ставившей целями снижение напряженности между «дворами Севера» и достижение предсказуемости, если не долгосрочной координации, их внешней политики. Таким образом создавался выгодный России противовес союзу Вены и Версаля, пережившему последнюю войну[1002]1002
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 150; Amburger E. Rußland und Schweden. S. 61–118; Krummel W. Nikita Ivanovič Panins außenpolitische Tätigkeit. S. 126–131; Griffiths D.M. Russian Court Politics. P. 28–53; Müller M.G. Nordisches System. S. 573–579; Bagger H. The Role of the Baltic. P. 58–59.


[Закрыть].

4. Третья корректива, внесенная Екатериной в политический курс в 1762 году, обещала еще более решительные перемены в германской политике России. Война, в которую Россия вступила в 1756 году, показала Екатерине, как и предсказывали Панин и Кайзерлинг, что ее империя способна постоять за себя и что поэтому у нее нет необходимости вновь ввязываться в распри других держав, принимая на себя союзнические обязательства, чреватые непредсказуемыми последствиями[1003]1003
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 155; Трачевский А.С. Союз князей. С. 47; Krummel W. Nikita Ivanovič Panins außenpolitische Tätigkeit. S. 137.


[Закрыть]. Однако международная обстановка на исходе большой войны не позволяла петербургским дипломатам перевести дух.

Война, не принесшая России никаких территориальных приобретений, подтвердила ее гегемонию в восточной части Европы. Однако сам вопрос о том, как оптимальным образом сохранить эту расстановку сил между державами и обеспечить прочный мир, поставили Екатерину перед необходимостью выбора между тремя взаимоисключающими вариантами, каждый из которых мог сказаться, в частности, на ее политике в отношении Германии самым неожиданным образом[1004]1004
  Здесь и далее см.: Bilbassoff B. von. [Бильбасов В.А.] Geschichte Katharina II. Bd. 2. S. 124–151.


[Закрыть]. Несмотря на все усердие Австрии и Франции, усиленно старавшихся вновь вовлечь Россию в военную коалицию, императрица не пошла на этот шаг. Представив в полном смысле слова обезоруживающее объяснение: интересы двух империй и без того одинаковы, – Екатерина отказалась выполнять союзнические обязательства Елизаветы Петровны по отношению к Австрии[1005]1005
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 181–184; Arneth A. von. Geschichte Maria Theresia’s. Bd. 6. S. 330–336.


[Закрыть]. Так «в 1763 году Вена и Версаль оказались перед грудой обломков»[1006]1006
  Buddruss E. Die französische Deutschlandpolitik 1756–1789. Mainz, 1995. S. 130.


[Закрыть]. Однако Екатерина не поддалась и на уговоры Фридриха II о ратификации подготовленного Петром III союза с Пруссией. Вместо этого едва прикрытыми угрозами императрица вынудила короля к миру[1007]1007
  Соловьёв C.M. История России. Кн. 13. C. 159–164; Нерсесов Г.А. Политика России на Тешенском конгрессе (1778–1779). M., 1988. С. 20.


[Закрыть].

И у того, и у другого варианта имелись влиятельные сторонники в лице представителей придворных партий Петербурга, претерпевших серьезные перегруппировки после переворота. Говоря точнее, новые клиентелы оспаривали между собой политическое наследие доминировавших при Елизавете Петровне Шуваловых и Воронцовых; они старались утвердиться и приобрести собственные черты и, конкурируя между собой, предлагали императрице свои способы и соображения по решению внешне– и внутриполитических проблем. Никита Панин – выдающийся дипломат, участник заговора 1762 года – и его клиентела с самого начала высказывались за то, чтобы пощадить Пруссию, отдавая в перспективе предпочтение союзу с Фридрихом во имя «Северного аккорда». Того же мнения, несмотря на дружбу и протекцию со стороны Бестужева, еще со времен своей венской миссии придерживался и Кайзерлинг. Вернувшийся же из ссылки бывший канцлер, также поддерживаемый фракцией заговорщиков-аристократов, продолжал отстаивать свою концепцию, сформулированную еще перед Семилетней войной: ослабление Пруссии и новое сближение России с ее «естественными» союзниками – Австрией и Англией[1008]1008
  Соловьёв C.M. История России. Кн. 13. С. 157–158; Amburger E. Rußland und Schweden. S. 73–77; Krummel W. Nikita Ivanovič Panins außenpolitische Tätigkeit. S. 135–137. См. об интерпретации Бестужевым расстановки сил в середине 1750-х годов: Koser R. Preußen und Rußland im Jahrzehnt vor dem siebenjährigen Kriege // PJ. Bd. 47. 1881. S. 285–305, 466–493; Mediger W. Moskaus Weg. S. 598–617; Idem. Friedrich der Große und Rußland. S. 114–117.


[Закрыть]. Таким образом, две партии расходились не только в оценке актуального соотношения сил на исходе войны, но и, как следствие, в своих прогнозах относительно того, какой из союзов наиболее отвечал бы интересам России с точки зрения безопасности. Хотя расхождения между этими партиями достаточно подробно описаны в современных трудах, посвященных возможностям политической карьеры в придворном обществе Петербурга[1009]1009
  Griffiths D.M. Russian Court Politics; Ransel D.L. The Politics.


[Закрыть], внимания заслуживают, конечно, точки соприкосновения позиций обеих партий. Подобно Панину и Кайзерлингу, Бестужев признавал необходимым вывести Габсбургскую империю из альянса с Францией и Испанией, поэтому и тот и другой вариант были направлены на противодействие политике, проводившейся Францией с целью создания антироссийского барьера в государствах, граничивших с Российской империей. Обе стороны настаивали на необходимости поддержания существующего равновесия сил европейских держав ради сохранения мира и, далее, считали контроль России над прилегавшими к ней западными территориями идеальной предпосылкой для нейтрализации претензий других держав на гегемонию.

Сама императрица поначалу заняла выжидательную позицию. Она тоже считала мир между государствами пентархии и предотвращение антироссийских альянсов оптимальными условиями для обеспечения безопасности своего государства, укрепления собственной власти и проведения реформ. И хотя нерешительность ни в коем случае не была свойственна Екатерине, она не заботилась о немедленном выборе четко определенного курса на фоне разногласий ее советников. Скорее, вначале ей казалось, что возможные отрицательные стороны скоропалительного принятия на себя союзнических обязательств могут взять верх над их преимуществами. Некоторое время она даже находила вкус в соперничестве Пруссии и Австрии за союз с Россией. А чтобы иметь возможность влиять на готовившееся заключение мира и заслужить репутацию l’arbitre de l’Europe[1010]1010
  Европейского арбитра (фр.). – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], больше всего она желала взять на себя роль посредницы в переговорах между воюющими сторонами[1011]1011
  Так писала Екатерина Кайзерлингу в Варшаву в 1763 году. См.: Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 281–282; Трачевский А.С. Союз князей. С. 47.


[Закрыть]. Однако этот третий вариант в конце концов провалился, поскольку ни разочаровавшиеся в России бывшие союзники Австрия и Саксония, ни тем более Франция ничуть не были заинтересованы в такого рода росте авторитета России. А король Пруссии медлил с обязывающим его ответом до тех пор, пока не улучшилось его военное положение, а затем форсировал тайные мирные переговоры с венским правительством, лишив предложение Екатерины смысла, но не забыв, однако, высказать ей свое сожаление по поводу того, что австрийцы отняли у нее роль миротворца[1012]1012
  Соловьёв С.М. История России. Кн. 13. С. 184; Arneth A. von. Geschichte Maria Theresia’s. Bd. 6. S. 353–356; Bd. 8. S. 23–24; Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 6: Трактаты с Германиею. 1762–1808. СПб., 1883. С. 7–8; Jacobsohn L. Rußland und Frankreich. S. 17–18; Mediger W. Friedrich der Große und Rußland. S. 119; Нерсесов Г.А. Политика России. С. 19–20.


[Закрыть]. В результате русская дипломатия не просто лишилась шанса повысить свой престиж за счет участия в устранении конфликта. Свобода от союзничества, казавшаяся Екатерине столь привлекательной, угрожала обернуться политической изоляцией России, наносящей ущерб ее статусу европейской державы.

5. По мнению советского историка Георгия Александровича Нерсесова, последствия неудачного посредничества были еще более значимыми. В своей работе об удавшемся российском посредничестве – в переговорах о мире в Тешене в 1779 году – Нерсесов пишет, что политическое поражение 1762–1763 годов побудило русское правительство на некоторое время воздержаться от вмешательства в германские дела и заняться исключительно укреплением своих позиций в Польше и на антиосманском направлении[1013]1013
  Там же. C. 20–21.


[Закрыть]. В самом деле, непосредственно после войны за Россией не наблюдалось сколько-нибудь активной дипломатической деятельности в Германской империи. Однако в своей радикальной интерпретации Нерсесов упускает из виду два аспекта: во-первых, как уже упоминалось, еще до прихода к власти внешнеполитические интересы Екатерины сосредоточивались на Курляндии и Польше, а во-вторых, вмешиваясь в польские дела, императрица никак не могла сбрасывать со счетов Германию, пусть даже на короткое время не являвшуюся первоочередной целью ее внешней политики.

Стремление избегать каких бы то ни было союзов было напрямую связано с четвертым принципиальным решением Екатерины. Чтобы вынудить Австрию и Пруссию прекратить войну, новое петербургское правительство объявило о заинтересованности России в равновесии сил в Германии в рамках системы европейского баланса сил. Первоначально эта декларация была направлена прежде всего против Фридриха. Когда в октябре 1762 года пруссаки отвоевали силезскую крепость Швейдниц, Екатерина без лишних церемоний передала королю, что Россия не намерена мириться с дальнейшим наступлением его войск в Моравии, которое обеспечит долгосрочные преимущества бранденбургскому дому на будущих мирных переговорах, и что, если оно продолжится, она не оставит это без последствий, вновь став на сторону австрийского дома[1014]1014
  Beer A. Die erste Theilung Polens. Bd. 1. S. 29–30; Соловьёв C.М. История России. Кн. 13. С. 159–164; Трачевский А.С. Союз князей. С. 48; Küntzel G. Friedrich der Große. S. 94–95.


[Закрыть]. Одновременно Екатерина выражала надежду на то, что ее посредничество окажется приемлемым для обеих сторон конфликта, если она выступит в роли блюстительницы равновесия в Германской империи. Из всего этого Нерсесов делает совершенно верный вывод: во втором полугодии 1762 года российское правительство занимало скорее антипрусскую позицию. Однако если он считает, что после неудачной попытки посредничества интерес Екатерины к проблеме равновесия сил в Германии возродился снова лишь в 1770-х годах, после первого раздела Польши[1015]1015
  Нерсесов Г.А. Политика России. С. 19–20, 36–44.


[Закрыть], то здесь, напротив, вслед за исторической наукой более ранних лет хотелось бы подчеркнуть как раз преемственность этого интереса.

По условиям Губертусбургского мира (весна 1763 года), заключение которого обошлось без участия Екатерины, Силезия осталась за Фридрихом, а заинтересованность России в территориальном status quo и равновесии сил в Германии благоприятствовала скорее политическому сближению с Пруссией. И не только потому, что король, сам не являвшийся убежденным поборником равновесия сил[1016]1016
  См.: Fenske H. Gleichgewicht, Balance // Brunner O., Conze W., Koselleck R. (Hrsg.) Geschichtliche Grundbegriffe. Bd. 2. Stuttgart, 1975. S. 959–996, здесь S. 979–983; Schieder Th. Die Idee des Gleichgewichts bei Friedrich dem Großen // Hildebrand K., Pommerin R. (Hrsg.) Deutsche Frage und europäisches Gleichgewicht. Festschrift für Andreas Hillgruber zum 65. Geburtstag. Köln; Wien, 1985. S. 1–14, здесь прежде всего S. 7–10; Weis E. Das Konzert der europäischen Mächte in der Sicht Friedrichs des Großen seit 1740 // Melville R., Scharf C., Vogt M., Wengenroth U. (Hrsg.) Deutschland und Europa in der Neuzeit. Festschrift für Karl Otmar Freiherr von Aretin zum 65. Geburtstag. Halbbd. 1–2. Stuttgart, 1988, здесь: Halbbd. 1. S. 315–324; Mittenzwei I. Krieg und Frieden im Denken Friedrichs II. // Ziechmann J. (Hrsg.) Fridericianische Miniaturen. Bd. 1. Bremen, 1988; Bd. 2. Oldenburg, 1991; Bd. 3. Oldenburg, 1993, здесь: Bd. 2. S. 71–88; Althoff F. Außenpolitische Konzeption und Gleichgewichtsdenken bei Friedrich dem Großen vom Hubertusburger Frieden bis zur Ersten Teilung Polens (1763–1772) // Ibid. Bd. 3. S. 77–96.


[Закрыть], не уставал указывать на угрожавшие миру в империи претензии Габсбургов на гегемонию в ней, на Австрию в Петербурге смотрели как на германскую державу, продолжавшую помышлять о военных целях – возвращении Силезии или, по меньшей мере, о территориальной компенсации, добиться которой она постарается при первом удобном случае. Скорее, Вена не была готова видеть во внутригерманском равновесии больше, чем просто равновесие между военными силами собственно Австрии и Пруссии. Итак, Екатерина склонялась в пользу более тесного союза с Фридрихом, надеясь с его помощью обуздать амбиции Австрии, приписывавшиеся, в первую очередь, молодому императору Иосифу II[1017]1017
  Вопреки господствующему в благосклонных к Пруссии, а также в иностранных источниках и историографии мнению, согласно которому за рискованную внешнюю политику и ее экспансионистские тенденции ответственность нес лишь Иосиф II, в то время как его мать отличалась исключительным миролюбием, а Кауниц – умеренными взглядами, в последнее время в историографии вполне обоснованно подчеркивается роль Кауница в обеспечении преемственности экспансионистских устремлений Габсбургов: Beales D. Joseph II. Vol. 1: In the Shadow of Maria Theresa, 1741–1780. Cambridge, 1987. P. 272–305, 386–438. То же особенно остро: Idem. Die auswärtige Politik der Monarchie vor und nach 1780: Kontinuität oder Zäsur // Österreich im Europa der Aufklärung. Kontinuität und Zäsur in Europa zur Zeit Maria Theresias und Josephs II. Bde. 1–2. Wien, 1985, здесь: Bd. 1. S. 567–573.


[Закрыть]. Кроме того, к досаде петербургского правительства, возможность равноправных отношений правителей России с Габсбургами все еще осложнялась проблемами протокола: со времен Петра I римские императоры отказывались признавать императорский статус российских самодержцев. Однако с началом переговоров о союзничестве в 1720-е годы обеим сторонам удавалось дипломатично обходить эту ситуацию, чтобы вопросы взаимного титулования не ставили под вопрос общность их интересов[1018]1018
  Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов. Т. 2: Трактаты с Австриею. 1772–1808 гг. СПб., 1875. С. 3–4. Предысторию см.: Lukinich E. Der Kaisertitel Peters des Großen und der Wiener Hof // JKGS. N.F. Bd. 5. 1929. S. 369–380; Leitsch W. Der Wandel der österreichischen Rußlandpolitik in den Jahren 1724–1726 // JGO. N.F. Bd. 6. 1958. S. 33–91, здесь S. 73–76; Wittram R. Peter I., Czar und Kaiser. Bd. 2. Göttingen, 1964. S. 468–474; Нерсесов Г.А. Международное признание российского великодержавия в XVIII в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. Сборник статей, посвященный Л.В. Черепнину. M., 1972. С. 381–388; Флоровский А.В. Страница истории русско-австрийских дипломатических отношений XVIII в. // Там же. С. 389–397.


[Закрыть].