Читать книгу "Блокадные нарративы (сборник)"
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Кэтрин Ходжсон
Прорываясь сквозь барьеры времени и пространства во время блокады: Ольга Берггольц
В своем творчестве Ольга Берггольц уделила много внимания Ленинградской блокаде – как в радиопередачах, посвященных блокаде и предназначенных для слушателей внутри и за пределами осажденного города, так и в стихах, передаваемых по радио или публиковавшихся во время войны и написанных сразу после нее. Кроме того, во время блокады поэтесса вела дневник. Впоследствии она реже обращалась к этой теме: блокаде посвящены лишь некоторые фрагменты автобиографической прозы «Дневные звезды» и немногие стихи. В этой статье на материале как тех текстов, что поэтесса писала во время блокады, так и тех, что были написаны позже, будет исследована временна́я структура таких описаний.
Мы попытаемся показать, что в 1941–1944 годах Берггольц изображала блокадное двумя разными способами. Как в стихах, так и в дневнике поэтесса описывает такие мгновения, когда ей казалось, что она заточена в бесконечном, почти невыносимом настоящем. В то же время тексты, предназначенные для публикации, напротив, содержат своего рода двойную перспективу, позволяющую избегать этого ощущения благодаря тому, что испытания настоящего становятся прелюдией к воображаемому будущему. В этом контексте блокада обретает новое значение: переставая быть жестоким настоящим, она становится героическим прошлым – таким, что надолго останется в человеческой памяти.
Во второй части статьи мы рассмотрим творчество Берггольц после того, как блокада была снята: вопреки ожиданиям это не вызвало в поэтессе того ощущения обновления, на которое она надеялась, – напротив, ей начало казаться, что в этом времени у нее больше нет никаких перспектив. Если в «блокадных» текстах Берггольц образы будущего освобождения города служили границей, отделяющей болезненный опыт прошлого от новой жизни, возможной в будущем, то в текстах второй половины 1940-х годов эта граница между настоящим и прошлым перестает быть заметной: то чувство времени, что представлено в них, больше напоминает те сочинения поэтессы, что были написаны во время блокады, но не предназначались для печати. В них вновь возникает то специфическое чувство дезориентации, связанное с тем, что прошлое вторгается в настоящее, или ощущение статичности времени, когда поэтесса ощущает себя исключенной из привычного хода событий.
Однако в 1950-х годах Берггольц находит иной способ взаимодействия со временем: в автобиографической прозе «Дневные звезды» повествование свободно перемещается между воспоминаниями о детстве и довоенной взрослой жизни, между сегодняшним днем и началом осенних и зимних блокадных дней. Для Берггольц это чувство разрушения границ, разделяющих прошлое, настоящее и будущее, было похоже на то, что она испытывала не только во время блокады, но и во время тюремного заключения 1938–1939 годов. Два последних типа опыта во многом похожи друг на друга: для обоих было характерно ограничение свободы передвижений, лишения и опасности, неуверенность в том, насколько долго будет длиться испытание и чем именно оно закончится. В дневнике блокадного времени Берггольц неоднократно пишет о том, что ее теперешний жизненный опыт похож на предыдущий: как дневник 1939 года, написанный после освобождения из тюрьмы, свидетельствует о том, что она периодически погружалась в поток воспоминаний, возвращавших ее в камеру, так и дневник 1942 года содержит записи, где поэтесса признается, что не может забыть об умирающем в больнице муже. И в блокаде, и в тюрьме время представлялось Берггольц как бесконечное настоящее, из которого невозможно вырваться, однако в некоторые мгновения ей все-таки удавалось выйти за пределы этих привычных временны́х границ.
Блокадное время
Описания блокады в дневниках Берггольц 1941–1942 годов показывают, что поэтесса оказалась в плену настоящего, в котором чрезвычайная опасность, исходящая от окружающего мира, сочеталась с туманным ощущением надвигающейся катастрофы: это время в преддверии апокалипсиса. 13 сентября 1941 года она запишет в своем дневнике: «Умирает все, что было, а будущего нет»[356]356
Берггольц О. Блокадный дневник. СПб.: Вита нова, 2015. С. 28.
[Закрыть]. Чуть более недели спустя она зафиксирует, как «сморщилось» ее чувство времени, как почти исчезло предчувствие будущего: «Времени не стало – оно рассчитывается на часы и минуты»[357]357
Берггольц О. Блокадный дневник. С. 35.
[Закрыть]. В том же месяце Берггольц напишет цикл из шести коротких стихотворений «Из блокнота сорок первого года», которые запечатлеют эмоциональное состояние того, кто переживает подобные мгновения, – мгновения, когда время предстает утраченным:
Я не дома, не города житель,
не живой и не мертвый – ничей:
я живу между двух перекрытий,
в груде сложенных кирпичей…
Тональность этих стихов смещается от страха к восторгу, чтобы затем смениться отчуждением и бессилием. Они показывают, как отсутствие уверенности в судьбе города и возможности собственного выживания влияет на восприятие времени. Каждое стихотворение выглядит фрагментарным, почти не связанным с другими стихами, и время здесь становится рядом отдельных мгновений в настоящем – упоминания о будущем полностью отсутствуют. Напротив, прошлое упоминается в двух стихотворениях цикла, описывающих испытываемый поэтессой восторг:
Блокада продолжается, и ощущения, которые Берггольц описывает в своем дневнике, не теряют силы – горе и страх преобладают среди них. То восприятие времени, которое сопровождает эти мгновения крайнего страха и чувства опасности, например во время воздушного налета в ноябре 1941 года, выглядит во многом парадоксально – реальное время не отражает переживаемое ощущение бесконечности:
Такое же бесконечное настоящее возникает в стихотворении, написанном после смерти мужа Николая Молчанова в конце января 1942 года: в этом стихотворении мы сталкиваемся с эмоциональным отчуждением, сопровождающим желание застыть в бессловесном и нескончаемом настоящем, слушая мучительный бред умирающего мужа. Здесь нет беспокойства по поводу будущего исхода войны – это оказывается уделом других людей:
Это ощущение захваченности бесконечным настоящим возникает и в дневниках Берггольц – как в тех, что писались во время блокады, так и в тех, что создавались раньше, после ее освобождения из тюрьмы. Здесь она описывает неотступные мысли и навязчивые образы, которые невозможно отправить в дальние уголки памяти: прошлое пронизывает настоящее, и поэтесса не в силах это изменить. Запись от 14 декабря 1939 года, сделанная в годовщину ареста, говорит, что сразу после окончания заключения Берггольц начинают посещать яркие воспоминания о тюремной жизни: запахи, звуки, ощущения, что предшествовали очередному допросу. Позже в том же месяце она напишет: «Ведь скоро 6 месяцев, как я на воле, а нет дня, нет ночи, чтобы я не думала о тюрьме, чтобы я ее не видела во сне». Она постоянно спрашивает себя, не нужно ли ей обратиться в связи со всем этим к психиатру[361]361
Берггольц О. Ольга: запретный дневник. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 31, 35.
[Закрыть]. Блокадные дневники описывают похожие переживания: в записях июля 1942 года она замечает, что ей не дают покоя образы жертв блокады, в том числе ее умирающего мужа и маленькой девочки, просившей милостыню, которую она случайно встретила на улице. Берггольц связывает эти преследующие ее образы с чувством вины, вызванным осознанием собственного эгоизма и самоуверенности, и сомнениями в природе того успеха, что сопутствовал ей во время войны:
Вспоминая эту девочку и Колю непрестанно, я чувствую всю ложность своего «успеха». Я почему-то не могу радоваться ему, – вернее, радуюсь, и вдруг обожжет стыдом, тайным, бездонным, холодным. И я сбиваюсь, мне отвратительно становится все, что я пишу, и вновь, вновь и вновь осознаю – холодно и отчаянно, что жить нельзя[362]362
Берггольц О. Блокадный дневник. С. 239.
[Закрыть].
Опыт времени, зафиксированный в этом отрывке, выглядит лишенным будущего, а границы между настоящим и прошлым в нем размыты: во время блокады Берггольц чувствует себя в окружении не только в пространственном смысле – само время вокруг нее идет по кругу.
В начале 1942 года ослабевшая от голода и скорбящая по мужу поэтесса уже не находила в себе сил вырваться из бесконечного и неизбежного повседневного существования – она писала о своей жизни в эти месяцы как о последовательности «микрожизней»:
В тех же февральских записях она замечает, что экстремальные условия тогдашнего существования не находят эмоционального отклика не только у нее в душе, но и у окружающих людей:
У нас еще или просто нет эмоции, отвечающей на то, что мы переживаем. Запаса эмоций – удивления, гнева, печали, отчаяния – уже не хватает. Отсюда – та тупость, то равнодушие, которым мы отвечаем на гибель близких людей, на ужас происходящего.
Я уже несколько дней не плачу и не отчаиваюсь. Я погрузилась в тупость и мелочную бытовую деловитость[364]364
Там же.
[Закрыть].
«Микрожизнь», о которой Берггольц пишет в дневнике 1942 года, позволяет сосредоточиться на повседневных задачах, а не на непредсказуемом будущем, и хотя она не может освободить от настоящего, она может помочь жить дальше, следуя определенной технике выживания, избранной скорее инстинктивно, чем сознательно. В дневнике марта 1941 года Берггольц размышляет о том, как она реагировала на разные травматические события – на смерть дочери Ирины в 1937 году, собственный арест 1938 года и на то, что она называет «смертью “общей идеи” в себе» – всё это единичные, направленные в никуда, бесцельные мгновения:
Чуть позже она запишет: «Движение идет по замкнутому кругу»[366]366
Там же.
[Закрыть]. «Микрожизнь», которую Берггольц описывает в блокадном дневнике, предлагает мучительно медленный выход из этого круговорота. В одном из писем 1943 года она пытается объяснить это состояние как сознательный акт поддержания более или менее нормальной, повседневной жизни, а не как откладывание ее до лучших дней: «…люди научились жить, не пережидая, не ставя себе сроков, научились жить всей жизнью здесь, в Ленинграде…»[367]367
Там же. С. 221.
[Закрыть]
«Микрожизнь» для Берггольц стала некоторым спасением от душевной травмы первой блокадной зимы. Она смогла создать рассказ о блокаде для слушателей Ленинградского радио, который охватывал собою гораздо больше, чем предполагала изначально поставленная задача: ее поэзия открывала перед слушателями будущее и позволяла воспринимать настоящее как необходимый этап в становлении этого будущего. Если цикл «Из блокнота сорок первого года» содержал не связанные между собой эпизоды, то в других, более поздних стихах Берггольц представляет события настоящего связанными посредством предчувствия будущего или посредством воспоминаний. Такая двойственная временна́я перспектива может быть истолкована как попытка избежать слишком близкого соприкосновения с болезненным опытом, который угрожает подорвать развертывание текста или его целеполагание. Это, впрочем, не означает, что реальность пережитого опыта, общего для поэтессы и ее аудитории, не может быть признана в настоящем. В сентябре 1941 года Берггольц пишет стихотворение «Сестре» – скрупулезное и целенаправленное высказывание: это письмо в Москву, к сестре Марии, и в нем воспоминания о совместной ленинградской молодости сочетаются с обещанием защитить страдающий от блокады город; заканчивается письмо надеждой на скорую встречу в мирном Ленинграде[368]368
Берггольц О. Собрание сочинений. Т. 2. С. 14–15.
[Закрыть]. В этом тексте сравнительно мало внимания уделено настоящему города, противостоящего ожесточенной атаке врага, однако уже к декабрю 1941 года поэтесса нашла способ сочетать в одном тексте предвидение конца блокады с ошеломляющими деталями суровой повседневной жизни ленинградцев. Главный мотив повествования о сопротивлении, стойкости и победе остается на месте, но твердость духа и страдания настоящего приобретают особые обертоны, которые позволяют возвыситься над рутинными испытаниями повседневной жизни. Предвидение будущего рождает своего рода «преждевременную память», позволяющую переосмысливать настоящее как то, что находится в процессе становления прошлым.
В стихотворении «Разговор с соседкой», написанном в декабре 1942 года и обращенном к воображаемой соседке Дарье Власьевне, почти невыполнимое требование выжить в настоящем становится залогом грядущего изобилия. Берггольц описывает будущий пир («Будем свежий хлеб ломать руками, <…> будем пить румяное вино»), используя символику христианского обряда причастия, за которой стоит самопожертвование в настоящем с надеждой на будущее воскресение. Стихотворение заканчивается видением будущего памятника Дарье Власьевне, представленной не в каком-либо преображенном, героическом виде, а такою, какою она была в настоящем:
А тебе – да ведь тебе ж поставят
памятник на площади большой.
Нержавеющей, бессмертной сталью
облик твой запечатлят простой.
Вот такой же: исхудавшей, смелой,
в наскоро повязанном платке,
вот такой, когда под артобстрелом
ты идешь с кошелкою в руке[369]369
Берггольц О. Собрание сочинений. Т. 2. С. 30–31.
[Закрыть].
Берггольц сохраняет эту двойственную перспективу в «Февральском дневнике» начала 1942 года с его повторяющимся мотивом «двойной жизни»: в этом стихотворении жизненный опыт блокированного Ленинграда сменяется сознанием будущей свободы, которая последует за испытаниями:
Такой прорыв сквозь время, выраженный не в пространственных, а во временны́х понятиях, оборачивается предчувствием конца блокады. «Февральский дневник» полон экскурсов в будущее, из которого настоящее видится кульминационным моментом; в этом будущем город украшен памятниками тем, кто высматривал пожары с крыш ленинградских домов. Повторяющиеся изображения будущего, в которых блокада становится частью воспоминаний, позволяют поэтессе избегать заметной в начале поэмы инерции: она открывается статичной сценой, рисующей онемевшую от горя поэтессу, которая сочувствует другой – такой же, как и она сама, – ленинградской вдове. Для обеих женщин, ожидающих окончания ночи, время течет бесконечно долго, и эта длительность передается посредством звука метронома и образа горящей свечи:
Финальная сцена поэмы рисует будущую встречу жителей города и освобождающих их солдат. Тем самым то, что с точки зрения сегодняшнего дня блокады кажется пассивным стоицизмом, в будущем должно быть воспринято как важный вклад в освобождение города.
Восприятие теперешних страданий как мужества, в честь которого поставят памятники, наиболее ярко проявляется в стихотворении осени 1942 года «Ленинградская осень». Как и «Февральский дневник», оно открывается мрачной статичной сценой: наблюдая за истощенными людьми, которые несут домой связки досок из разрушенного деревянного дома, поэтесса словно бы лишается голоса, осознавая невозможность их утешить. Только путем проецирования себя в воображаемый музей будущего, где эти дрова уже давно превратились в пепел, ставший священной реликвией, она может найти смысл и цель настоящего: это акт самопожертвования, который будет вдохновлять следующие поколения («мы чтим тебя, священная зола / из бедственных времянок Ленинграда»). Образы распятия, возникающие в стихотворении, еще сильнее, чем в «Разговоре с соседкой», подчеркивают религиозный подтекст темы жертвенного страдания и искупления:
Вот женщина стоит с доской в объятьях;
угрюмо сомкнуты ее уста,
доска в гвоздях – как будто часть распятья
большой обломок русского креста.
Берггольц читала «Ленинградскую осень» по радио 22 ноября 1942 года и сама характеризовала ее как «рационалистическую» и «холодноватую», отметив, впрочем, положительную реакцию слушателей:
Как показывают приведенные примеры, переход в воображаемое будущее дает временную передышку от бесконечного настоящего, где бедствия и лишения блокады отступают, становясь воспоминаниями о далеком прошлом. Берггольц представляла конец блокады мгновенным переходом от войны к миру: именно так этот момент отражается в стихотворении декабря 1941 года «Разговор с соседкой»:
Это момент, знаменующий кульминацию рассказа о блокаде; после этого – только победа. Однако для Берггольц после этого еще следует борьба за то, чтобы вообразить собственное будущее. В мае 1942 года она запишет в своем дневнике, что жизнь ее закончится вместе с войной – она признает необратимость смерти своего мужа, Николая Молчанова, только после победы:
После блокады
После того как блокада была снята, Берггольц еще несколько месяцев продолжает вести передачи на Ленинградском радио, в которых размышляет о том, как меняется жизнь города. Вскоре после освобождения города, 3 февраля 1944 года, она сравнивает настоящее с недавним прошлым в радиопередаче «В Ленинграде тихо». Она отмечает, как изменилась жизнь: больше нет артиллерийского огня, трамвайные остановки восстановлены на прежних местах, дети играют на Невском, там, где еще недавно была «опасная» сторона. Так же, как прежде Берггольц воспринимала мужество и выносливость во время блокады в качестве доказательства того, что город сможет пройти через все испытания, теперь, в начале 1944 года, за восстанавливающейся нормальной жизнью она замечает признаки будущего победного конца войны: «Каждая мелочь этого возвращения радует и окрыляет нас, каждая говорит о победе»[375]375
Берггольц О. Собрание сочинений. С. 257.
[Закрыть]. Подошедшее к концу повествование о блокаде теперь может служить прелюдией к возмездию и победе. Берггольц, однако, не перестала писать о блокаде, подвергаясь за эту «инерцию» серьезной критике со стороны коллег[376]376
Инбер В. Разговор о поэзии // Литература и искусство. 1943. 28 авг. С. 15; Прокофьев А. Прения по докладу Н. Тихонова // Литературная газета. 1945. 26 мая. С. 3.
[Закрыть]. Власть предпочла бы, чтобы страдания осажденного города поскорее забыли, однако для Берггольц блокадный опыт не завершился вместе с ее формальным концом.
В текстах, написанных во время блокады, поэтесса часто задавалась вопросом, как память о блокаде будет выглядеть в будущем. Так, в стихотворении «Ленинградская осень» она изображает мемориальный музей блокады в отдаленном будущем, когда, со сменой поколений, исчезнет и живая память о страшных событиях прошлого:
В середине 1940-х годов Берггольц еще не ощущала той эпической дистанции между собой и блокадой, которая позволила бы думать о ней как о событии из прошлого, пусть даже недавнего. Бо́льшая часть поэмы «Твой путь», ее первого крупного ретроспективного произведения о блокаде, представляет события первой зимы в блокированном городе как символическую смерть и последующее воскресение. В заключительном разделе поэмы акцент переносится на настоящее: поэтесса пишет о своем долге перед погибшими, память о которых не должна исчезнуть. В поэме отражаются два различных способа взаимодействовать с прошлым: собственно память о нем и то, что «больше, чем воспоминанье». При этом память связывается с утратой воли к жизни, с эмоциональной отстраненностью и апатией, испытываемой поэтессой в середине первой блокадной зимы:
В свою очередь, фраза «Но это больше, чем воспоминанье», дважды встречающаяся во втором разделе поэмы, предполагает непосредственную и непрекращающуюся вовлеченность в события прошлого. Берггольц рисует свой портрет во время первой блокадной зимы, называет себя «серой, беспощадной, страшной, / глядящей из блокадного угла», вспоминает себя за несколько лет до этого, когда она была на Кавказе и «глядела в мир с неукротимой жаждой / и верила во всем ему, во всем»[379]379
Там же. С. 75.
[Закрыть], и все это представляется связанным с тем, что «больше, чем воспоминанье», ведь это прошлое по-прежнему могущественно – его не так просто изгнать из настоящего.
Время в поэме «Твой путь» изображается посредством возникающих снова и снова статичных образов, которые показывают, что поэтесса все еще пребывает во власти травматического прошлого. Мертвое тело, покрытое ледяной оболочкой, становится символом конфликта между прошлым (даже доисторическим) и настоящим:
где человек, судьбы моей собрат,
как мамонт, павший сто веков назад,
лежал, затертый городскими льдами.
В заключительной части поэмы поэтесса говорит, что должна оплакивать и поминать погибших, и это погружает ее в ад бесконечного настоящего. Образы, используемые Берггольц, подчеркивают судьбу, общую для нее и вмерзшего в лед человека: она изображает саму себя омертвелым и застывшим памятником тем, кто умер в блокадную зиму:
Память о погибших объединяет поэта с теми, кого она прославляет, – с людьми, застывшими во времени где-то между прошлым и настоящим.
Подобная дезориентация во времени присутствует и в нескольких коротких стихотворениях, написанных во второй половине 1940-х годов. Эти стихи выражают чувство отчуждения от кажущегося неузнаваемым города и, на самом деле, от неузнаваемой и травмированной себя самой. Повторяющийся мотив, выражающий эту ситуацию, – мотив слепого, который обрел утраченное зрение, но которому трудно постичь мир, осязаемый прежде исключительно на ощупь[381]381
См. стихи: «Так вот она какая. Вот какой» (Там же. С. 86–87), «О да, простые, бедные слова» (Там же. С. 87), «Я знала мир без красок и без цвета» (Там же. С. 88), «Стихи о себе» (Там же. С. 88–89).
[Закрыть]. Больше всего Берггольц тяготит вина перед бывшим мужем, Николаем Молчановым, который умер в то время, когда у нее уже начался роман с Георгием Макогоненко – тем, кто впоследствии стал ее третьим мужем. В блокадных дневниках Берггольц неоднократно пишет о том, как смерть Молчанова остановила для нее нормальный ход времени:
Стихи, написанные в середине 1940-х годов, показывают, что иногда смерть Молчанова казалась Берггольц чем-то временным, а не окончательным и бесповоротным. Эта неразрешимая коллизия отразилась в двух стихотворениях, где прошлое и настоящее, воображаемое и реальное сплетаются воедино: поэтесса, вышедшая замуж в третий, встречает своего восставшего из мертвых бывшего мужа – Молчанова. Стихотворение «О, не оглядывайтесь назад» (1947) заканчивается строками, адресованными Молчанову, где поэтесса пишет, что обитает в особой пограничной области между миром живых и миром мертвых. Эти строки говорят о преданности, но так и не отвечают на вопрос, кто кому должен быть предан:
…для всех живущих – его жена,
для нас с тобою – твоя вдова[383]383
Из стихотворения «О, не оглядывайтесь назад» (Берггольц О. Собрание сочинений. Т. 2. С. 96–97). Дневник Берггольц от 20 мая 1942 года включает в себя строки, которые предвосхищают окончание этого стихотворения (Берггольц О. Блокадный дневник. С. 223), – они адресованы Г. П. Макогоненко, а не ее покойному мужу.
[Закрыть].
В послевоенных стихах о блокаде Берггольц лишается возможности связывать страдания с будущей победой, возвращаясь к такой репрезентации времени, которая была характерна для стихов 1941–1944 годов. Время представлено здесь либо в виде бесконечной неопределенности, либо как сбивающее с толку слияние настоящего и навязчивого прошлого: даже в своем воображении поэтесса не свободна в том, чтобы перемещаться между прошлым и настоящим, – временны́е ограничения блокады для нее по-прежнему актуальны, несмотря на то что пространственные ограничения были сняты.
В конце концов в лирической прозе «Дневные звезды» (1959) ей удается преодолеть эти ограничения, переработав опыт замкнутого пространства тюрьмы и блокады и отвергнув линейную хронологию ради ассоциативного принципа, связывающего друг с другом ключевые моменты ее жизни. Берггольц говорит об этих ключевых событиях как о своего рода эпифании – о том, что существует вне привычных временны́х границ, – только внутри этих событий она может «жить всей жизнью сразу». Это чувство освобождения фиксирует и дневниковая запись от 26 декабря 1941 года:
Многое из того, что Берггольц писала о своем личном блокадном опыте до «Дневных звезд», напоминало другое, хорошо знакомое ей пребывание в тюрьме, когда жизнь превращалась в нескончаемый кошмар:
В «Дневных звездах» время наконец подчиняется автору: Берггольц свободно перемещается из настоящего в различные моменты прошлого, смешивая воспоминания детства с эпизодами блокадной жизни. Такое расположение событий пропитывает повесть вселяющим надежду чувством цельности, позволяет обнаружить внутреннюю логику в жизни автора и ее современников. «Дневные звезды» переосмысляют присущее Берггольц чувство размытости временны́х границ, превращая историю о вечно возвращающемся страдании в ретроспективный рассказ о целенаправленном росте и развитии. Те «вспышки», что посещали ее после выхода из тюрьмы, мгновения, когда то, что кажется «подлинной» жизнью, преодолевает бесчувствие словно бы находящегося под наркозом существования, становятся предвестием того «лучевого пучка», который возникает в «Дневных звездах», – пучка, в котором существование и время встречаются друг с другом, освобождаясь от уже невозможного линейного повествования, которое способно лишь на то, чтобы снова и снова сталкивать нас с неразрешимым:
…я знаю, как не бывает времени! В тот день его не было – все оно сжалось в один лучевой пучок во мне, все время, все бытие. И весело рухнули перегородки между жизнью и смертью, между искусством и жизнью, между прошлым, настоящим и будущим[386]386
Берггольц О. Дневные звезды. Л.: Советский писатель, 1960. С. 151.
[Закрыть].
В «Дневных звездах» блокада становится неотъемлемой частью истории жизни поэтессы. Так, чувство отрешенности, посещающее ее, когда она бредет сквозь замерзший город, чтобы рассказать отцу о смерти мужа, смешивается с другими воспоминаниями. Рассказ об этом пути сопровождается множеством деталей, представляющих ситуацию почти вневременной: часы на Московском вокзале останавливаются, она движется мимо вставших трамваев и троллейбусов, принадлежащих, как ей кажется, к другой, совершенно чуждой эпохе. Она вспоминает о том, как ставила перед собой цель дойти от одного фонарного столба до другого, и это фактически свидетельствует о том, что на смену времени приходит бесконечное пространство. Эта сцена связывается с воспоминаниями о детстве и семье, и блокада здесь неожиданно начинает играть новую роль, восприниматься как путь к прозрению. Повествовательная структура «Дневных звезд» акцентирует свободное, беспрепятственное движение между прошлым, настоящим и будущим, конфликтуя с образами статичного, ограниченного времени поэмы «Твой путь». Если в блокадных текстах Берггольц стремится сокрушить временны́е барьеры, вглядываясь в будущее, из которого сегодняшний день может казаться важным вкладом в победу, то в «Дневных звездах» она выходит за пределы этих барьеров, представляя историю своей жизни и жизни своего поколения как взаимное сосуществование всех времен в едином мгновении. Это повествование о попытке собрать собственное «я», обрести целостность – попытке, которая вполне может закончиться неудачно, заточив поэтессу в бесконечном настоящем.
Берггольц планировала написать второй том «Дневных звезд», но не смогла завершить его: из ее заметок и черновиков видно, что часть этого второго тома должна была касаться ее ареста и тюремного заключения. И хотя в 1965 году она опубликовала сборник стихов «Узел», где впервые появились некоторые из ее тюремных стихов, создать приемлемое повествование из этого материала было гораздо сложнее, чем из материала блокадного, в котором причиненные автору страдания могли быть приписаны внешним, вражеским силам, а выносливость людей во время чрезвычайной опасности и лишений восприняты как героическое сопротивление. Любая попытка примирить присущую Берггольц идеалистическую веру в коммунизм с преследованиями и арестом (как ее, так и многих других невинных людей) угрожала принципиальным образом подорвать веру поэтессы в собственное «я». Такой опасности не было, когда она говорила о блокаде «голосом Ленинграда»: ее блокадные стихи передают по крайней мере часть страданий города, представляют перед аудиторией воображаемое будущее, помогают наделить смыслом собственный жизненный опыт. После войны Берггольц продолжила играть роль свидетеля, защищая общую память о блокаде от тех, кто мог ее исказить, и, судя по тому, как приняли ее работу те, кто обладал сходным жизненным опытом, она достигла большего успеха в том, чтобы предложить современникам осмысленное повествование о блокаде, чем в том, чтобы создать такое повествование для себя самой. Ее собственное видение блокады, полное вины и горя, так и осталось почти невысказанным:
Мне не поведать о моей утрате…
Едва начну – и сразу на уста
в замену слов любви, тоски, проклятий
холодная ложится немота.
Мне легче незнакомых, неизвестных,
мне легче мир оплакать, чем тебя.
И все, что говорю, – одни подобья,
над песней неродившейся надгробье…[387]387
Берггольц О. Собрание сочинений. Т. 2. С. 87.
[Закрыть]
Перевод с англ. Юлии Костюк под ред. Кирилла Корчагина
