Читать книгу "Блокадные нарративы (сборник)"

Прорыв блокады в 1943 году вызвал массу оптимистических разговоров и слухов о дальнейшем развитии событий. В то же время сохранялась тревога: «Ленинградцы – большие фантазеры. В день прорыва блокады 18 января все ликовали, обнимались, плакали и немедленно начали мечтать о хлебе, хотя почти все ясно осознали, что прорыв – не снятие блокады», – свидетельствует в дневнике библиограф, книговед Мария Машкова[535]535
  Машкова М. В. Из блокадных записей // Публичная библиотека в годы войны, 1941–1945: дневники, воспоминания, письма, документы / Сост. П. Л. Вахтина, М. К. Свиченская, отв. ред. А. Н. Маслова. СПб.: Российская национальная библиотека, 2005. С. 55.


[Закрыть]. Последнее замечание свидетельствует о том, что наученные горьким опытом несбывшихся надежд ленинградцы были далеки от мысли о том, что все их невзгоды позади: «Ходят упорные слухи, что немцы собираются штурмовать город, что скоро начнется химическая война, что с Ленинградом произойдет то же, что со Сталинградом, то есть превратится в груду развалин, – записал 7 апреля 1943 года секретарь комитета ВЛКСМ завода им. Сталина Борис Белов. – У всех настроение подавленное, угнетающее. Только и слышно “скорее бы один конец!”, любой конец. Впереди самая жуткая фаза войны. Ад, ад»[536]536
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 9. Л. 115 об.


[Закрыть]. Не исключала такую возможность и власть. Военный совет Ленинградского фронта делал вывод о намерении врага снова замкнуть кольцо блокады. О возможном штурме Ленинграда говорил и первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Андрей Жданов, выступивший на собрании актива Ленинградской партийной организации 17 мая[537]537
  Карасев А. В. Ленинградцы в годы блокады (1941–1943 гг.). М.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 286, 287.


[Закрыть]. Тревожная молва беспокоила горожан и летом 1943 года: «Ходят упорные слухи, что немцы на нашем участке фронта накапливают силы, – записал 8 июня в дневнике рабочий Иван Фирсенков. – <…> Тихо, подозрительно тихо, вероятно, это затишье перед сильной бурей»[538]538
  Фирсенков И. П. Блокадный дневник. СПб.: Судостроение, 2014. С. 231.


[Закрыть].

В определенной мере отражает состояние духа осажденных ленинградцев и их отношение к захвату города врагом проведенное в 1998–1999 годах социологическое обследование блокадников. В соответствии с полученными данными, никакие муки и жертвы не могли склонить горожан к поиску выхода из трагического положения путем капитуляции. На вопрос: «Думали ли Вы о сдаче города, чтобы спасти свою жизнь?» – ответ был почти однозначным. 98,2 % ответивших на него сказали, что никогда, ни при каких условиях не считали возможным сдать фашистам Ленинград. 1,2 % заявили, что им было безразлично, и только 0,6 % опрошенных (3 человека!) посчитали, что надо было сдать город, чтобы спасти население[539]539
  Фролов М. И. В блокадном Ленинграде должны были умереть все. Почему большинство его жителей не погибли? // Военно-исторический журнал. 2000. № 6. С. 88.


[Закрыть]. Следует отметить, что патриотически настроенные горожане по-разному оценивают численность своих оппонентов в разное время. Если в блокадных дневниках говорится о достаточно большом количестве горожан-пораженцев, то в воспоминаниях таковых упоминается совсем немного. Отметим также, что, согласно данным опроса блокадников, проведенного в 2001 году психологами Санкт-Петербургского университета, во многих семьях родители не говорили о «враге» в присутствии ребенка из-за непредсказуемости результата войны[540]540
  Гулина М. А., Цветкова Л. А., Ефимова И. А. Сознательные и бессознательные компоненты психологических последствий травмы военного времени у ленинградских детей, переживших блокаду и эвакуацию // Женщина и война. О роли женщин в обороне Ленинграда. 1941–1944 гг. / Отв. ред. А. Р. Дзенискевич. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006. С. 218.


[Закрыть].

Погибавшие от голода и холода, немецких бомб и снарядов горожане практически не видели немцев. Хотя в августе 1942 года некоторые ленинградцы могли своими глазами наблюдать пленных врагов, но для большинства они были невидимы. О такой незримости немцев пишет поэтесса Ольга Берггольц: «Я в Ленинграде с начала войны; я, как и девяносто процентов ленинградцев, ни разу не видела “живого немца”. Тем не менее я, как и все другие, нахожусь в состоянии ежедневной борьбы с ним. Это безмолвная, ожесточенная, изнурительная борьба. Она изнурительна особенно потому, что это борьба с врагом-невидимкой»[541]541
  Берггольц О. Ф. Лето сорок третьего года // Собрание сочинений: В 3 т. Л.: Художественная литература, 1989. Т. 2. С. 224.


[Закрыть]. Конечно, у части горожан имелось представление об агрессоре, сформированное пропагандой. «Я часто думала, что такое “немцы, фрицы, убийцы, захватчики”, – вспоминает ребенком встретившая войну Александра Рябычина. – Понимала, что это кто-то, кто страшней Бабы Яги, Змея Горыныча, Кощея Бессмертного. Но что это было похоже на людей, я представить себе не могла на протяжении всей войны…»[542]542
  Соловьева В., Талалаев А., Иванова О. Солдатские вдовы. СПб.: Возрождение России; Изд-во СПбГТУ, 2000. С. 72.


[Закрыть] «Я долгое время не знала, что наши враги тоже люди, даже похожи на людей, – вспоминает Елена Веселова. – На страницах газеты “Правда” печатали рисунки художников “Кукрыниксов”. Они изображали <…> немцев в виде волков с кривыми зубами, змеев горынычей и всяческих страшилищ. Потому я и не спрашивала: “Люди ли они?”»[543]543
  Испытание: Воспоминания прихожан Князь-Владимирского собора о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. / Отв. ред. В. Сорокин; сост. В. Синицына, И. Шкваря. СПб.: Князь-Владимирский собор, 2010. С. 26.


[Закрыть] Тем более шокирующей была встреча ленинградки с реальным немцем, с одной стороны, не соответствовавшим созданному в сознании звероподобному карикатурному образу, а с другой – действительно несшим смерть и разрушение:

Это произошло в начале блокады, – рассказала поэту Олегу Шестинскому блокадница Любовь Антоновна. – Сбили над нашим домом фашистский самолет. <…> Сбитый немецкий летчик! Фашист! Я рисовала себе, что сейчас зашмякает перед нами некое исчадие ада, жалкий горбун с кровожадным лицом, с клыками вместо зубов. А летчик, приземлившийся на пустыре, окруженный милицией и негодующими женщинами, поразил меня – широкоплечий, голубоглазый, золотые кудри… Я обомлела. Как мог быть фашист таким неправдоподобно красивым! У меня не умещалось в уме. Немцы уже жестоко бомбили город, заключили его в кольцо, – ненависть к ним вызревала неподдельная. И я тоже ненавидела их. И вдруг – красавец, который может лишь присниться. Я <…> перестала воспринимать красоту. Мне казалось, что в ней фальшь, зло…[544]544
  Шестинский О. Н. Ангельское воинство // Нева. 1999. № 1. С. 86.


[Закрыть]

Жители блокированного Ленинграда не только не видели, но и не называли немцев: «Никто не говорил “фашист”, “немец”, “враг”, а говорили “Он”, – вспоминает Ольга Гречина. – Например: “Что-то нынче Он затих”, “Опять Он завел”, “Он свое время знает”. <…> Часто были в речи неопределенно-личные конструкции: “стреляют”, “бомбят”, “закрыли” и т. д., признающие наличие каких-то внешних сил, распоряжающихся нашей судьбой»[545]545
  Гречина О. Спасаюсь спасая. Ч. 1. Погибельная зима (1941–1942 гг.) // Нева. 1994. № 1. С. 251.


[Закрыть].

Образ немцев в сознании ленинградцев менялся. В начале войны и после окружения города жители Ленинграда в значительной мере находились в мифологизированном пространстве, обусловленном отечественными пропагандистскими вымыслами о «германском народе, германских рабочих, крестьянах и интеллигенции» как «верных союзниках», «пролетарском интернационализме» немцев. Затем ленинградцы оказались в плену собственных иллюзий, пересказывая друг другу легенды о «культурности, доброжелательности» немцев, их «жалости» к Ленинграду и «доброте» к ленинградцам. В сентябре 1941 года изменились интонация и содержание официальной советской пропаганды. Исчезли надежды на классовую солидарность оккупантов, стало насаждаться пренебрежительное, презрительное отношение к немцам и немецкой культуре. Германские солдаты превратились из потенциальных союзников и братьев по классу, представителей культурного народа в «фашистов-людоедов», смертельного врага, которого надо только уничтожать. Однако не столько под воздействием пропаганды, сколько на собственном опыте ленинградцы изменили мнение об агрессоре. От иллюзорных представлений не осталось и следа. В городском общественном мнении нарастала ненависть к немцам, в адрес которых неслись обвинения и проклятия: «Этот бесцельный, ничем не оправданный ужас производится “культурными” людьми XX века, – записал в дневнике 12 октября 1941 года инженер Владимир Кулябко. – Согласен, их надо уничтожать всех до единого»[546]546
  Кулябко В. Г. Блокадный дневник // Нева. 2004. № 2. С. 238.


[Закрыть]. «В магазине в очереди все проклинают Гитлера», – свидетельствует в дневнике 5 декабря А. Лепкович[547]547
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 58. Л. 2.


[Закрыть]. «Черт бы побрал этих проклятых немцев. Ненависть к ним кипит в моей крови», – записал в дневнике 4 апреля 1942 года школьник, затем фронтовик Давид Соболевский[548]548
  Соболевский Д. И. Дневник пропавшего без вести, 1941–1943. СПб.: [б.и.], 2014. С. 55.


[Закрыть]. «Ненависть к немцам беспредельная и не рассуждающая у всех; уверенность в победе – у всех», – записала в дневнике 28 июня экономист Зинаида Шнитникова[549]549
  Блокадный дневник З. З. Шнитниковой: 2 сентября 1941–17 июля 1942 г. / Сост. Р. Б. Самофал // Вопросы истории. 2009. № 6. С. 69.


[Закрыть]. Врач Израиль Назимов 15 ноября 1942 года восклицал в дневнике: «Сволочи! Уничтожение, полное истребление всех до единого немцев – задачи нашего народа»[550]550
  Назимов И. В. Дневник // Ленинградцы. Блокадные дневники. С. 195.


[Закрыть].

Следует отметить, что большинство жителей города не переносило крайне негативное отношение к вторгшимся в их страну захватчикам на этнических немцев Ленинграда. Последние (более 10 тыс. человек), как и во время Первой мировой войны, оказались под подозрением как потенциальные предатели и шпионы, а затем стали насильственно переселяться в соответствии с постановлениями Военного совета Ленинградского фронта в августе 1941 и марте 1942 года[551]551
  См., например: Черказьянова И. В. Ленинградские немцы: судьба военных поколений (1941–1955 гг.). СПб., 2011.


[Закрыть].

Ко времени снятия блокады, окончания войны в представлениях ленинградцев о враге остались лишь ненависть и проклятия: «Как же я ненавидела немцев! – вспоминает в интервью 2005 года Мария Шу. – Для меня они были чудовищными агрессорами. Я помню повешенных фашистов на площади Калинина в Ленинграде [это произошло 5 января 1946 года. – В. П.]. <…> У меня не было жалости, сейчас даже поражаюсь. Не знаю, правильно ли тогда делали, что демонстративно их вешали. Озлобление людей против немцев было ужасным»[552]552
  Лурье Л. Я., Маляров Л. И. Ленинградский фронт. СПб.: БХВ-Петербург, 2012. С. 194.


[Закрыть]. Показательно, что блокадница удивлена собственными послевоенными чувствами по отношению к немцам десятилетия спустя.

Певица Галина Вишневская, в пятнадцатилетнем возрасте пережившая блокаду, пишет в мемуарах: «Вспоминается мне, как вели по Невскому проспекту в Ленинграде, сразу после снятия блокады, колонну первых пленных немцев, и русский конвой буквально собой прикрывал их с обеих сторон, спасая от толпы разъяренных женщин»[553]553
  Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М.: Никея, 2011. С. 80.


[Закрыть]. Об этом же свидетельствует и подростком встретившая войну Мария Гусарова: «После снятия блокады летом вели по Международному (ныне Московскому) проспекту пленных немцев. Какие они были жалкие, в рваной одежде, бледные, а некоторые с повязками. Их охраняли солдаты на лошадях, не оттого, что они убегут, а от голодных настрадавшихся женщин, готовых броситься на них и растерзать»[554]554
  Гусарова М. А. Мы не падали духом // Откуда берется мужество. С. 101.


[Закрыть]. «Помню один эпизод – это 45-й год, – вспоминает Раиса Алымова. – Я – пятилетняя с мамой и другими людьми стою на улице и смотрю на пленных немцев, которых колонной ведут мимо нас. <…> И вдруг какая-то сила во мне, в худющем ребенке, кидает на эту колонну, я вырываюсь из маминой руки и цепляюсь за какую-то шинель с криком: “Зачем моего папу убили?!” Долго потом мама не могла меня успокоить»[555]555
  Дневник детской памяти. Это и моя война / Сост. Л. Н. Машир. М.: ACT, 2014. С. 85, 86.


[Закрыть].

Однако ленинградцы недолго сохраняли ненависть к врагу. В блокадном городе лечили раненых немецких солдат, их поддерживали, отдавая свой хлеб, страдавшие от голода медсестры[556]556
  Чтобы помнили: Воспоминания ветеранов Академии о войне и о себе / Под ред. А. В. Шаброва. СПб.: Медицинская пресса, 2005. С. 198.


[Закрыть]:

Однажды при заготовке дров увидела пленного немца с черным от голода лицом, безумными глазами, в лохмотьях, – вспоминает работавшая в строительном управлении Мария Фетинг. – Мне стало его очень жалко. Я поехала в город, выкупила вперед на день буханку хлеба по карточке и привезла ему. Когда я протянула ему хлеб, он прижал его к груди, а на лице его отразилось удивление и даже страх – он не мог поверить в свою удачу, спасение, в реальность этого щедрого и неожиданного дара. В этот момент я думала, что и наши военнопленные где-то так же голодают[557]557
  Испытание: Воспоминания прихожан Князь-Владимирского собора. С. 127.


[Закрыть].

Чаще других милосердие ко вчерашнему врагу проявляли женщины и дети. С последними пленные иногда «расплачивались» самодельными игрушками: «Уже с конца войны в городе стали встречаться группы пленных немцев, исхудавших и плохо одетых, – вспоминает блокадница Наталья Кочеткова. – Однажды, когда мама дала им немного хлеба и папирос, мы с Борей искренно возмутились: “Они же наши враги!” Ведь слово “немец” было самым страшным во время войны. А мама спокойно и просто объяснила: “Они же люди, и им тоже плохо”»[558]558
  Кочеткова Н. Д. Наша семья в военные и блокадные годы // Великая Отечественная война: правда и вымысел: Сб. статей и воспоминаний. Вып. 9 / Сост. И. П. Зиновьев, В. А. Кутузов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2015. С. 171.


[Закрыть]. «Я живу у мачехи, – вспоминает подростком пережившая блокаду Алефтина Павленко, – …слышу тихий стук в дверь черного хода. Открываю. Передо мной стоит немец. Мне не страшно. Он протягивает мне безделушку, сделанную своими руками, и просит кушать. И хотя в доме на счету каждый кусок, я протягиваю ему кусочек хлеба. Мне человека жалко»[559]559
  Блокадный дневник / Сост. Н. Павлова, Л. Матросова-Зыбина. Таллин: [б.и.], 2005. С. 140.


[Закрыть].

«Напротив нашей школы после войны пленные немцы работали на разборке разбомбленного дома, – рассказала в интервью 2008 года Ирина Скрипачева. – Мы ходили мимо них, они просили есть, и мы норовили потихоньку их подкормить»[560]560
  Добротворская К. А. Блокадные девочки. С. 51.


[Закрыть]. Подростком встретившая войну Эльвира Супруненко и ее подружки по женской школе «кормили» пленных немцев, которых ежедневно конвоировали мимо школы на Васильевском острове. Сначала девочка отдала пленному свой кусок дуранды (жмыха), на другой день – домашний завтрак[561]561
  Супруненко Э. И. Однажды весной // Мы это пережили: Сборник воспоминаний детей блокады немецкого происхождения / Сост. В. А. Коробова. СПб.: Геликон Плюс, 2003. С. 11, 12.


[Закрыть].

Накануне и в течение всей осады немцы вели против жителей города пропагандистскую войну, запугивая и одновременно порождая призрачные надежды и мифологизированные представления о реальности. Однако достичь в этой информационной войне значительных результатов им не удалось. Среди ленинградцев имелись антисоветские, прогерманские, антисемитские настроения. В начале войны, накануне блокады наблюдался определенный рост таких настроений. Однако, выходя за пределы межличностного общения, бытовавшая в городе пронемецкая молва не приводила к каким-то серьезным политическим последствиям. Слухи, разговоры не стали основанием, катализатором каких-либо политических действий, социальных беспорядков, открытого протеста, на которые рассчитывали осаждавшие город немцы.

За относительно недолгий, но бесконечный в сознании ленинградцев период войны и блокады пропагандистский облик немца – товарища, собрата по классу, так же как и портрет высококультурного человека, трансформировался в образ безжалостного и смертельно опасного врага. Однако после блокады и войны вновь произошла невероятная эволюция этих представлений. Ленинградцы, пережившие смертельный голод и холод, ужас бомбежек и обстрелов, вновь стали воспринимать немцев, оказавшихся в советском плену, поразительно доброжелательно, участливо подкармливая тех, кто совсем недавно был причиной их нестерпимых страданий и гибели самых близких людей.

Борис Равдин
Блокада Ленинграда в русской поднемецкой печати 1941–1945 годов (фрагменты)

Основные источники

За годы Второй мировой войны на ее Восточном фронте, а также в Германии, Болгарии, Дании, Италии, Сербии, Финляндии, Франции, Чехии с первой половины августа 1941 по 7 мая 1945 года было издано более четырехсот наименований газет и журналов на русском языке как разовых, так и издававшихся на протяжении почти всех четырех лет войны.

Большая часть такого рода изданий приходится на вторую половину 1942–1943 годов, когда Ленинградская блокада уже не стояла в списке приоритетного внимания, когда первоначальный ленинградский информационный ресурс практически был исчерпан или трансформировался.

В пропагандистском отношении начало операций Германии на Восточном фронте – это преимущественно период листового материала, листовок, предназначенных для переброски на территорию противника[562]562
  Отметим, что широко известная в блокадной теме предпраздничная ноябрьская 1941 года листовка «Сегодня мы будем бомбить, завтра вы будете хоронить», скорее всего, не более чем слух; насколько мы себе представляем, такой тип брутального «юмора» немецким пропагандистским инстанциям не свойственен, да и на многочисленных сайтах «милитарики» такая листовка нам не встречалась.


[Закрыть]. Позднее возникла потребность в периодической печати.

Для представления о том, что такое Ленинград в изображении коллаборационистской печати, мы, в первую очередь, обращались к изданиям, территориально близким к Ленинграду: газетам Пскова, Дно, Риги, Таллина – «Правда» (Рига и Таллин), «Псковский вестник», «За родину» (Дно), «За родину» (Псков, в реальности – Рига; далее: ЗР), «Северное слово» (Нарва, с середины августа 1942 года – Таллин; далее, как правило: СС) или к берлинским периодическим изданиям: «Новое слово» (далее, как правило: НС), «Новая жизнь» (далее: НЖ), «Клич», «Труд», «Доброволец», «Заря», часть которых распространялась и на оккупированной территории СССР.

Нужные нам материалы содержатся и в изданиях других регионов, например, в газетах Северного Кавказа за вторую половину 1942 – первую половину 1943 года; сюда, на Северный Кавказ, направляли эвакуированных ленинградцев, в результате летней 1942 года кампании вермахта вдруг оказавшихся под оккупацией.

Основной источник сведений коллаборационистской печати о Ленинграде, в особенности на начальном этапе блокады, – это, как правило, материалы германских пропагандистских служб, составленные на основании разведданных, допросов военнопленных, беженцев и перебежчиков.

Следует учитывать, что целиком стать на военные рельсы газета, в особенности большая, ежедневная, четырехполосная, не имеет возможности. Не случайно возникшие внутри больших газет в 1943 году так называемые «Страницы добровольца», как правило, вскоре были вынуждены стать самостоятельными приложениями к газете-донору. У войны свои заботы, а у газеты, при всем внимании к войне, много своих сугубо индивидуальных жанровых интересов: ее читатель не может питаться исключительно военными событиями, ему подавай и закуску и бланманже в виде уголков шахматиста и юмора, кроссвордов, календарных стишков, юбилейных статей и т. д.

Среди приблизительно восьмисот книг и брошюр, вышедших на русском языке в 1941–1945 годах, в основном на оккупированной территории СССР и в Германии, отдельные издания блокадной тематики нам не встречались. Вероятнее всего, их и не было.

В ряде случаев для ориентации в материале мы обращались к работам С. Ярова, Н. Ломагина, В. Пянкевича, к воспоминаниям и дневникам блокадников, к другим источникам и исследованиям по теме.

В первую очередь мы видели свою задачу в том, чтобы подойти к проблеме с позиций источниковедения, дать некоторые образцы пропагандистских увражей, обратить определенное внимание на поэтические особенности пропагандистских материалов и попытки (успешные, безуспешные) выхода за пределы жанра.

Блокада? Ленинград?

На начальном, стартовом, разгонном этапе информационного противостояния пропагандистские инстанции по разным причинам, насколько возможно, стараются опираться на более-менее достоверные сведения о противнике. Конечно, при этом допустима «свободная» интерпретация документального материала, недурной пропагандистский эффект дает сочетание достоверных сведений с вымыслом, в основании которого лежат устойчивые или срочно сформированные представления о способностях, наклонностях противника, его культурном, моральном, физическом, военном и финансово-кредитном облике.

В дальнейшем, в ожесточении вооруженного и информационного конфликта, в условиях кризиса жанра, как известно, активно используются или формируются слухофакты; важную роль в искажении реальности играют фигуры умолчания, возникает категорическая нужда в вымысле, фальсификации, подделке, подтасовке, блефе и прочей симуляции поэтической метафорики, где реальные действия и замыслы врага замещаются и отождествляются с воображаемыми представлениями о его потенциальных возможностях.

Формируются устойчивые темы и их подача, складываются словесные образы и обороты, специфическая лексика, язык. Вводятся фигуранты, временные и постоянные – участники разнообразных художественно-пропагандистских сюжетов. В ходу фельетон и так называемый «маленький фельетон», сценка с претензией на живописность.

В разных временных и пространственных точках противостояния пропагандистский сказ может иметь свои поэтические особенности, но в любом случае непременно учитывается аудитория, для которой предназначен материал, в расчет берутся возможности информационного послания (в случае печатной продукции – стилистика, сфера и способы распространения, регулярность издания, объем, цена и т. д.).

Обращение к Ленинградской блокаде позволило русской коллаборационистской печати в относительно короткий срок в концентрированном виде продемонстрировать почти весь спектр простейших пропагандистских приемов и их эволюцию. При этом не стоит слишком преувеличивать тот факт, что печать эта складывалась под руководством германских пропагандистских инстанций, что значительная часть работников пера имела опыт работы в советских агитационно-пропагандистских изданиях. Пропагандистские приемы, они в родстве с бродячими сюжетами, к тому же набор этих приемов весьма ограничен, не превышает числа структурообразующих элементов волшебной сказки.

Все коллаборационистские издания находились под контролем и управлением германских пропагандистских инстанций, но, с учетом российского культурно-исторического фонда, издания эти в определенных ситуациях обладали некоторой свободой маневра в жанровом и стилистическом оформлении. Разве что существовали непреодолимые запреты разного характера.

Так, например, в советской практике, как известно, пользовались словосочетанием «кольцо блокады». А в коллаборационистских изданиях (как, впрочем, и в печати «кураторов») понятие «блокада» отсутствовало, речь шла исключительно о «германском кольце», «железном кольце», «железном кольце германского окружения», «железном кольце вокруг Ленинграда», «замкнутом кольце», «кольце окружения», «кольце германских войск», «кольце вокруг Ленинграда», «кольце, окружающем Ленинград», «кольце германской осады», «мышеловке миллионов», «смертельном кольце», «стальном кольце», «стальном кольце германской армии», «фронте осажденного Ленинграда» и т. д., тем самым у поэтов с «той стороны» отсутствовала возможность пользоваться рифмами, типа «блокада – Ленинграда», «блокаде – Ленинграде».

Отметим, что понятие «блокада» в языке Третьего рейха не отменялось, но в приложении к текущим событиям, как правило, применялось в связи с военными операциями Англии в отношении Германии или действиями Америки в противостоянии с Японией.

В использовании первой части словосочетания «Ленинградская блокада» (то есть определения – Ленинградская) тоже обнаруживаются некоторые особенности.

Поясним. С 1933 года в Берлине выходила газета «Новое слово», эмигрантская, разделявшая многие положения фашизма и нацизма, финансировавшаяся Внешнеполитическим управлением Национал-социалистической немецкой рабочей партии, то есть ведомством А. Розенберга, и тем самым не подчинявшаяся ни Министерству пропаганды Геббельса, ни отделу пропаганды вермахта.

Согласно просмотренной нами значительной части номеров «Нового слова» за 1941 год газета пользовалась исключительно топонимом «Петербург», ни о каком Ленинграде не могло быть и речи. Вот несколько заголовков: «У ворот Петербурга», «Петербург», «Петербург сегодня»[563]563
  Соответственно: НС. № 39. 21 сентября; НС. № 40. 28 сентября; НС. № 41. 5 октября.


[Закрыть].

Этим же топонимом какое-то время пользовалась и берлинская газета «Клич», созданная в конце лета 1941 года для распространения среди многомиллионной аудитории советских военнопленных[564]564
  См.: Петербург в кольце // Клич. Берлин. 1941. № 7. 14 сентября.


[Закрыть].

Наступил 1942 год. В заголовках город по-прежнему именуется Петербургом[565]565
  См.: Голод и холод в Петербурге // НС. 1942. № 13. 15 февраля.


[Закрыть]. И в авторских заметках город продолжает носить звание «Петербург»[566]566
  См., например: Букреев Е. [он же: Тарусский Евгений; настоящее имя: Рышков Евгений Викторович]. Война // НС. 1942. № 13. 15 февраля. С. 7; № 23. 22 марта.


[Закрыть]. Но в перепечатках из немецких газет город изначально вынужден был именоваться Ленинградом[567]567
  См.: О боях на Восточном фронте [Из «Фёлькишер Беобахтер»] // НС. 1942. № 12. 11 февраля.


[Закрыть]. Ситуация усложняется, когда автор цитирует советскую печать или так называемые письма ленинградцев, беженцев, красноармейцев. Вот, у автора «Нового слова» в одной и той же статье на одной чаше весов ложь «ленинградских видных коммунистов», а на другой – «жуткая правда <…> петербургских беженцев»[568]568
  См.: Е. Т<арусский>. Круги Дантова ада // НС. 1942. № 14. 18 февраля.


[Закрыть].

Не менее сложная ситуация: П. П<еров>. «К осаде Ленинграда»[569]569
  НЖ. 1941. № 6. 7 октября.


[Закрыть]. Не называть же статью «К осаде Петербурга».

Вот почти лингвистический тупик: в анонимной статье «Расправа Сталина с красноармейцами»[570]570
  НС. 1942. № 25. 29 марта.


[Закрыть] упоминается Ленинградско-Волховский фронт. Все верно – был такой! Видим, что волей-неволей приходится отступать от лексико-политических предпочтений. Не именовать же фронт «Петербургско-Волховским»! Впрочем, в том же номере от 29 марта читаем: «По слухам, циркулирующим в эстонских кругах, бывший эстонский военный министр генерал Лайдонер в настоящее время командует одной из советских армий на Петербургском фронте»[571]571
  Генерал Лайдонер – советский командир // НС. 1942. № 25. 29 марта.


[Закрыть].

В связи с возникшей проблемой необходимо выслушать народное мнение. Вот вам частушка-самодел: Пишет Ленин из могилы: // «Не зовите – Ленинград. // Его строил Петр Первый, // А не я – плешивый гад[572]572
  Кречетов Е. Голос народа // СC. 1942. № 69. 4 ноября.


[Закрыть].

А что делать с устойчивыми словосочетаниями, терминологией? Газета «Северное слово» в объявлении все же не колеблется: «Ямбургский Городской театр покупает баян ленинградской хватки»[573]573
  СС. 1943. № 16. 10 февраля.


[Закрыть].

С конца весны-лета 1942 года топоним «Ленинград» ползучим образом, в основном внутри статей, воспоминаний, но не только, – все чаще и чаще начинает проникать на страницы «Нового слова». Например: «Людоедство в Ленинграде»[574]574
  НС. 1942. № 46. 10 июня.


[Закрыть]. Не в Петербурге же людоедство!

И, наконец, спустя год с лишним, видимо, устав от стилистической эквилибристики, редакция, воспользовавшись удачным заголовком «Контрреволюция в Ленинграде»[575]575
  Там же. № 77. 27 сентября.


[Закрыть], вынесла слово «Ленинград» на первую полосу. С географическими названиями в конце концов произошло то же самое, что и с орфографией, – пришлось перейти на советские «топонимические» нормы.

С конца августа 1941 года вермахтом (отделом пропаганды группы армий «Север») в Риге издавалась газета «Правда»[576]576
  В 1943 году издание газеты перенесли в Таллин. Главным редактором «Правды» в конце 1942 года был «зондерфюрер К.» Германн Крессе (см. об этом: LVVA (Государственный исторический архив Латвии). Ф. P-1018. Оп. 1. Ед. хр. 49. Л. 188). По сведениям из разных источников, в том числе устных: Крессе Герман (Kresse Hermann) – давний член национал-социалистической партии, журналист, шеф группы «Пресса» отдела пропаганды группы армий «Норд», с которым был связан с января 1942 года (или ранее) по конец октября 1943 года; в 1942–1943 годах под переходящим псевдонимом Анатолий Петров – главный редактор газеты «ЗР», под псевдонимом Игорь Свободин – публицист этой же газеты и главный редактор части номеров журнала «Вольный пахарь» за 1943 год. При написании своих статей Г. К., не владевший русским языком, активно пользовался сторонней помощью. Вероятно, ему же принадлежат псевдонимы: Честнов К. и К. Ч. По неподтвержденным сведениям, до Риги Г. К. был связан с немецкими пропагандистскими инстанциями в Париже, позднее – в Западной Украине и Польше; после войны примыкал к правым кругам Германии. Встречающиеся в литературе сведения о казни И. Свободина партизанами или о тождестве И. Свободина и журналиста А. Г. Каракатенко (он же А. Гаев, 1898–1970) недостоверны.


[Закрыть]. В номере от 11 сентября за подписью А.Р. находим статью «Жизнь в окруженном Петербурге». В «Правде», если не ошибаемся, это единственный случай использования слова «Петербург» в приложении к событиям на Восточном фронте. В дальнейшем здесь пользовались исключительно словом «Ленинград».

В так называемом «петербургском тексте» многократно обыгрывалось пророчество/заклинание «Петербургу быть пусту…» («Петербургу пусту быти», «Месту сему быть пусту!»). Использование этого важного для русской культуры, для типологии Петербурга мифологемы в качестве заголовка в интересующих нас изданиях встретилось нам пока лишь дважды.

Впервые – в поэтическом обзоре некоего «Н. Н.» (очевидно, эмигрантского автора), подобравшего в своем кратком обозрении соответствующие цитаты из стихов Н. Павлович, Г. Струве, Н. Агнивцева, И. Северянина, З. Гиппиус и А. Белого[577]577
  «Петербургу» быть пусту… // НЖ. 1941. № 9. 29 октября.


[Закрыть]. Полагаем, что этот поэтический обзор планировался всего лишь как иллюстрация к заготовленной статье к так и не случившемуся падению города.

Позднее заголовок «Петербургу быть пусту…» был использован Л. Н. Польским, довоенным корреспондентом ленинградских газет («За индустрию», «Ленинградская правда»), весной 1942 года эвакуированного из Ленинграда на Северный Кавказ[578]578
  В условиях оккупации уроженец Северного Кавказа Л. Н. Польский (1907–1993, Пятигорск) под разными псевдонимами (например, Леонидов и Л. Ставровский; вероятно, ему же принадлежат псевдонимы Г-ов, Л. П. и Л. Николаев) активно публиковался в казачьей печати, уделяя особое внимание истории казачества, краеведению, русским писателям на Кавказе (в особенности, Лермонтову); редактировал казачьи газеты. Позднее, по возвращении из заключения – известный северокавказский краевед.


[Закрыть]. Под псевдонимом Л. Градов он поместил в казачьей печати не менее двух мемуарных очерков по теме. Один из них, с нужным нам заглавием «Быть Петербургу пусту…», был опубликован в «Казачьем клинке»[579]579
  Казачий клинок. 1943. № 14. Июнь. Об авторстве очерка см. письмо Л. Польского начала 1990-х годов северокавказскому краеведу Г. Беликову (Война и судьбы. Сост. Н. С. Тимофеева [и С. Д. Боброва]. Невинномысск, 2002. C. 138).


[Закрыть], посвящен был первому дню войны. Завершались воспоминания следующим абзацем:

«Прозрачный сумрак, блеск безлунный», – эта картина воспетой Пушкиным белой ночи была исполнена смутной неосознанной тревоги… Жуткой апокалиптической мистикой веяло в этот вечер от багрового заката зари. Казалось, германские самолеты вычертили в этот вечер на небе слова старинного пророчества – «Быть Петербургу пусту…»

Историческую достоверность очерка несколько нарушает хронологически-поэтический сдвиг: из художественных соображений пришлось перенести первые сигналы воздушной тревоги в Ленинграде с ночи 23 на вечер 22 июня.

Но, что важнее, автору очерка по необходимости пришлось нарушить эпическую интонацию публицистическими пассажами о «кремлевских владыках» и доносившихся из репродукторов «истерических выкриках Ильи Эренбурга».

Второй мемуарный очерк Л. Польского – «Город смерти» вскоре под тем же псевдонимом Л. Градов был опубликован там же, в «Казачьем клинке»[580]580
  Казачий клинок. 1943. № 23. Август.


[Закрыть].

В «Городе смерти» – все или почти все подчинено заголовку, который формирует основные положения статьи, здесь многое соответствует и истине и заголовку.

Но с позиций соблюдения жанровых особенностей (заданное заголовком тяготение к эпичности), на наш взгляд, следовало бы вывести из текста дышащий гневом рассказ о бегстве из города руководящих партийных работников; не возлагать вину за хаос, страдания и гибель ленинградцев на носителей власти – всего лишь людей; пренебречь конкретными количественными показателями: «полмиллиона человеческих жизней, ежемесячно погибавших зимой 1941 года в Ленинграде от голода!..»

В результате всех этих публицистических трюизмов, без которых, впрочем, в тех условиях было не обойтись, эпическая картина гибнущего города оказалась смазанной, чистота жанра – нарушенной. Виновниками событий космического масштаба оказались всего лишь материализованные носители зла – евреи и большевики. Политическая окраска, антропоморфизм сил, приведших к вселенской трагедии, нарушили и разрушили поэтику эпического повествования. Заглавие «Петербургу быть пусту…», увы, не соответствовало тексту, в котором миф транспонировался в обыденную реальность с непременными оттенками публицистической пошлости[581]581
  Ср. стихотворение А. Перфильева: Санкт-Петербург («Гигант над гранитным обрывом…») // Для всех. (Рига). 1944. № 6. 1 июня. С. 44. Позднюю редакцию см.: Петербург в поэзии русской эмиграции. (Первая и вторая волна). Вступ. статья, подгот. текста и прим. Р. Тименчика и В. Хазана. СПб.: Изд-во ДНК, 2006. С. 378–379.


[Закрыть].

Присмотримся, далее, к топониму «Петроград». Пожалуй, чаще всего этот топоним встречался нам в одесской печати (зона румынской оккупации). Вот небольшая задачка на одесском материале – требуется сличить два заголовка и найти отличие: «18 советских дивизий в районе Петрограда» и «18 советских дивизий в районе Ленинграда»[582]582
  Соответственно: Молва. Одесса. 1943. № 190. 25 июля; Одесская газета. 1943. № 170. 25 июля.


[Закрыть].

На страницах центральной коллаборационистской печати «Петроград» встречается редко, как правило, в поэтическом словаре[583]583
  См., например: Сиверский А. [настоящее имя: Плюшков Алексей Иванович, 1897–1968, Великобритания] Петроград // Родина. Вустрау. 1944. № 2. Сентябрь. С. 25.


[Закрыть]. Удачное, на наш взгляд, использование оппозиции Петроград/Ленинград находим в построенном на знакомых образах и на знакомой звукописи стихотворении Р. Русланова «Петроград» (из цикла «Петроград»), помещенном в одной из берлинских газет 1944 года:

 
Он строг и горд, великий град Петра,
Его воспела пушкинская лира,
Когда сияли бледные утра
Над строгою державностью ампира.
 
 
Здесь Медный всадник руку распростер,
Зовет врагов для праведного спора;
И пламенеет солнечный костер
На льдах Невы и куполе собора. <…>
 
 
Но сквозь виденья миновавших лет,
Превозмогая заговор традиций,
Как в чумный год, горит лиловый свет
Над грешной осажденною столицей. <…>
 
 
Убийства здесь вершат из-за куска,
На белом снеге черной крови пятна;
В глазах отцов предсмертная тоска
О детях, не вернувшихся обратно.
 
 
Так жизнь нагая – грязна и проста.
Не замечает дней и канонады:
Хоть густо у Дворцового моста
Ложатся в ряд каленые снаряды.
 
 
А наверху преступно ясен свет,
И кровь зари стекает по аллеям,
И сумасшедший наступает бред
На страшный город, ставший мавзолеем. <…>
 
 
Осквернены музеи и дворцы,
Все, чем жила и вера и отрада;
И навсегда застыли мертвецы
В ночной тиши на стогнах Ленинграда[584]584
  Труд. 1944. № 34. 27 августа. Полный текст стихотворения см.: Равдин Б. Вокруг Ростислава Александрова и его псевдонимов // История литературы. Поэтика. Кино. Сборник в честь Мариэтты Омаровны Чудаковой. М.: Новое изд-во, 2012. С. 338–338. Оппозиция «Петербург/Ленинград» (вне блокадной темы) представлена и в другом поэтическом тексте – недатированном стихотворении Лоллия Львова «Петру Великому» («О Петр! Ты знал недвижный Петербург…») (За Родину. Орган уполномоченного К.О.Н.Р. на Курляндском фронте. 1945. [Виндава (Вентспилс)]. № 52. 30 апреля). Львов Лоллий Иванович (1888–1967, Германия) – поэт, критик, журналист. Осенью 1943 года он отбыл из Парижа в «Псковскую губернию», где, как писал Б. Зайцев И. Бунину 10 ноября 1943 года, собирался «работать по народному образованию с двумя петербургскими профессорами [С. Аскольдовым и И. Андри(е)евским]» (Переписка Тэффи с И. А. и В. Н. Буниными. Публ. Р. Дэвиса и Э. Хейбнер // Диаспора II. Новые материалы. СПб.: Феникс, 2001. С. 501). Можно предположить, что в «Псковской губернии» Л.Л. в основном писал для дновской газеты «За родину». Весной-летом 1944 года он преподавал историю русской литературы на курсах пропагандистов РОА в Риге (см. об этом: Поздняков В. В., полковник. Рождение РОА. Пропагандисты Вульхайде-Люкенвальде-Дабендорфа-Риги. Сиракузы, 1972. С. 196). Во второй половине 1944 года Л. Л. редактировал выходившую на территории Латвии (в том числе в Вентспилсе) газету «Русский листок» (см. об этом: Ващенко Н. За гранью истории. Б.м., 1998. С. 97–98); с конца 1944 по май 1945 года под именем Л. Николаев – редактор упомянутой выше газеты «За родину»; там же пользовался криптонимом Л. Н.; возможно, ему принадлежит псевдоним Постовой. Сам Л. Л. в начале 1950-х годов писал: «В октябре 1943 года я выехал из Парижа на восточный фронт, по вызову ОКВ, в 16-ю германскую армию генерала-фельдмаршала фон Буша для антибольшевистской работы в Ост-Проп-Цуге (позднее – Фрейвиллигер-Проп-Цуге, фельдпост 17007), где формально состоял в должности переводчика. Я оставался на восточном фронте до 8-го мая 1945 года, до дня капитуляции, и вместе с небольшой группой своих сотрудников (“власовцев”) был вывезен на пароходе по Остзее в Хейлигенгафен (Голштиния). Последние полгода на Курляндском фронте я редактировал газету генерала Власова “За Родину”, последний номер которой был выпущен мною 7-го мая (он у меня имеется)» (Hoover Institution Archives. Surikov N. Col. Box. 15). Воспоминания Л. Л. по теме см.: Последние дни РОА в Курляндии // Голос Народа. 1952. № 40/41. 12 октября. В послевоенные годы Л. Л. жил в Мюнхене, был связан с радиостанцией «Свобода».


[Закрыть].
 

Достоверность

Известны простейшие приемы, призванные подтвердить достоверность газетно-журнальной (и не только) информации. Вот некоторые из них:

Ссылка на некое лицо, свидетеля таких-то и таких-то событий. Для пущей достоверности фамилия свидетеля, случается, сокращается до инициала, якобы в целях его личной безопасности или безопасности его родных и близких.

Возможна ссылка на безымянное лицо, при этом достоверность информации желательно усилить разного рода деталями, топографическими, хронологическими, физиологическими, прочими.

Ссылка на «собственного корреспондента», чей статус предполагает какую-никакую гарантию достоверности.

Так называемые цитаты из писем, обнаруженных, как утверждается, среди документов, брошенных особистами-смершевцами, в страхе бежавшими из штабных канцелярий. При этом особое доверие должны вызывать письма малограмотных, но искренних красноармейцев, скажем, красноармейцев-чувашей[585]585
  См.: Е. Т<арусский>. Круги Дантова ада // НС. 1942. № 14. 18 февраля.


[Закрыть]. Неплохо смотрятся цитаты из писем матерей на фронт или приписки малолетних детей при письмах жен, адресованных мужу туда же, на фронт.