Читать книгу "Блокадные нарративы (сборник)"

Мама не позвала нас в их комнату, и утром она сказала нам, что папа умер. Это было 16 декабря. Я не был удивлен, как это ни вяжется с моей прежней уверенностью, но я ничему тогда не удивлялся. Я потащился на студию и заказал столяру гроб. В столярном цехе, который я хорошо знал, было страшно холодно, и сидело двое знакомых столяров с землистыми лицами. Один из них прежде был толстым, а теперь у него всё пообвисло. <…> Он всё время ругался со мной и огрызался. Тут я решил, что постараюсь дать им как можно меньше. С этих пор мысль о том, что они еще живут, в то время как мой отец умер, не покидала меня и не покидала, как мне казалось, до конца дороги, хотя было вероятно, что им было недолго жить, впрочем, не знаю, может быть, они и спаслись (147).

Это сочетание крайней неопределенности в описании событий, которую автор объясняет своей неспособностью в тот момент к адекватному восприятию и должному поступку, и результирующей из этого предельной, не допускающей никакой неопределенности беспощадности в самооценке образует системный центр блокадных воспоминаний Зальцмана. Приведенный в заглавии данной статьи оборот подчеркивает этот момент. Зальцман описывает здесь свое возвращение в Ленинград зимой 1955 года, в частности посещение дома одной из своих юношеских возлюбленных:

…Я вышел опять на Аларчин мост, часов в восемь доехал от Мариинского театра до Технологического, перешел улицу и сразу нашел парадную. Я не знал, застану ли Таню или нет. Думал, что, пожалуй, нет, да и фамилии ее нет среди тех, что на двери. Я холодно узнал лестницу, все здесь, как и везде, совершенно не изменилось, только чужое и пропыленное. Но, конечно, именно того, что было, я не мог увидеть, и это было очень естественно[471]471
  Зальцман П. [Дневник за 1955 г.] – Не опубл.


[Закрыть].

Непосредственное видение, визуальность как таковая оказываются недостаточными, чтобы проникнуть в суть вещей, – здесь Зальцман продолжает оставаться учеником аналитической школы Филонова. Лишь пришедшее осознание своей ущербности, выговаривание того, что автор «не мог», дает ему возможность «увидеть» то, что «было», и перевести в процессе и многократной записи воспоминаний не увиденное и не осознанное тогда в модус вечного и незабываемого существования.

Владимир Пянкевич
Немцы в представлениях военного времени и памяти блокадников

Веками немцы в сознании русских представляли иноземцев, Европу. Петербург со времени своего основания выступал в народном сознании городом, воплощающим европейскую цивилизацию, обладавшим «немецким духом». Во время войны и блокады произошло столкновение традиционных и пропагандистских представлений обитателей самого европейского города России о немцах с реальными германцами. После 22 июня 1941 года, когда немцы стремительно приближались и вскоре оказались рядом с Ленинградом, формирование адекватного представления о немцах стало для всех ленинградцев жизненно важной задачей. Эволюция мнения горожан о немцах получила отражение в зеркале «социальных сетей», неформальном коммуникативном пространстве Ленинграда времен войны и блокады. Рассказы очевидцев, слухи, письма, вопросы и обращения к власти, спонтанные высказывания и многое другое играло очень важную роль в условиях острого дефицита официальной информации о реальном положении на фронте, ситуации в городе, необходимости и перспективах эвакуации и т. д.

Отношение большинства ленинградцев к немецкому нападению на СССР было крайне негативным. Между тем среди горожан было распространено не только единодушное стремление встать на защиту своей страны и родного Ленинграда. В первый день войны жительница пригородного Пушкина Лидия Осипова записала в своем дневнике: «Неужели приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы – хуже не будет. Да и что нам до немцев. Жить-то будем без них… Прости меня, Господи! Я не враг своему народу, своей родине… Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все, вся Россия, страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас все, в том числе и чувство патриотизма»[472]472
  Осипова Л. Дневник коллаборантки // «Свершилось. Пришли немцы!» Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны / Сост. и отв. ред. О. В. Будницкий. М.: РОССПЭН, 2012. С. 65.


[Закрыть]. Происходившее утром четвертого дня войны на кухне ленинградской коммунальной квартиры Елена Скрябина описывает так:

Ораторствовала наша соседка по квартире, Любовь Куракина, муж которой, в прошлом партиец, сидел уже два года по обвинению в контрреволюции. Хотя коммунистические настроения Куракиной после ареста мужа и пошатнулись, но в эту ночь под грохот зениток она забыла все обиды. Убежденно твердила о непобедимости Советской России. Уверенность Куракиной действовала в какой-то степени успокоительно, хотя и не верилось вполне тому, о чем она говорила. На высоком сундуке сидела бывшая домовладелица Анастасия Владимировна и саркастически улыбалась. Она не скрывала своей ненависти к советской власти и видела в войне и победе немцев единственное спасение. Хотя я во многом разделяю ее взгляды, но в эту минуту ее улыбка безумно меня раздражает. Хочется верить несмотря ни на что, что Россия не будет уничтожена, а в то же время сознаешь, что только эта война является реальной возможностью для освобождения от террористического режима[473]473
  Скрябина Е. А. Страницы жизни. М.: Прогресс-Академия, 1994. С. 107.


[Закрыть].

Инерция мирного времени была так сильна, что поначалу часть горожан сомневалась в варварстве и коварстве немцев. Одни не верили, что немцы могут быть беспощадными агрессорами, другие полагали, что воюющие против Сталина немцы не могут принести вред тем, кто недоволен режимом. «Никто не мог подумать, что Сталин подпустит немцев к Ленинграду», – вспоминает встретившая войну студенткой Евдокия Круглова[474]474
  Большов В. М. Я поведу тебя в Музей…: 1941–1945. Ульяновск: ОАО «Обл. тип. “Печ. двор”», 2010. С. 157.


[Закрыть]. Стремясь поддержать подобные настроения, а также рассчитывая на скорые успешные действия Красной армии, власть не ставила горожан в известность не только об угрозе окружения города, но и об осаде Ленинграда в течение двух месяцев после ее начала.

Горожане интуитивно пытались представить захватчика не столь опасным и безжалостным, обрести надежду хотя бы в общении между собой. Поначалу среди ленинградцев были распространены настроения, которые соответствовали доминировавшим тогда в советской пропаганде установкам о том, что с началом войны против СССР немцы-пролетарии поднимутся и повернут оружие против гитлеровского режима, а в тылу немецкой армии произойдет восстание немецких рабочих против угнетателей, затеявших «преступную войну против отечества рабочих всех стран». Пропагандистский миф порождал надежды, соответствующие идее классовой солидарности. Реакцию рабочих на сообщение о нападении Германии воспроизводил главный механик Металлического завода Георгий Кулагин: «Ну, теперь им несдобровать! На кого полезли, совсем, что ли, с ума сошли?! Конечно, немецкие рабочие нас поддержат, да и все другие народы поднимутся. Иначе и быть не может!»[475]475
  Кулагин Г. А. Дневник и память. О пережитом в годы блокады. Л.: Лениздат, 1978. С. 14.


[Закрыть] На третий день войны шестнадцатилетняя Елена Мухина с надеждой пересказывала в своем дневнике официальную информацию о тяжелом положении немецких войск и Германии, о том, что в тылу у немцев более опасный противник, чем на фронтах, – голодные, доведенные до крайности фашистским режимом народные массы – о переходе немецких солдат на нашу сторону[476]476
  Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (далее – ЦГАИПД СПб). Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 16 об., 19.


[Закрыть]. Не только школьница, но и более информированные, умудренные жизненным опытом взрослые вначале уповали на мифическую классовую солидарность немцев[477]477
  После октября 1917 года во властном дискурсе, государственной пропаганде, а затем и массовом сознании многих советских людей утвердилась идея международной классовой солидарности рабочих в соответствии с девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», которым завершался «Манифест Коммунистической партии» и начинались все советские газеты. С 1923 года девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», по решению ЦИК СССР – один из главных государственных символов Советского Союза, входил в состав государственного герба СССР вплоть до 1991 года. Все советские военные газеты, включая «Красную звезду», 11 декабря 1941 года сменили лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на «Смерть немецким оккупантам!». Это изменение не коснулось «гражданских» газет, в том числе «Правды».


[Закрыть]. Они искренне недоумевали: «Почему фашисты продолжают захватывать наши советские земли? Вот вопрос, который волнует всех, – записала в августе 1941 года и. о. директора Ленинградского института истории ВКП(б) Елизавета Соколова. – Однажды мне даже инструктор нашего райкома ВКП(б) Пономарева сказала, что она ночи не спит и все думает: “Почему немецкие рабочие сражаются против Советского Союза?”»[478]478
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 109. Л. 2.


[Закрыть]

Такие настроения сохранялись достаточно долго после начала войны. Со временем вера в «народную» и «классовую» солидарность немцев исчезла, однако страх и надежда на спасение по-прежнему жили в людях. Именно эти чувства провоцировали распространение в Ленинграде разговоров иного рода – о высокой немецкой культуре. Профессор Дмитрий Каргин вспоминал: «Почему-то было распространено мнение, что немцы, являясь культурным народом, не могут во всей своей массе проявлять некультурность по отношению к народам Советского Союза и их имуществу»[479]479
  Каргин Д. И. Великое и трагическое. СПб.: Наука, 2000. С. 27.


[Закрыть]. Студентка университета Ольга Мельниковская записала в своем дневнике 10 сентября 1941 года: «Решили с подругами… поступить на работу санитарками в госпиталь на наш любимый истфак. Вестибюль еще на днях был весь завален книгами из истфаковской библиотеки (их должны были куда-то перевезти). С благоговением подержали в руках томик Гёте. Как мог немецкий народ допустить фашизм?»[480]480
  Мельниковская О. Н. [Из блокадного дневника] // «Мы знаем, что значит война…»: Воспоминания, письма, дневники универсантов военных лет / Сост. Т. Н. Жуковская, И. Л. Тихонов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2010. С. 590.


[Закрыть] Недоумение и горечь вызывал ошеломляющий диссонанс между достижениями и преступлениями немцев у известного ученого-патологоанатома Владимира Гаршина, который, вспоминая весну 1942 года, свидетельствовал:

Начинали вскрывать трупы. Почти сплошь [трупы] «дистрофиков», людей, умерших от «голодной болезни»…Так вот что делает голод?! Жира [в тканях] нет, это понятно. Но органы, органы! Голод «съел» их. <…> Я работаю с хорошим микроскопом немецкой фирмы Цейса. Прекрасная оптика, совершенный инструмент. Я всегда любил его, а сейчас мне он неприятен. Я в свое время слушал лекции Орта, ученика великого Вирхова, я работал у Бенда. Что я вижу сейчас, пользуясь немецким микроскопом? Это их внуки сделали[481]481
  Гаршин В. Г. Там, где смерть помогает жизни // Петербург Ахматовой: Владимир Георгиевич Гаршин / Сост. Т. С. Позднякова. СПб.: Невский диалект, 2002. С. 130.


[Закрыть].

Профессор-геолог Сергей Кузнецов вспоминал: «Со студенческих лет осталось уважение к немецкому трудолюбию, добросовестности, мастерству. И вот немецкая армия творит варварство, подлости, тысячами губит людей в газовых душегубках, мучает в концлагерях. Нет, думалось, это не немецкие, а фашистские армии, толпы разбойников и грабителей, одетых в солдатскую форму»[482]482
  Кузнецов С. С. [Главы из книги воспоминаний] // «Мы знаем, что значит война…» С. 73.


[Закрыть]. Из представлений о культурности врага горожанин приходил к угрожающим выводам. «В Ленинграде тихо, очень тихо, ходят слухи, что война далеко и все будет спокойно. Я что-то не верю. Ведь война с “культурной нацией” – они-то уж заставят технику встать на грань разрушения», – записал через неделю после начала войны инженер Иван Савинков[483]483
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 99. Л. 2.


[Закрыть].

Мирные настроения и призрачные надежды в начале войны питались также тем обстоятельством, что первые бомбы разорвались на территории Ленинграда только перед самым началом блокады – 6 сентября 1941 года. Отсутствие бомбежек изумляло, порождало мифы: «По городу ходит малообоснованное и не разделяемое официально мнение, что немцы бомбить Ленинград не будут», – писал на третий день войны в дневнике ученый-оптик Дмитрий Лазарев[484]484
  Лазарев Д. Н. Ленинград в блокаде // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 5. Материалы к истории блокады Ленинграда / Сост. В. А. Фролов. СПб.: Гос. музей истории Санкт-Петербурга, 2000. С. 194.


[Закрыть]. «Ленинград долго не бомбили, и мы очень гордились этим», – вспоминает поэт Лев Друскин[485]485
  Друскин Л. С. Спасенная книга. СПб.: Б-ка «Звезды», 1993. С. 78.


[Закрыть]. О ситуации в городе в августе 1941 года Г. А. Кулагин пишет: «На Ленинград, несмотря на частые тревоги, не упала ни одна бомба. Шептуны заговорили о том, что якобы “немцы жалеют Ленинград, хотят сохранить в целости его художественные и исторические памятники”»[486]486
  Кулагин Г. А. Дневник и память. С. 34.


[Закрыть]. Римма Нератова воспроизводила в дневнике слова своей однокурсницы, дочери известного хирурга, произнесенные накануне окружения города: «“Папа говорит, что немцы Петербург бомбить не будут, а возьмут его неповрежденным!” Этому верили многие тогда и даже слегка злорадствовали, когда немцы стали бомбить Москву: “Знают, где враги засели, так им и надо. Нас не тронут, мы петербуржцы!”»[487]487
  Нератова Р. И. В дни войны: Семейная хроника. СПб.: Журн. «Звезда», 1996. С. 37.


[Закрыть] Впрочем, были и другие мнения об угрозе бомбовых ударов: «Бомбежка Ленинграда неминуема, и тот, кто распространяет мнение, что немцы не будут бомбить Ленинград, – злостный провокатор или глупый болтун…» – писал 11 августа историк, директор Архива АН СССР Георгий Князев[488]488
  Князев Г. А. Дни великих испытаний. Дневники 1941–1945. СПб.: Наука, 2009. С. 118.


[Закрыть].

Легенды продолжали создаваться, даже когда немецкие бомбы стали разрываться в Ленинграде. Дело в том, что среди обрушившихся на город более 100 тыс. бомб и свыше 150 тыс. снарядов были и неразорвавшиеся. Так, из рухнувших на Ленинград с начала блокады до конца 1941 года 3493 фугасных авиабомб неразорвавшихся было 648[489]489
  Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944 / Отв. ред. А. Р. Дзенискевич. СПб.: Лики России, 1995. С. 373.


[Закрыть], или 18,5 % – то есть почти каждая пятая. Это способствовало возникновению оптимистических предположений: «Говорят, в больницу Эрисмана упала бомба, начиненная сахарным песком, – фиксирует 25 сентября Евгения Васютина. – А еще где-то из 12 бомб 9 оказались начиненными опилками. А внутри записка “поможем, чем можем”. Это от зарубежных братьев. Наверное, доля правды есть!»[490]490
  Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (далее – ЦГАЛИ СПб). Ф. 522. Оп. 1. Д. 39. Л. 47 об.


[Закрыть] Однако несколько дней спустя горожанка вынуждена признать: «А диковинная бомба весом больше тонны все еще лежит на территории больницы Эрисмана. Никакого сахарного песку в ней, конечно, нет, но она замедленного действия и ушла под землю на 4 метра…»[491]491
  Там же. Д. 40. Л. 16.


[Закрыть] «Повторяется и не то факт, не то миф, что в неразорвавшихся снарядах иногда находят песок, стружки и т. д. и записку: “чем можем, тем – поможем”», – записал 8 октября учитель Александр Бардовский[492]492
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 7. Л. 45.


[Закрыть]. Бытование таких мифических представлений свидетельствовало о возрождении в своеобразной форме легенды о международной солидарности, о страстном желании ленинградцев верить в то, что кто-то помнит о них и стремится хотя бы чем-то помочь. Удивительно, но подобное объяснение того, что немецкие бомбы и снаряды не взрывались, сохранялось и позднее – во время войны и годы спустя по ее окончании, что свидетельствует о необычайной устойчивости мифологизированных представлений о немцах.

Поначалу в соответствии с пропагандистскими клише предвоенного времени большинство ленинградцев полагали, что война не продлится долго, а скоро и победоносно будет завершена Красной армией. Как вспоминает Татьяна Старостина, инструктор горкома ВЛКСМ, «все верили, что враг будет уничтожен на собственной территории и малой кровью»[493]493
  Старостина Т. В. Ленинградская блокада // Откуда берется мужество. Воспоминания петрозаводчан, переживших блокаду и защищавших Ленинград. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2013. С. 14.


[Закрыть]. Многие горожане и, что более прискорбно, руководители города недооценили опасность стремительного продвижения немцев. Этим, в частности, объясняется решение об эвакуации десятков тысяч ленинградских детей на юг Ленинградской области, по сути навстречу наступающему врагу. Некоторые такие эшелоны попали под немецкие бомбы. Погибли и были ранены дети. Характерно, что в памяти некоторых ленинградцев, детьми переживших войну и блокаду, сохранилось мифологизированное представление, что тогда погибло огромное количество или даже «большинство» детей[494]494
  См., например: Черепенина Н. Ю. Устная и документальная история: точки соприкосновения // Величие непокоренного Ленинграда в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных статей. СПб.: Полярная звезда, 2008. С. 137–141.


[Закрыть]. Следует отметить, что этот трагический эпизод, как и в целом непродуманная эвакуация, негативно повлияли на поведение ленинградских женщин, решивших не покидать город вместе с детьми накануне его окружения[495]495
  См., например: Пянкевич В. Л. Эвакуация – мучительный выбор ленинградцев // Великая Отечественная война: правда и вымысел: Сб. статей и воспоминаний. Вып. 8. СПб., 2013. С 49–75.


[Закрыть].

Лишь постепенно горожане преодолевали инерцию мирного времени и свои довоенные суждения об агрессоре. Пережившая блокаду филолог и историк Античности Ольга Фрейденберг на основе собственных записей военного времени свидетельствует:

Сперва у всех замечалось уверенное спокойствие. С воодушевлением читались военные сводки. <…> В июле, в связи с поражениями, подавленное настроение усилилось. Немец, захватив «прыжком» многие города Белоруссии, Украины и Бессарабии, быстро приближался к Ленинграду <…> Уныло было на улицах. Уже все знали, что наша армия терпит страшные потери. <…> Царил упадок духа. Немец подходил к самому городу… У всех было ожидание быстрой катастрофы… Казалось невозможным прожить еще 2–3 дня. Ждали немца к вечеру, к утру, к полдню[496]496
  Фрейденберг О. М. Осада человека // Минувшее: Исторический альманах. 3. М.: Прогресс; Феникс, 1991. С. 9, 10, 11, 12, 13, 14.


[Закрыть].

Крайне противоречивый облик захватчиков возникал из рассказов горожан, занятых на строительстве оборонительных сооружений и красноармейцев: «Вернувшиеся с “окопных” работ усталые женщины и девушки с неподдельным ужасом рассказывали, как над их головами летали германские самолеты, бросали листовки с призывами сдаваться, прекратить работы, а военным – переходить на германскую сторону… В нескольких случаях… немцы “поливали” из пулеметов, летая очень низко… и иногда безжалостно бросали бомбы», – воспроизводит в дневнике эти описания августа 1941 года художник Иван Владимиров[497]497
  Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». Блокадные заметки 1941–1944 гг. / Подготовка текста, вступит. ст., биогр. очерк Н. И. Баторевич. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009. С. 15.


[Закрыть]. «Возвращавшиеся почти единогласно сообщали о жестокости гитлеровской армии, предающей уничтожению все на своем пути, о бессмысленных бомбежках, – вспоминает С. С. Кузнецов. – С ненавистью говорилось о бахвальстве и презрительном отношении немецких солдат к русским»[498]498
  Кузнецов С. С. [Главы из книги воспоминаний] // «Мы знаем, что значит война…». С. 69, 70.


[Закрыть]. «Другие же “окопщики” рассказывали, как <…> страшно перепуганных неожиданной встречей с врагами немцы встретили очень дружелюбно и даже предложили попить и поесть»[499]499
  Владимиров И. А. «Памятка о Великой Отечественной войне». С. 15.


[Закрыть]. Пронемецкие известия и настроения вызывали доверие у одних горожан, порождали глубокую неприязнь у других. О своей реакции на известия подобного рода А. А. Бардовский написал 24 августа: «Как элементарна еще психика нашего народа! Але кто-то рассказывал, что несколько женщин, рывших окопы, попали в плен к немцам. Те их там очень хорошо накормили, ласково обращались и пустили назад. На этом основании создаются слухи о “доброте” немцев»[500]500
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 7. Л. 22.


[Закрыть]. «В начале войны в очередях ходили слухи, что немцы, мол, добрые, кого-то захватили, <…> посмеялись, вкусно накормили и отпустили, – записала в дневнике 3 октября Валентина Кондратьева. – Но довольно скоро стали просачиваться слухи и о зверствах об изнасилованиях и убийствах мирных жителей на оккупированной территории Ленобласти»[501]501
  Кондратьева В. И. Перечитывая дневник военного времени // Юровский Е. М. Мы выжили в блокаду! СПб.: Издательско-полиграфический центр «Барс», 2004. С. 40.


[Закрыть].

Находясь рядом с Ленинградом, враг предпринимал немалые пропагандистские усилия, забрасывая город листовками, пытаясь повлиять на морально-психологическое состояние фронтовиков и горожан. Последние нередко из-за отсутствия или нехватки полноценной официальной информации о ситуации на фронте, на подступах к Ленинграду, чаще из любопытства, нежели из враждебно-оппозиционных, предательских установок, хотели ознакомиться с немецкой пропагандистской продукцией. В сентябре 1941 года прогерманские настроения находили свое выражение в разговорах о том, что немцы «освободят от большевизма», «наведут порядок» и т. п. Информация партийных органов свидетельствовала о росте интереса к фашизму и Гитлеру («Гитлер несет правду», «С приходом Гитлера хуже не будет»)[502]502
  Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. СПб.: Издательский дом «Нева», 2004. С. 329.


[Закрыть]. Враг продолжал наращивать пропагандистские усилия и после окружения города: «Где-то около Ботанического сада немцы сбрасывали листовки – предлагали сдать город, который все равно будет взят. Эти листовки – новая тема для разговоров в очередях», – записывает в дневнике 17 сентября сотрудник Эрмитажа Мария Коноплева[503]503
  Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Ф. 368. Ед. хр. 1. Л. 85.


[Закрыть]. «Сегодня Вася читал очередную немецкую листовку, – фиксирует 22 сентября в дневнике художник и театральный деятель Любовь Шапорина. – “Мир угнетенному народу”. А дальше: “Мы ведем войну с комиссарами и евреями, сдавайтесь, а не то вы все погибнете под развалинами своих домов. Вы в железном кольце”»[504]504
  Шапорина Л. В. Дневник / Вступ. статья В. Н. Сажина, подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. М: Новое литературное обозрение, 2011. Т. 1. С. 259.


[Закрыть]. Представления немцев о советских людях, их мировоззрении, настроениях не соответствовали реальности. Среди ленинградцев действительно были те, кто занимал пораженческие позиции, однако они составляли явное меньшинство. Кроме того, в соответствии со своими расовыми представлениями, немцы были откровенно невысокого мнения о культуре и цивилизованности русских. Поэтому пропагандистские усилия захватчиков лишь озадачивали советских людей, вызывали разочарование даже у бесспорных сторонников немцев.

Большинство ленинградцев, даже тех, кто враждебно относился к советской власти, с острой неприязнью воспринимали предательские настроения земляков: «Утром сидела с Юриком на бульваре: к нам подсел бывший мой однокурсник, Милорадович, – фиксирует 5 сентября Е. А. Скрябина. – Без предисловий завел разговор о том, как он счастлив, что немцы уже стоят под городом, что их – несметная сила, что город будет сдан не сегодня – завтра. <…> Я не знала, как реагировать на его слова. Мы привыкли не доверять людям. А таких, вроде него, теперь много. С нетерпением ждут немцев как спасителей»[505]505
  Скрябина Е. А. Страницы жизни. С. 119.


[Закрыть]. «Я убежден, что большинство против сдачи города врагу, – писал 14 ноября бухгалтер Александр Немцев. – Однако есть и такие, которые ждут прихода немцев. Видимо, надеются на то, что тогда закончится война»[506]506
  Попова Н. «Блокадный дневник» Александра Немцева // Люди одной судьбы / Авт. проекта и сост. Э. Шевелев. СПб.: ТАЛАС, 2005. С. 125.


[Закрыть].

Пронемецкие настроения своих знакомых, сослуживцев горожане объясняли происхождением, имущественным положением, связью потенциальных коллаборационистов с заграницей. Спонтанные предательские высказывания могли быть следствием страха, который человек стремился преодолеть с помощью алкоголя. Так, согласно документам первичной партийной организации Кировского райпищеторга, 6 сентября 1941 года сотрудник райпищеторга, член ВКП(б) Иван Трофимов, находясь в нетрезвом состоянии, говорил: «Вот подождите, мы организуем свою партию и, прежде чем придет Гитлер, всех вас уничтожим»[507]507
  ЦГАИПД СПб. Ф. 1750. Оп. 1. Д. 2. Л. 11.


[Закрыть]. Пораженческие настроения имелись среди ленинградцев не только в начале войны, но сохранялись и позднее. УКГБ по Ленинградской области располагало компрометирующими материалами на 11 работников Архитектурно-планировочного Управления при Ленгорисполкоме, один из которых, Олег Гурьев, в 1941–1942 годах «высказывал пораженческие настроения, заявляя о неизбежном захвате Ленинграда немцами»[508]508
  Центральный государственный архив Санкт-Петербурга. Ф. 7384. Оп. 36. Д. 128. Л. 57.


[Закрыть]. «Все живут надеждами на скорое избавление и верят в него каждый по-своему, – записал 30 апреля 1942 года в дневнике учитель Алексей Винокуров. – Население переносит неслыханные лишения, многие гибнут, но как ни странно, в городе до сих пор еще немало людей, верящих в победу авантюристов»[509]509
  Блокадный дневник учителя Винокурова А. И. // Блокадные дневники и документы. / Сост. С. К. Бернев, С. В. Чернов. СПб.: Европейский дом, 2004. С. 260.


[Закрыть]. Фронтовик Владимир Ге записал в дневнике 25 июля 1943 года: «Сегодня даже скептики начинают убеждаться в возможности нашей победы. А ведь было время, когда у многих внутри было тягостное неверие в наши силы. Немцы неумолимо подкатывались к подступам Ленинграда. Паническое состояние в рядах нашей армии не носило единичного характера. Это было пробуждение от нашего благодушия, “шапкозакидательства”»[510]510
  Ге В. Н. Дневник // Ленинградцы. Блокадные дневники из фондов Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда / Сост. И. А. Муравьева. СПб.: Лениздат, 2014. С. 205, 206.


[Закрыть].

С первого дня войны в Ленинграде возник ажиотажный спрос на продукты питания. Город стоял в очередях, а немецкая пропаганда порождала иллюзорные надежды на будущее продуктовое благополучие в случае падения Ленинграда: «Сегодня встретила мать Ирины, она шепотом сообщила, что повсюду разбросаны листовки, в которых говорится о необходимости запастись продуктами только на две недели, а затем город будет захвачен немцами. Многие этому верят», – записала 25 августа 1941 года Е. А. Скрябина[511]511
  Скрябина Е. А. Страницы жизни. С. 119.


[Закрыть]. «Хозяйки в очередях по секрету передают друг другу, что нужно заготовить продуктов не то на пять, не то на восемь дней, что как “пишет он [то есть враг, наступавшие немцы. – В. П.] в своих листовках, что Ленинград бомбить не будут, а просто займут”, это тоже сведения из немецких листовок, которым охотно верят и которые обсуждаются», – отметила в дневнике 3 сентября М. С. Коноплева[512]512
  ОР РНБ. Ф. 368. Ед. хр. 1. Л. 58, 59.


[Закрыть]. Суждения своего родственника – «скептика» М. воспроизводит в дневнике Аркадий Лепкович: «“Немцы придут к победе, возьмут Ленинград, Москву, создадут правительство, угодное Гитлеру, и кончат войну” и вообще [он] распространяется о хорошей жизни немцев: например, наш рубль стоит 10 коп., а кило хлеба стоит 3 коп., сахар 5 коп. кило»[513]513
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 58. Л. 4 об.


[Закрыть]. Катастрофическая нехватка продовольствия, смертельный голод могли вызывать моральную слабость и готовность смириться с захватом города. «Паникеры откровенно высказывают пожелание, чтобы город скорей сдали: “по крайней мере, не будет бомбежки!”, “<…> появятся в продаже <…> белые булки”. Немецкая оккупация у этих тупоголовых, близоруких людей неизменно соединяется с представлением о “белых булках”, ради которых можно пожертвовать всем. Эта психология толпы, к сожалению, охватывает все более широкие круги населения», – записала в дневнике 7 декабря 1941 года М. С. Коноплева[514]514
  ОР РНБ. Ф. 368. Ед. хр. 2. Л. 1.


[Закрыть]. Впрочем, тем, кто ждал немцев и полагал, что враг их накормит, не стоило обольщаться. Часть немецкого армейского командования в сентябре 1941 года задумывалась над тем, что следует проявить знаки доверия в отношении «благожелательно настроенной части населения», признавая необходимость снабжения голодающих горожан простейшими средствами за счет армейских запасов. Однако командование армий «Север» абсолютно категорично не предусматривало кормить целый город всю зиму[515]515
  Хюртер Й. Вермахт под Ленинградом. Боевые действия и оккупационная политика 18-й армии осенью и зимой 1941/42 годов // Битва за Ленинград. Дискуссионные проблемы. По материалам междунар. науч. – практ. конф. «Блокада Ленинграда: спорное и бесспорное». Сентябрь 2007 г. / Под ред. Н. А. Ломагина. СПб.: Европейский дом, 2009. С. 130.


[Закрыть]. Рассматривая будущую судьбу Москвы и Ленинграда, германский фюрер полагал, что «совершенно безответственным было бы <…> кормить их население за счет Германии»[516]516
  Бернев С. К. «План “Д”»: мифы и реальность // Величие непокоренного Ленинграда в годы Великой Отечественной войны / Отв. ред. А. Ю. Дворниченко. СПб.: Молодой Петербург, 2008. С. 152.


[Закрыть].

Часть горожан, несмотря на то что не ждали немцев в качестве освободителей, были склонны смириться со сдачей города, не видя в этом опасности лично для себя. Востоковед Игорь Дьяконов вспоминает о «ясной точке зрения» на дальнейшее развитие событий у няньки Насти, которая говорила: «“Ну что ж, и при немцах жить можно. В революцию бар резали, сейчас евреев будут резать – какая нам разница”. – <…> У всех настроение было такое, что все рушится. Я уже слышал, как на улице группа пьяных кричала “бей жидов” – как будто не было четверти века советской власти»[517]517
  Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб.: Европейский дом, 1995. С. 512, 514.


[Закрыть]. По мнению, высказанному Анной Хоревой в интервью 2008 года, проявлений юдофобии, возможно в силу возраста, она не замечала. Одновременно блокадница вспоминает об опасениях близких: «Антисемитизма не было. Мама у меня была наполовину еврейка. Еврейка с немецкой кровью – вот это мы как раз скрывали»[518]518
  Добротворская К. А. Блокадные девочки. М.: Новое издательство, 2013. С. 45.


[Закрыть]. Между тем проявления антисемитизма в связи с приближением немцев были не единичны. Соединение антисемитских высказываний с агитацией против коммунистов вызывало реакцию власти. 29 августа 1941 года было принято специальное постановление Кировского райкома ВКП(б) «Об антисоветских слухах, антисемитизме и мерах борьбы с ними», в котором отмечались факты проявления антисемитизма среди рабочих Кировского завода, фабрики «Равенство», на ряде номерных заводов, в домохозяйствах[519]519
  Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. С. 315.


[Закрыть]. Некоторые горожане со злорадством отмечали тревогу и опасения тех, кому «есть чего опасаться», – евреев, связанных с евреями родственными узами и коммунистов. Ленинградцы по-разному реагировали на известия о возможных убийствах евреев и коммунистов в случае захвата города немцами. Одни хотели помочь спастись, другие не скрывали своей радости в связи с такой «перспективой». «Одна наша хорошая знакомая, Софья Андреевна Малеева, она работала в аптеке на углу Невского и Фонтанки, советовала мне выкрасить волосы перекисью, чтобы немцы не догадались, что я еврейка», – вспоминает София Готхарт[520]520
  Готхарт С И. Воспоминания блокадницы // История Петербурга. 2005. № 5. С. 77.


[Закрыть]. В чрезвычайных условиях угрозы захвата Ленинграда врагом проявились прежде скрытые настроения этнической и социально-политической враждебности. «Культурные» немцы были опасны «лишь» евреям и коммунистам.

Тогда же, накануне и в начале блокады, в городе распространялись стихийные известия о прекращения войны, условиях заключения мира, перспективе объявления Ленинграда открытым городом. Свидетельства о таких разговорах, пик распространения которых пришелся, видимо, на август – сентябрь 1941 года, содержатся в дневниках многих ленинградцев: «Как и в гражданскую войну – масса слухов-проектов. Говорят, что Ленинград будет вольный город: одно ясно – пока наши дела неважны. Говорят, Гитлер требует всю Ленинградскую область, Москву, Украину и Кавказ, а мы, конечно, просто не можем отдать всего этого», – записал 19 августа А. А. Бардовский[521]521
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 7. Л. 18 об.


[Закрыть]. Четыре дня спустя ленинградский учитель оставил в дневнике такую запись: «Говорят, <…> что де Ленинград будет объявлен вольным городом, что де это желание всех»[522]522
  Там же. Л. 21.


[Закрыть]. «Вопрос о падении Ленинграда решается в ближайшие часы и дни, – мучительно размышлял 26 августа Г. А. Князев. – Только как? Ценой разрушения города и жертвой трехмиллионного населения или объявлением его открытым городом? По-видимому, эти два мнения существуют у военного руководства и правительства»[523]523
  Князев Г. А. Дни великих испытаний. С. 147.


[Закрыть]. «Говорят, Гитлер предъявил ультиматум: Ленинград – вольный город», – вновь возвращается к привлекательной для него мысли 18 сентября А. А. Бардовский[524]524
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 7. Л. 34.


[Закрыть].

Так же как в годы Первой мировой войны, немцы распространяли известия о заключении сепаратного мира с Россией. Осаждавшие Ленинград захватчики, заинтересованные в соответствующей реакции блокадников, распространяли прокламации со знакомым старшему поколению горожан лозунгом «Долой войну». В листовках, обращенных к населению города, содержался призыв требовать мирной передачи Ленинграда германским войскам. «Мирные» и «вольногородские» слухи и планы чаще бытовали в неформальном общении образованных горожан, очевидно отражая возросшую во время войны степень свободы и подспудные стремления либерально настроенных интеллектуалов избавиться от сталинского режима и в то же время не оказаться под пятой Гитлера. Характеризуя настроения, существовавшие в интеллигентской среде, блокадник, историк-африканист Аполлон Давидсон отмечает: «Советская власть всем этим людям была чужда, все они от нее пострадали. Но победы Гитлера никто не желал (разве что одна семья, кстати, потомственных аристократов)»[525]525
  Давидсон А. Б. В блокадном Ленинграде // Новая и новейшая история. 2005. № 1. С. 137.


[Закрыть]. Настроения, разговоры о заключении «похабного» мира с немцами как возможном спасении из безвыходного положения возникали и у отдельных чрезвычайно напуганных, смертельно голодных и проговаривавшихся об этом горожан. У подобных упований не было абсолютно никаких оснований ни с советской, ни с немецкой стороны. Однако часть ленинградцев надеялась, интерпретируя в соответствующем ключе почти любое известие из международного контекста войны. «Вольногородская» молва, очевидно, отражала тайные антисталинские помыслы и либеральные настроения части ленинградской интеллигенции, а также страстное желание прекращения мучений при посредничестве кого угодно. Однако осенью 1942 года слухи о «вольном городе» и «мире» улеглись, а затем окончательно исчезли.

Несмотря на существование пронемецких настроений в городе и даже готовность части его жителей смириться с приходом врага, доминировало неприятие перспективы захвата Ленинграда. Со страхом и волнением горожане ждали будущего, предполагая худшее и надеясь на лучшее. Г. А. Князев записал в дневнике 16 сентября: «Ленинград готовится к боям на улицах, площадях, в домах. Чему мы будем свидетелями? Настают самые трудные дни и часы. Неужели это агония Ленинграда?»[526]526
  Князев Г. А. Дни великих испытаний. С. 175.


[Закрыть] «Я боюсь лишь прихода немцев, но я уверена, что они не будут в Ленинграде», – записала 18 сентября, в письме эвакуировавшейся сестре универсантка Людмила Эльяшова[527]527
  Эльяшова Л. Л. Мой блокадный университет. Саратов. Мои учителя // «Мы знаем, что значит война…» С. 156.


[Закрыть]. Об этом же свидетельствует студентка С. И. Готхарт: «Несмотря на то, что бои шли совсем радом, большинству людей, которых я знала, не верилось, что Ленинград могут сдать немцам. Это не громкая фраза. <…> Конечно, боялись, что немцы могут прорваться в город, и в то же время не верили в это»[528]528
  Готхарт С. И. Воспоминания блокадницы // История Петербурга. 2005. № 5. С. 78.


[Закрыть]. Десятилетия спустя, возможно переоценивая свое и чужое спокойствие, фронтовик Григорий Ястребенецкий вспоминает: «Удивительно, но даже позже, когда немцы уже стояли под Ленинградом, ни у меня, да и у тех, с кем я общался, не было никакого беспокойства, что город будет сдан немцам»[529]529
  Ястребенецкий Г. Д. Нас осталось мало. СПб.: Левша, 2011. С. 15.


[Закрыть].

Со временем мнение о том, что Ленинград устоит, укреплялось, превращаясь в уверенность. Инженер-кораблестроитель Василий Чекризов записал в дневнике 25 октября: «Если в сентябре кое-где можно было слышать разговоры о возможности занятия города немцами, то теперь их нет. Верят твердо, что немец его не займет»[530]530
  Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 8. СПб.: Гос. музей истории Санкт-Петербурга, 2004. С. 29.


[Закрыть]. Отношение к захвату города врагом зависело от периода войны и осады. Когда немцы стремительно приближались к Ленинграду, накануне окружения города, в начале осады уровень тревоги был значительно выше, нежели со второй половины сентября 1941 года. Впрочем, как свидетельствуют многие блокадники, временами их охватывали беспокойство и страх. Когда ситуация в городе стала катастрофической, появились стихийные известия, в которых выражалось своего рода смирение перед угрозой штурма, сопровождаемое, правда, убежденностью в том, что Ленинград отстоят: «Часто берет отчаяние, но никогда, даже в самые тяжелые минуты, не хочешь оккупации Ленинграда, – записала 8 декабря 1941 года в дневнике школьница Валентина Базанова. – Лучше голод, чем немцы!»[531]531
  Базанова В. Вчера было девять тревог… // Нева. 1999. № 1. С. 129.


[Закрыть] «Город обстреливается ежедневно. Но город не буден сдан. Ни у кого нет и мысли о капитуляции. Люди ждут с нетерпением прорыва блокады», – фиксирует в дневнике 12 декабря инженер Виктор Житомирский[532]532
  Дневник Виктора Житомирского (http://3es.ru/journal/index.php? ELEMENT_ ID=12).


[Закрыть]. «В одном все-таки надо отдать должное ленинградцам: при всех испытаниях, на фоне этого страшного мора за все месяцы войны не слышно было ни одного пораженческого слова, – отмечала в дневнике 1 марта 1942 года инженер Ирина Зеленская. – Из всех судеб, ожидающих Ленинград, даже вымирание кажется менее страшным, чем вторжение немцев»[533]533
  ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 36. Л. 66.


[Закрыть]. Отметим признание писателя Алексея Пантелеева: «Всегда ли я верил, что город устоит, что немцы не будут ходить по его улицам? Честно говоря – нет, не всегда. Были минуты, когда мне казалось, что только чудо может спасти наш город. В самом деле – чем Ленинград лучше Парижа, Варшавы, Риги, Таллина или Смоленска? И все-таки чудо совершилось. И продолжает совершаться на наших глазах»[534]534
  Пантелеев А. И. Из старых записных книжек // Он же. Собрание сочинений: В 4 т. Л.: Детская литература, 1985. Т. 4. С. 396.


[Закрыть]. Беспокойство в связи с возможным захватом Ленинграда не исчезло и после того, как миновала годовщина начала войны, «назначенная» молвой днем кардинальных событий: освобождения Ленинграда от блокады или, напротив, решающего вражеского штурма.