Читать книгу "Блокадные нарративы (сборник)"
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Так называемые «дневники, подобранные на поле боя»[586]586
См.: «Жалость, злоба и разочарование» (Дневник павшего красноармейца) // НС. 1942. № 29. 12 апреля.
[Закрыть]; или «перехваченные приказы, телеграммы»:
Германское командование перехватило телеграмму, посланную в Москву, в которой говорилось, что город долго не может продержаться ввиду недостатка продуктов. Ответ Москвы типичен для Сталина: хотя он и знает, что посылка припасов невозможна, он все же уверяет, что «приняты меры к отправке продовольствия»[587]587
См.: П. П. К осаде Ленинграда // НЖ. 1941. № 6. 7 ноября. П. П. – Перов Павел Николаевич (он же: Н. И. Перов, Н. Н. Перов, 1886–1980, США) – писатель, публицист, переводчик, художник, художник-мультипликатор, режиссер, продюсер. Помимо НЖ Перов активно печатался в НС; в 1941 году был назван в числе членов редакции и заведующих отделами НС (см.: Б/а. Редакция «Нового слова // НС. 1941. № 34. 17 августа).
[Закрыть].
Ссылка на авторитетный источник, в чьей объективности читатель не должен сомневаться. Речь идет, скажем, о газетах, издававшихся в нейтральных государствах, скажем, в Швеции, Швейцарии или даже на территории противника – в Англии или Америке. В крайнем случае допустимо ссылаться на немецкую газету, но в сопровождении, скажем, лондонской. Так, к примеру, статья «Спекуляция в голодном Ленинграде» начинается со ссылки на оккупационную газету «Паризер Цейтунг», а заканчивается газетой «Тайм»[588]588
См.: ДВ. 1943. № 4. 23 января; ранее в расширенном виде под названием «Что делается в Ленинграде» см.: НС. 1943. № 11. 7 февраля.
[Закрыть]. В этой заметке повествовалось о летчиках, которые, пользуясь своим выгодным летным положением, при полетах в Ленинград прихватывают с собой для торговых операций чемодан-другой с продуктами и обменивают их на золото, брильянты и т. д. Для «достоверности» сообщается имя одного из летчиков – «товарищ Ильюша», «подлинность» усиливается упоминанием имени командира соединения, которому подчиняется аэроотряд – «красный генерал Федюшинский»[589]589
Здесь не то опечатка, не то ошибка – должно быть: генерал И. И. Федюнинский; с октября 1942 года заместитель командующего Волховским фронтом.
[Закрыть]. И чтоб уж никаких сомнений не было, прилагается, так сказать, счет-фактура: «В чемодане было: 16 кило муки, 16 кило крупы, 2 кило ветчины, 2 кило рыбы, 1 кило сахара, 200 грамм чая и одна бутылка водки» (то есть груза – под 40 кг: а ручка чемодана не оторвется?). Получено в обмен: «золотой хронометр, дамское кольцо с бриллиантом и отрез сукна на мужской костюм».
Судя по лексическим приметам – «аэроотряд», «красный генерал», «16 кило» – то есть пуд, «200 грамм чая» – то есть около полуфунта – автор живет в мире старых мер, в мире российских пудов и фунтов.
Конечно, в блокированном городе без спекуляции жизненно важными товарами не обойтись, она (спекуляция) может достигать заоблачных высот, но, полагаем, все же в переносном смысле, а не в буквальном.
Среди многообразия ссылок не исключена, даже любезна ссылка на советские газеты. Так, некто С.[590]590
Возможно: Савинов Сергей Яковлевич (1897 – не ранее 1949) – писатель, журналист, переводчик, член Союза русских писателей и журналистов (Прага). В августе 1941 года С. – ответственный секретарь газеты «НС». Криптонимы С. в газете: С. С., С. Я., С. Я. С. С марта 1942 года С.С. – корректор отдела «Винета» Министерства пропаганды; в конце 1944 года печатался в изданиях РОА. См. о нем: Б/а. Редакция «Нового слова» // НС. 1941. № 34. 17 августа. С. 2; Винета: список сотрудников [конец 1942 – середина 1943 года] (http://labas.livejournal.com/927268.html#cutid1).
[Закрыть] в статье «В Ленинграде» цитирует, как он утверждает, рецензию из «Известий» на документальный фильм «Ленинград в борьбе»:
Заснеженные улицы в сугробах, точно степные буранные перекаты, сгорбившиеся стройные проспекты. Остановившиеся без тока трамваи, замерзшие автобусы и троллейбусы, словно дрейфующие в арктических широтах, слепые фонари, не дающие света, с обвислыми проводами… Очередь у проруби людей с ведрами, когда в городе замерз водопровод; рабочие в цехах, одетые в полушубки, дыханием согревающие руки… Саночки, на которых везут на кладбище мертвецов, умирающих на улице от истощения… Горящий Гостиный Двор, который нечем тушить. Эрмитаж, поврежденный снарядом, опустевшие вокзалы, паровозы в сосульках…[591]591
НС. 1942. № 83. 18 октября.
[Закрыть]
Известный фильм «Ленинград в борьбе», действительно, что несколько неожиданно, дает материал для такого описания. Но чтобы в «Известиях» 1943 года про «заснеженные улицы в сугробах», про «степные буранные перекаты», про «сгорбившиеся стройные проспекты», а главное, про «мертвецов, умирающих на улице от истощения». Типичная подделка! Ведь сказал же А. Жданов при просмотре первого варианта этого фильма: «В картине переборщен упадок»[592]592
Кино на войне. Документы и свидетельства. М.: Материк, 2005. С. 213.
[Закрыть]. Не веря заметке из «Нового слова», все же, для порядка, листаем «Известия»… и в № 160 от 10 июля 1943 года находим «шапку»: «“Ленинград в борьбе”. Новый документальный фильм о стойкости и мужестве советских людей». А под «шапкой» рецензия: И. Бачелис. «Борьба продолжается». Сравниваем… И с удивлением обнаруживаем: за исключением пары технических мелочей, цитата из московских «Известий», приведенная в берлинском «Новом слове», абсолютно верна! При разнице видения все же редкий случай совпадения оптик советской и коллаборационистской печати и – очередной урок источниковедения, который должен примирить нас с тем, что далеко не все документальные свидетельства о войне, в том числе и о Ленинграде, которые видятся нам подделкой, в действительности таковой не являются.
Ссылка на подлинные советские материалы о Ленинграде – явление все же редкое. Чаще возникает потребность в муляжах. Так, например, в одной из статей конца 1943 года находим ссылку на «официальную» статистику, в соответствии с которой число погибших в Ленинграде до 5 декабря 1941 года – около полумиллиона человек[593]593
Васильев А. Ленинград // НС. 1943. № 102. 22 декабря.
[Закрыть]. В другой статье, тоже со ссылкой на «статистику» и даже с указанием «источника», находим:
Официальные советские материалы о погибших в Ленинграде? Не было таких материалов в советских газетах, да и быть не могло.
Вообще, в статьях, посвященных Ленинграду, число ежедневных смертей колеблется от 2000 до 20 000–30 000 человек[595]595
См. высшие цифры отдельных месяцев: Ленинград // Голос правды. 1944. № 3. 14 января; Б/а. 160 профессоров в Киеве // Мозырские известия. 1943. № 1. 23 февраля.
[Закрыть], число погибших за зиму 1941/42 года исчислялось по-разному, встретившийся нам максимум – 2 000 000[596]596
См.: Васильев А. Ленинград.
[Закрыть]. Число жителей Ленинграда (вместе с беженцами из ближних и дальних окрестностей города) на момент блокирования города по материалам коллаборационистской печати – от 3,5 до 10 миллионов человек.
Нужно еще учесть, что при перепечатке газетных материалов неленивый обработчик стремился достичь наибольшего эффекта.
Вот перед нами три заметки, все восходят к одному источнику – Германскому информационному агентству (ДНБ). Название заметки в рижской латышской газете: «Ежедневно умирает десять тысяч человек»[597]597
Tēvija. Rīga. 1942. № 27. 2 февраля.
[Закрыть]. Та же заметка в русской двинской (даугавпилсской) газете: «За пол-литра воды 3 рубля. Ужасная жизнь в Ленинграде»[598]598
ДВ. 1942. № 1. 7 февраля.
[Закрыть]. Та же в смоленской газете: «Отчаянное положение в Ленинграде»[599]599
Новый путь // Смоленск. 1942. № 10. 8 февраля.
[Закрыть].
В рижской латышской газете, далековатой от ленинградских событий, некий военнопленный рассказывает о положении в Ленинграде, в частности, о том, что в городе «ежедневная норма хлеба колеблется от 100 до 200 г., <…> сахар дают очень редко».
В двинской газете тот же военнопленный говорит, что «хлеб в Ленинграде в последнее время выдавался в размере около 100 грамм на человека, в очень редких случаях увеличивался до 200 грамм». О сахаре в двинской газете речи нет.
В смоленском варианте: «Ежедневный паек хлеба равен всего 100 граммам».
Если в рижской газете пишут, что, по мнению военнопленного, смертность в городе достигает 10 000; то в Смоленске – никаких «по мнению»: 10 000 – и точка.
Искажение информации может происходить и в рамках журналистских состязаний. Например: журналист А. напишет, что в таком-то селе вернувшиеся коммунисты закрыли храм: журналист Б. добавит, что храм закрыли, иконы сожгли; журналист В. уточнит, что при этом священника церкви распяли на дверях храма», журналист Г., со ссылкой на свидетеля, заявит, что священника распяли вниз головой; журналист Д. припишет, да, распяли, а тело бросили в выгребную яму или на съедение собакам. О львах речи все же нет, поскольку львы в России не водятся, разве что какой-нибудь приблудный.
В блокадном тексте, как он сложился в коллаборационистской печати (а иначе сложиться не мог), действуют традиционные для театра марионеток персонажи.
Роль главного злодея, естественно, за И. В. Сталиным. Изредка на сцене появляется его дублер (или даже шеф), Л. М. Каганович, который несет персональную ответственность за обрушившийся на город голод и холод.
Основные страдающие лица: а) дети, женщины, старики; б) прочие горожане, проклинающее тирана и мечтающее о приходе избавителя в лице Германии; б) прикованные к пулеметам красноармейцы, чья мысль лишь о том, как бы перейти линию фронта и сдаться.
Герой – вооруженные силы Германии, действующие одновременно «в небесах, на земле и на море» (люфтваффе, вермахт, кригсмарине). Понятно, что германские самолеты и артиллерия в Ленинграде обстреливают только предприятия, обслуживающие войну, деликатно обходя жилые дома, храмы, исторические памятники и архитектурные сооружения[600]600
Вопреки нашей иронии см. запись в дневнике А. Розенберга в связи с бомбардировкой Севастополя: «За умышленное повреждение рус<ской> церкви <…> виновные летчики были наказаны» (Политический дневник Альфреда Розенберга 1934–1944 годов / Комм. И. Петрова и др. М.: Фонд «Историческая память» – Ассоциация книгоиздателей «Русская книга», 2015. С. 400).
[Закрыть].
В кукольном театре не обойтись без комической фигуры. Эта роль была выдана К. Е. Ворошилову, в течение нескольких месяцев ответственному за оборону Ленинграда, командующему Ленинградским фронтом, откуда, как уверяют читателя, он трусливо бежал: «…вылетел ночью на аэроплане из осажденного города»[601]601
П.П. К осаде Ленинграда // НЖ. Берлин. 1941. № 6. 7 ноября.
[Закрыть]. Вариант: Ворошилов на том же самолете бежит из осажденного города, но уже не в Москву, а на Волгу, надо понимать – в Самару, к скрывшимся туда же Сталину, Калинину и Буденному[602]602
[Тарусский Е.?] Песни о маршалах // НС. 1941. № 51. 14 декабря; Из Кремля в Самару // Клич. 1941. № 14. 2 ноября.
[Закрыть].
Еще не было приказа об отстранении Ворошилова, а газета «Клич» уже предложила свой «перевод с советского» известной «Песни о Ворошилове»:
Эшелон за эшелоном,
Эшелон за эшелоном,
В плен дорога – широка!
Маршал сел в калошу, – точка!
Машут беленьким платочком
Его красные войска[603]603
Клич. 1941. № 7. 14 сентября. Напомним оригинал: Эшелон за эшелоном, / Эшелон за эшелоном, / Путь-дорога широка… / Командарм велел – и точка! / Машет беленьким платочком / Дона синяя рука.
[Закрыть].
Ворошилов вместе с Буденным и Тимошенко – персонаж газетных карикатур, но по выразительности он, конечно, уступает Буденному, точнее – усам Семена Михайловича.
Берлинская русская печать утверждала, что после Ленинграда имя Ворошилова исчезло со страниц советских газет и искать теперь Ворошилова, скорее всего, следует в «подвалах Лубянки»[604]604
Где Буденный и Ворошилов? // Клич. 1941. № 14. 2 ноября.
[Закрыть].
Редкое явление – слух и обработка слуха о ссоре Сталина с Ворошиловым:
По городу пошел слух, наивное произведение народного творчества, что будто бы Сталин в Смольном крупно поссорился с Ворошиловым, в то время командующим северо-западным направлением, то есть Ленинградским фронтом. Ворошилов, якобы, хотел сдать город, а Сталин – нет. В разгаре спора, говорили, разгневанный маршал стрелял в Сталина, но пуля отскочила от хитрого азиата, предусмотрительно надевшего стальную кольчугу[605]605
Дин А. Ленинградский блокнот. IV. Блокада // НМ. 1943. № 14. 2 декабря.
[Закрыть].
В отношении Жукова, сменившего Ворошилова, какое бы то ни было комикование нами не замечено. Но как-то его надо было подать. И вот еще осенью 1941 года Жукова представляют как ярого сталиниста, а позднее как безжалостного исполнителя сталинских приказов, бросающего солдат в бесплодные атаки: «Каждый квадратный метр земли пропитан кровью красноармейцев <…>. Карьера этого красного генерала оплачивается дорогой ценой, ценой русской крови»[606]606
Карьера генерала Жукова // НС. 1942. № 77. 27 сентября.
[Закрыть]. Эта характеристика оказалась устойчивой, дошла, как мы знаем, и до сегодняшнего дня.
Прочие командующие Ленинградским фронтом – генералы М. М. Попов, И. И. Федюнинский – персонажи для печати малоинтересные, упоминаются редко, в нейтральном контексте.
Слухи
В блокадной теме время от времени по известным причинам возникают кошки, собаки, вороны, голуби, крысы… Широко известна история ленинградской слонихи Бетти, погибшей под бомбежкой. В оккупационной печати история Бетти нам не попадалась и вряд ли попадется, поскольку она не украшает ни германского артиллериста, ни германского летчика, судя по рекламе, известных своей нежной любовью к животным. Взамен слонихи Бетти в этой печати нам предлагают историю бегемота «Красавица» из того же ленинградского зоосада:
Зверями зоологического сада долго питались его администрация и служащие, – утверждает мемуарист. – Съели: верблюдов, оленей, ишаков, рыб из аквариума. Была очередь за бегемотом. Директор Зоосада по телеграфу запросил Москву: «Можно ли употреблять в пищу это животное». Из Москвы последовало категорическое запрещение[607]607
Васильев А. Ленинград.
[Закрыть].
Не очень понятно, куда отнести этот сюжет – к авторскому вымыслу или к городским слухам. В том, что бегемот пережил блокаду, сомнений нет. Известно, что он ушел в нильское зазеркалье только в 1951 году. Насколько мы представляем себе автора повести о бегемоте, не исключено, что здесь мы все же сталкиваемся с городскими слухами, а не с авторским вымыслом. Представить себе, что бегемота (около 2 т.) действительно собирались пустить на мясо, все же нам, сегодняшним, тяжеловато. Но даже если так оно и было, если собирались порубить его на котлеты, зачем же непременно телеграфировать в Москву? У Жданова, что, не хватало полномочий распорядиться судьбой млекопитающего из отряда парнокопытных, подотряда свинообразных?
Типологически близкую источниковедческую задачку мы находим в повествовании, где рассказывается дежурный, казалось бы, сюжет об эвакуации еврейского населения из города:
…при эвакуации Ленинградского зоологического сада в числе отравляемых вместе с садом сотрудников больше половины оказались евреями. Все они были вновь приняты взамен уволенных русских рабочих, работавших в саду десятки лет. Жиды пронюхали, что военкомат дает специалистам зоосада броню от мобилизации[608]608
Владас. Как евреи убегали из Ленинграда. Воспоминания очевидца // Правда. 1942. № 51. 12 декабря.
[Закрыть].
Полагаем, что и здесь мы скорее сталкиваемся со слухами, нежели с авторским вымыслом.
Конечно, неплохо было бы поднять бумаги отдела кадров Ленинградского зоосада за вторую половину 1941 года, чтобы твердо заявить: кардинальной смены кадров по национальному признаку в Ленинградском зоосаде за искомый период не наблюдается…
Не знаем, куда отнести всем нам с детства знакомые рассказы о «зеленых цепочках», о корректировщиках огня, затаившихся на крышах ленинградских домов и посылающих световые сигналы немецким бомбардировщикам. Вероятно, одно из первых в литературе упоминаний об этих чудо-корректировщиках мы находим в статье Дм. Рудина «День ленинградца»:
А вот как реагировали на «зеленые цепочки» германские спецслужбы:
По ночам во время налетов немецкой авиации передаются световые и ракетные сигналы, которые в большинстве случаев не имеют никакой связи между собой и своей бессмысленностью отражают типично русский характер. Типично русским является стремление официальной пропагандой усилить психоз своих агентов: во время ракетных обстрелов была поднята на ноги вся служба противовоздушной обороны. Лихорадка преследований призвана заглушить усталость и депрессию[610]610
Начальник полиции безопасности и СД. Берлин. 16 октября 1942 года. Сообщения из занятых Восточных территорий № 25 // Ломагин Н. А. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НКВД и письмах ленинградцев. СПб.: Аврора-Дизайн, 2014. С. 164.
[Закрыть].
Замечательной средой для распространения внутригородских слухов являлись многочасовые ленинградские очереди по разным поводам. Мечты и страдания жителей блокированного города, в особенности женщин, требовали выхода и находили его в поэтизации, гиперболизации, фольклоризации блокадной «обыденности». Интересно, что разработчики слухов в пропагандистских инстанциях в своих вымыслах часто шли в направлении тех же внутригородских слухов.
Пропаганда ужасов
Один из распространенных приемов в воспитательной практике, в практике психологической войны – обращение к простейшим видам ужаса. Ранние образцы такого рода воздействия как на «своих», так и на «чужих» обычно не выходили за пределы живописания пыток и казней, тиражирования смерти (например, гекатомбы тел, пирамиды черепов, вспоротых животов, убиенных младенцев, дорог с шеренгами распятий). Технические возможности ХХ века, массовое распространение грамотности активизировали этот аспект пропаганды. Полагают, что в годы Первой мировой войны этим приемом наиболее успешно пользовалась Великобритания в своей антигерманской риторике. Известные образцы информационного оружия Первой мировой: распятый при Ипре не то на заборе, не то на дереве канадский солдат; священники, наподобие колокольных языков подвешенные вниз головой внутри колоколов; немецкая фабрика по изготовлению фарша для свиней из трупов немецких же солдат. Среди излюбленных сюжетов – изнасилованные или расстрелянные медсестры, монашенки, девочки-подростки и т. д. Считается, что опыт английской пропаганды позднее отразился на деятельности министерства пропаганды Германии, отделов пропаганды вермахта, СС и т. д.
Информация о блокаде Ленинграда, в особенности в ее острой фазе (осень 1941 – зима 1942), казалось, в спецобработке не нуждалась – материал сам шел навстречу. Значительная часть заметок и статей, посвященных положению города в освещении русской поднемецкой печати, подтверждается реальными свидетельствами с разных сторон – дневниками, воспоминаниями, официальными советскими документами, донесениями немецкой разведки, кинокадрами и т. д. Но так называемые авторские материалы нередко уходили «за документ»:
По рассказам беженцев из Ленинграда, в городе свирепствует террор. Схватывают и без суда расстреливают людей, подозреваемых в не вполне сочувственных настроениях к советской власти. Если на улице соберутся три человека, им предлагают немедленно разойтись. Ослушавшихся расстреливают на месте. <…>. Город подразделен на районы. Некоторые предназначены только для военных частей. Гражданское население не имеет прав общения с военными[611]611
В. Г. В осажденном Ленинграде // ЗР. Рига. 1942. № 12. 23 сентября.
[Закрыть].
Большие возможности в литературно-публицистической сфере представляла тема каннибализма хоть в свернутом виде, хоть в развернутом. Вид свернутый:
Ленинградская тюрьма «Кресты» вмещала до 35 тысяч заключенных и в феврале 1942 года была переполнена почти исключительно людоедами, среди которых насчитывалось немало убийц[612]612
Дин А. Ленинградский блокнот. IX. Мертвые кормят живых // НМ. 1943. № 20. 23 декабря. Настоящее имя: Духонин Анатолий Андреевич (1920–1997, США), бывший ленинградский студент, переживший первую блокадную зиму и весной 1942 года эвакуированный на Северный Кавказ. «Ленинградский блокнот», как считается, послужил заготовкой для будущего романа «Блокада», вышедшего за подписью А. Дарова уже после войны и заслужившего внимание читателя.
[Закрыть].
Вид развернутый:
Людоедство, начавшееся среди вымирающего населения города, распространилось вскоре и на воинские части Ленинграда и Ленинградского фронта. Беспощадные расстрелы людоедов органами НКВД не могли пресечь людоедства, ставшего стихийным массовым явлением. И вот наш лагерь [ «Волгострой»] стал пополняться людоедами, вернее трупоедами, так как обезумевшие от голода люди поедали именно трупы, часто своих близких, часто при этом уже полуразложившиеся. На почве трупоедства началась эпидемия сапа.
Лагерь «Волгострой» ежедневно принимал тысячные этапы ленинградцев-людоедов. Для них были отведены специальные зоны на левом берегу Волги. <…>. Больных сапом и людей с малейшим подозрением на сап немедленно расстреливали в приемных и пересыльных пунктах лагеря. Трупы сжигались. Так тысячи, тысячи, десятки тысяч… В том числе много и офицеров и бойцов Красной армии.
Тот же автор:
В 1941–1943 годах «Волгострой» был конвейером смерти. За пять месяцев в нашем лагере, только на левом берегу Волги, умерло от голода 132 тысячи бывших бойцов и командиров Красной армии.
Далее для сомневающихся приводится «точная» статистика: «66 тысяч с Калининского, 34 тысячи с Ленинградского и 32 тысячи с Западного фронтов»[613]613
Доктор Петр Демьянчук, бывший начальник санитарной части 101-го полка 4-й дивизии XI армии. Я видел и знаю. Открытое письмо советского врача // ЗР. 1943. № 272. 20 ноября.
[Закрыть].
«Жиды города Питера»[614]614
Название «главки» отчасти заимствовано у братьев Стругацких, авторов одноименной повести.
[Закрыть] и некоторые прочие
Сюжеты, связанные с еврейским населением Ленинграда, как правило, находятся в русле бытового антисемитизма и в основном представлены двумя важнейшими для населения Ленинграда позициями. Первая: все евреи имеют возможность и пользуются возможностью эвакуироваться (бежать) из города, вместе с семьями (при этом не исключен живописный семейный портрет или портрет кого-нибудь из членов семьи, предпочтительно женского пола или разъевшегося ребенка). Не исключена и подробная опись товаров, сопровождающих эвакуацию такой семьи, везут они с собой
стандартные мешки с сахаром, с белой мукой, ящики с консервами, макаронами, с головками сыра, целые тюки с копченой колбасой, огромные пакеты и банки с сливочным маслом, конфеты, фрукты и массу других самых лучших и дефицитных продуктов. В чемоданах <…> дорогая одежда и ткани, от котиковых пальто до шелков включительно[615]615
Владас. Как евреи убегали из Ленинграда. Воспоминания очевидца // Правда. 1942. № 51. 12 декабря.
[Закрыть].
Возможны некоторые разночтения. В одних заметках, статьях, рассказах бегство евреев из города приходится на конец августа, кануна прекращения железнодорожного движения из Ленинграда; в других – уже на второй день войны[616]616
См.: Хроменко Г. В осином гнезде // НС. 1942. № 63. 9 августа. Хроменко Григорий Денисович (1901, город Красный Смоленской губернии – 1952, Германия) – журналист, до войны заведующий отделом газеты «Псковский колхозник», активный партийный деятель; в оккупации – короткое время редактор печерской газеты «Новое время» (см.: Пономарева Г. М., Шор Т. К. Русская печать и культура в Эстонии во время Второй мировой войны (1939–1945). Таллин: Изд-во Таллинского университета, 2009. С. 126–127), в 1943–1944 годах – «редактор, ответственный за сообщения из Северной России» газеты «Доброволец» (Псков/Рига), заведующий псковским отделением газеты «ЗР».
[Закрыть]. Но если все еврейское население города эвакуировалось, кто же в таком случае будет занимать в блокадном Ленинграде хлебные места и наживаться на страданиях простых ленинградцев. На этот случай какое-то количество евреев все же приходилось в городе оставлять.
В состязательном процессе с еврейским населением города, как правило, участвуют партийные чиновники: «Право на эвакуацию было предоставлено только семействам правоверных коммунистов»[617]617
Е.Т. Круги Дантова ада // НС. 1942. № 14. 18 февраля.
[Закрыть].
Еще одна площадка для соревнований – запасы еды. О чемоданах еды у еврейского населения города мы говорили. И у «советской верхушки <…> были огромные запасы белого хлеба, масла, консервов, апельсин и всего, чего только можно было желать»[618]618
И. С<аволайнен>. (От Гельсингфорсского корреспондента «Нового слова»). В Ленинграде // НС. 1943. № 46. 9 июня.
[Закрыть].
Подслушаем разговор шепотом в хлебной очереди:
– А хочешь, Петька, знать, что я вчера видел? Своими глазами.
– Вчера ты, бандит, в Смольном проводку чинил, верно «самого» [А. А. Жданова. – Б. Р.] за жратвой видел и сам с ним мирово наелся. Скажи хоть по дружбе, чем он, проклятый, кормится?
– Стой, Петь, я тебе без смеха говорю. Я видел, как там из кухни ведра с помоями выносили, а в них – куски белой булки. Честное комсомольское – белой булки! Я глазам не поверил, аж закачался[619]619
Карская В. Город в судорогах // НС. 1944. № 9. 30 января.
[Закрыть].
Упитанные евреи на пару с не менее упитанными партработниками – обитатели бомбоубежищ, где они восседают на чемоданчиках, набитых драгоценностями[620]620
См.: Рудин Д. День ленинградца // НС. 1943. № 11. 7 февраля.
[Закрыть].
А вот редкость: «…из-за неосторожности жида-завмага сгорел Большой Гостиный двор»[621]621
Дин А. Ленинградский блокнот. VII. Невский проспект // НМ. 1943. № 18. 16 декабря.
[Закрыть].
Случалось, в евреи записывали из пропагандистской надобности. Например, зачислили в эту категорию О. Берггольц[622]622
См: Г. М. Как восстанавливается Ленинград. Русские инженеры – чистят трубы, евреи пишут об этом в газетах // ЗР. 1944. № 163. 23/24 июля.
[Закрыть].
Одна из давних проблем журналистики – вмешательство редактора в авторский текст. В ситуации военного положения давление редакции стремится к бесконечности. Во всяком случае, позднее, при аресте советскими спецслужбами, тот или иной журналист, пытаясь оправдаться в предъявленных ему публицистических пассажах, безуспешно пытался убедить следователя, что здесь, здесь и здесь – редакционные вставки, к которым он, подписавший статью, отношения не имеет. Один из сотрудников рижской оккупационной газеты «ЗР», отвечая на наши вопросы, рассказывал, что газеты были приговорены к определенной доле антисемитских материалов, существовала разнарядка на соответствующий продукт как действенный пропагандистский прием. При отсутствии в газете убежденных антисоветчиков или антисемитов, почти все журналисты должны были нести энкавэдешную или антисемитскую повинность. Можно было заниматься перепечатками из немецких газет (как это отчасти какое-то время делала газета «Заря», направлявшаяся одним из идеологов власовского движения бывшим советским журналистом М. Зыковым[623]623
Зыков Милетий Александрович (при рождении: Эмиль Израилевич Ярхо; 1898 – не ранее 1944). См. о нем материалы на сайте: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зыков,_Милетий_Александрович; также в блоге: labas.livejournal.com).
[Закрыть]), но не бесконечно же пользоваться этим приемом.
Выделить в тексте редакционные вставки, конечно, затруднительно. Но если соответствующие пассажи стоят на ударных местах, например, замыкают абзац или весь текст, если изъятие этих пропагандистских вкраплений не нарушает синтаксических и логических внутритекстовых связей, исследователь имеет право призадуматься – кому же все-таки принадлежит то или иное дежурное место: автору или редакции?
Понятно, что автор мог заранее приспособить свой текст к редакционным установкам (нисколько не разделяя этих установок), – несет ли журналист в таком случае категорическую ответственность за текст, опубликованный под его именем? Правда, мало кто из бывших советских журналистов печатался в русской поднемецкой печати под своим именем. Почти все предпочитали пользоваться псевдонимами, в том числе, видимо, и для того, чтобы путем псевдонимизации обозначить некоторое свое отторжение от текста, написанного собственной рукой, но в угоду насилию места и времени.
«Элементы эротики»
Один из известных пропагандистских приемов строится на эротической основе – мол, пока вы воюете на фронте, ваших жен насилуют, одурманивают тыловики, штабные крысы, энкавэдисты и вообще! Как правило, сюжет этот – предмет живописный, плакатный. Но при отсутствии соответствующей картинки можно пользоваться и словесной конструкцией, пусть и не столь убедительной. Вот Г. Хроменко, еще недавно член Псковского горкома ВКП(б), в статье «В осином гнезде» рассказывает о посещении им Смольного на второй день войны. Там, в Смольном, в приемной секретаря Ленинградского обкома Бумагина, он, и не только он замечает «красивую надменную девицу». На вопросительный взгляд ожидающих в приемной некто
неохотно поведал, что у Жданова 25 секретарш, а эта гордая волшебница, блистающая богатыми нарядами, – одна из 25.
– Да, но что им делать у Жданова? – удивились мы.
– Турецкие султаны, обладатели гаремов, такой вопрос, посчитали бы, по меньшей мере, детским[624]624
НС. 1942. № 63. 9 августа.
[Закрыть].
Большая часть очерка Г. Хроменко посвящена еврейской теме. Казалось бы, хотя бы часть из 25 ждановских секретарш могла бы быть еврейского происхождения, ну, хотя бы традиционный намек (глаза, нос, губы, мочки ушей). Но нет, эта тема в очерке абсолютно опущена, возможно, потому, что библейская Эстер под именем Роза, Рейзл, Сарра Каганович уже числилась за И. Сталиным. Тиражирование этого сюжета могло быть сочтено бестактным.
Проституция в Ленинграде как следствие голода по вине руководства города нам почти не встречалась. Разве что нечто близкое находим в главке «Невский проспект» из упоминавшегося уже «Ленинградского блокнота»:
Этапы большого пропагандистского пути
Судьба Ленинграда, судьба жителей города занимала печать на протяжении всех военных лет, но внимание это было неравномерным и тематически нестабильным.
В сентябре 1941 года, когда со дня на день ожидался захват «колыбели революции», сведения о городе, естественно, выносились на первую полосу, шрифт – жирный, кегль – не меньше тридцатки, заголовки застыли в ожидании:
Германская армия под Петербургом (Слово. 1941. № 2. 10 сент. С. 1); Жизнь в окруженном Петербурге (Слово. 1941. № 2. 10 сент. С. 1. То же: Правда. 1941. Б.н. 11 сент. С. 1); Петербург в кольце (Клич. 1941. № 7. 14 сент. С. 1); Бои в вооруженной зоне Ленинграда (Слово. 1941. № 3. 17 сент. С. 1); Большевики сами разрушают Ленинград (Слово. 1941. № 3. 17 сент. С. 1); У ворот Петербурга (НС. 1941. № 39. 21 сент. № 1); Петербург (НС. 1941. 28 сент. С. 1); Кольцо германского окружения вокруг Ленинграда сжимается (Псковский вестник. 1941. № 1. 4 окт. С. 1. То же: Слово. 1941. № 5. 1 окт. С. 1); Петербург сегодня (От Гельсингфорсского корреспондента «Нового слова») (НС. 1941. № 41. 5 окт. С. 1); П<еров> П. К осаде Ленинграда (НЖ. 1941. № 6. 7 окт. С. 2).
На первом этапе войны довольно много шутили, в моде были перетекстовки, в которых был представлен и Ленинград. Вот по теме в безымянной обработке чуть запоздалая перетекстовка – фрагмент песни «Раскинулась Родина широко», снабженной подзаголовком «Старинная русская песня на новый лад»:
Раскинулась Родина широко,
Поле как саван блестит.
Немцы прошли так далеко,
Ленинград окруженный стоит.
Грохочут снаряды и рвется шрапнель,
Немецкая близко пехота,
И вот лейтенант, запахнувшись в шинель,
Весь бледный, выходит из дота.
– Товарищ, не в силах я в доте стоять, —
Сказал лейтенант комиссару, —
Немецкие бомбы здесь стали летать
И быть, безусловно, обвалу…[626]626
Новое время. Петсери [Печоры]. 1942. № 2. 6 января.
[Закрыть]
В поэзии русской эмиграции одна из регулярных тем – возвращение домой, в Петербург. В первые месяцы войны этот мотив несколько раз прозвучал на страницах основанного осенью 1941 года берлинского еженедельного иллюстрированного журнала «Новая жизнь». Уже в первом номере за подписью «Михеич» находим стихотворение «Над Невою», со строками:
«Уж небо осенью дышало…»
И нам бы вовсе не мешало
Поехать в Петербург
И сразу броситься на Невский,
Где жил когда-то Достоевский
Среди морозных пург, —
Проверить, все ли там на месте,
Где «пал поэт, невольник чести»,
Где плещется Нева,
И где, сменивши кирасиров,
Командовал покойный Киров,
И где росла трава
На мостовых и тротуарах, —
Где в сексуальных шароварах
Ходила Коллонтай, —
Играла хриплая шарманка,
Мелела узкая Фонтанка
И плыл собачий лай…[627]627
1941. № 1. 3 сентября. Михеич – возможно, Февр Николай Михайлович.
[Закрыть]
Та же тема возникла в этом же выпуске еще раз в стихотворении «Возвращенка»[628]628
См.: де Иванофф. Возвращенка («Наши жены иностранки…») Частушка // НЖ. 1941. № 1. 3 сентября.
[Закрыть] и заглохла. И, скорее всего, не потому, что возвращение оказалось не столь перспективным, сколь ожидалось, а потому, напомним, что ностальгические мотивы русской эмиграции в берлинских инстанциях не поощрялись ни в каком виде, ни в патетическом, ни в ироническом.
Потом на короткое время с ленинградскими материалами вообще наступила странная ситуация: вот он, город, видимый невооруженным глазом, вот ленинградский трамвай, вот купола, шпили… Германские войска стоят у городских ворот, но почему-то медлят…
Ответа не было, обсуждение этой темы было заказано, и по законам жанра сведения о городе сошли с первой полосы, переместились на вторую, а там и на третью, а если газета восьмиполосная, то, случалось, и на седьмую (на восьмой обычно – объявления). Можно представить, сколько заготовленных впрок статей о падении города – оплоте и символе большевизма – пришлось отправить в редакционную корзину…
О том, что группировке войск, стоявшей под Ленинградом, взамен приказа о штурме города неожиданно был дан стоп-приказ, знали немногие.
К концу сентября 1941 года напряженное внимание к судьбе Ленинграда стало угасать, но скоро, уже под другим прицелом, вернулось на прежнее престижное информационное место – на первые страницы. Только вместо военной тематики, переместившейся на место театрального задника, на авансцене – живописание ленинградского голода, затем – холода, паралича городского транспорта, водоснабжения, канализации, массовой смерти от недоедания, каннибализма… явлений, для ХХ века сенсационных, пройти мимо которых было невозможно, остановиться в макабрическом живописании было столь же невозможно: живописание, продолжалось даже тогда, когда пик голода, холода, смертей уже миновал или почти миновал. Город как стратегический объект почти сошел со страниц газет, основной интерес – горожане, их судьбы и страдания, на которые, как регулярно напоминали газеты, их обрекли большевики. Заголовки гласили:
Ленинград без хлеба (Слово. 1941. № 4. 24 сент. С. 1); Тяжелое положение жителей Ленинграда (Слово. 1941. № 5. 1 окт. С. 1); Голод и террор в Ленинграде (ПВ. 1941. № 3. 25 окт. С. 1); Ужасы голода и холода (ПВ. 1941. № 11. 20 дек. С. 3. То же: Правда. 1941. № 19. 20 дек.); Ленинград – земной ад (ПВ. 1942. № 2. 10 янв. С. 3. То же: Правда. 1942. № 2. 10 янв. С. 3); Г. Царство голода и смерти (ЗР. 1942. № 17. 22 янв. С. 3); За пол-литра воды 3 рубля. Ужасная жизнь в Ленинграде (ДВ. 1942. № 1. 7 февр. С. 4); Отчаянное положение в Ленинграде (Смоленский вестник. 1942. № 10. 8 февр. С. 3); Голод и холод в Петербурге. (От Гельсингфорсского корреспондента «Нового слова».) (НС. 1942. № 13. 15 февр. С. 2); Круги Дантова ада (НС. 1942. № 14. 18 февр. С. 2); Ленинград уже два месяца без электрического освещения (ДВ. 1942. № 3. 21 февр. С. 1); Людоедство в Ленинграде (ПВ. 1942. № 14. 25 апр. С. 3. То же: Правда: 1942. № 12. 25 апр. С. 3); Людоедство в Ленинграде (НС. 1942. № 46. 10 мая. С. 1); Саволайнен И. (От Гельсингфорсского корреспондента «Нового слова».) Умирающий Петербург (НС. 1942. № 40. 20 мая. С. 7); Ленинград – умирающий город (НП. 1942. № 7. 1 июня. С. 4–5); Голербах С.[629]629
Голлербах Сергей Львович (род. 1923) – художник, художественный критик, мемуарист; в 1941 году – студент Ленинградской средней художественной школы при Ленинградской академии художеств, в 1942 году как фольксдойч был вывезен из Гатчины в Германию. С 1949 года живет в США.
[Закрыть] «Окопничество» (НС. 1942. № 47. 14 июня); Градов Л. Город смерти (Казачий клинок. 1943. № 23. Август. С. 4); В.Г.[630]630
В. Г. – вероятно, Вера Гарцева – рижская поэтесса, журналист (настоящее имя: Квиесит Евгения Петровна, 1900–1997, США).
[Закрыть] В осажденном Ленинграде (ЗР. 1942. № 12. 23 сент. С. 3); Блюм В.[631]631
Блюм Вольдемар Андреевич (род. 1915) – учитель, журналист, выпускник Ленинградского педагогического института. В 1938–1939 годах находился в заключении. В годы войны сотрудник Псковского управления пропаганды, активно сотрудничал в русской печати Латвии и Эстонии, в псковских изданиях. См. о нем: Пирожкова В. А. Мои три жизни. Автобиографические очерки. СПб.: Нева, 2002. С. 182, 188, 216; Пономарева Г. М., Шор Т. К. Русская печать и культура в Эстонии… С. 135–137; Петров И. Оркестр балалаечников (http://labas.livejournal.com/873455.html). Подборку статей В.Б. см.: http://vk.com/club69151798.
[Закрыть] Жизнь в осажденном Ленинграде (ЗР. 1942. № 52. 8 нояб. С. 4); С.М. [Кельнич С.] Ленинградские кошмары (Варшава. От собственного корреспондента «Нового слова») (НС. 1942. № 92. 18 дек. С. 3); Клыков В.[632]632
Клыков В. – настоящее имя: Завалишин Вячеслав Клавдиевич (1915–1995, США) – журналист, литературный и художественный критик, историк культуры, искусствовед, поэт, переводчик, редактор, издатель. Военнопленный; с осени 1942 года под разными псевдонимами печатался в рижской поднемецкой печати.
[Закрыть] Умер профессор Комарович (ЗР. 1942. № 63. 21 нояб. С. 3); Голод в Ленинграде (Доброволец. [Псков.] 1943. № 2. Январь. С. 3); Спекуляция в голодном Ленинграде (ДВ. 1943. № 4. 23 янв. С. 2); Саволайнен Ив. (Гельсингфорс)[633]633
Саволайнен Иван Иванович (1877 – не ранее 1943), бывший нотариус; отец поэта И. Савина; корреспондент газет «Сегодня» и «Возрождение» в Хельсинки. С НС связан с 1935 года, первоначально выступал в газете под криптонимом И. С-н (среди прочих криптонимов: С., с пометой – Гельсингфорс). См. о нем: 10-летие работы И. И. Саволайнена // Сегодня. 1937. № 69. 10 марта.
[Закрыть]. Из Ленинграда в Финляндию через Кавказ (НС. 1943. № 31. 18 апр. С. 6); Ленинградские кошмары. Бывают дни, когда в Ленинграде умирает до 14 000 человек (ДВ. 1943. № 20. 15 мая. С. 4).
Помимо сокрушений и проклятий по известным адресам, газеты с воодушевлением писали о массовом терроре в Ленинграде, о сопротивлении террору, о лавинах перебежчиков, о катастрофическом положении Красной армии, о милосердии немецкой армии и т. п.:
