Читать книгу "И тогда я поняла"

Путь художника

Алла Орлова

Ковров – Иваново

Художник-график

Я родилась в семье художников. Хорошо помню свое детство: картины, запах полевых цветов, антоновки и растворителя. Маленькая, я завороженно смотрела, как кисть ползает по холсту, мама сидит спиной ко мне и покачивается в такт Pink Floyd.

Жизнь была чудесной, мама писала много картин и была драматично красива, отец был всегда не с нами – уходил в свою мастерскую. Мне никогда не хотелось быть художником. Я любила читать книги, ботанику и историю. Вопреки своим размышлениям о будущей профессии я внезапно стала студенткой художественного. То время я помню смутно. Я просто училась, делала задания, там не было загадочного Вдохновения или какого-то полета мысли, я не помню, чтобы меня накрывало волной и я создавала картину. Просто методичная учеба.

В конце первого курса я приехала домой. Я смотрела на родителей, на себя, все было очень непонятно. Помню момент похода в книжный магазин. Я долго бродила там, пока не наткнулась на одну книгу – большой том про художника Обри Бердслея[78]78
  Обри Бердслей (1872–1898) – английский художник-график, один из важнейших представителей английского эстетизма.


[Закрыть]. Я открыла наугад… И тогда я поняла! Я поняла, кто я есть, стоя с этой книгой в руках. Меня трясло мелкой дрожью – так ярко меня озарило. С этой книгой я бежала домой. С нее начался мой путь художника-графика.

Я утопала в туши, рисовала линии день и ночь, училась говорить и недоговаривать на листе бумаги. Меня погружало в космос, линии были моей медитацией, моим Богом, моим оргазмом. Мне не нужны допинги, алкоголь или наркотики. Я могла впасть в транс, как только брала в руки перо. Я могла рисовать палочкой – это самый примитивный инструмент, аскетичный, и от этого меня выворачивало наизнанку. Я будто самый древний человек, я рисую обугленной палкой по камню. С того момента я начала рисовать людей. Одной линией мне хотелось создать историю, раскрыть характер.

Я следую этому пути уже 13 лет. Лишь малую часть того, что я создаю, видят зрители. Пусть так. Я понимаю, что это Мой Путь. Это так же просто, как дышать воздухом или пить воду по утрам, и так сложно, как пытаться показать миру красоту человека через линию и форму. Мне хорошо от осознания, что, занимаясь графикой, я ни секунды не лгу себе. Мой путь – про честность созидания, я понимаю это каждый день и благодарю мир за этот щедрый дар!

Наверное, мой рассказ не понравится верующим людям

ОЛЯ Коптелова

Кострома

Предприниматель

Каждое мое лето заканчивалось походом в нашу сельскую церковь. Нужно было причаститься перед новым учебным годом – чтобы в твоем дневнике было больше пятерок, чем четверок. И каждый поход в церковь заканчивался моим обмороком. То ли от духоты, то ли от голода (есть перед причастием нельзя), но я всегда лежала с мертвенно-белым лицом на ступеньках храма и молилась, чтобы побыстрее съесть уже эту просвирку с ложкой вина.

Я ненавидела ходить в церковь, но никому об этом не говорила. Я была воспитана так, что беспрекословно выполняла волю родителей.

Потом я уехала учиться в университет в город и там по привычке тоже ходила в церковь. Тащила туда подружек из общежития и своего парня. Ведь если ходить в церковь, то процент получить «зачет» по сопромату[79]79
  Сопромат (сопротивление материалов) – учебная дисциплина.


[Закрыть] намного выше.

Я верила в Бога. Молилась на ночь. Просила помощи, просила прощения. А потом внутри что-то щелкнуло, и мне стало неприятно бывать в храме: все эти правила, одергивания со стороны церковных бабок – мол, не так стоишь, не так поклонилась, не так крестишься. Стали закрадываться мысли, что все эти картинки в церкви – выдумка, а Бог – это не картинки и, в общем-то, не церковь. И я решила, что не обязательно ходить в храм, чтобы верить.

А пару лет назад я погрузилась в информационное болото (иначе это не назовешь, ведь тебя засасывает, если ты не отворачиваешься или притворяешься, что этого нет) – болото сирот-инвалидов в детских домах. Безруких, безногих, психически больных, парализованных.

Я была погружена в это уже несколько месяцев, когда одной ночью мне предстояло совершить рабочую поездку в Москву. Это была обычная ночная дорога, которая повторялась раз в месяц и начиналась здесь, в коридоре у себя дома, с коротенькой молитвы и просьбы к Богу защитить и помочь в пути.

Почему-то тогда я открыла «Инстаграм» и прочла историю нового подопечного ребенка в фонде – девочке с гидроцефалией. Она родилась с огромной головой, и родители отказались от нее. Голова росла и была уже в несколько раз больше тела.

Я читала и не понимала, за какие грехи новорожденный ребенок наделяется убивающей его болезнью? Если есть Бог, почему он вешает на нового человека, чистого как белый лист, такое «начало» жизни?

И тогда я поняла, что Бога нет. Я закрыла «Инстаграм» и вышла из дома. Без молитвы. Она была бессмысленна. Через пару месяцев убрала иконы из дома, через год сняла крестик. Жить стало понятнее.

Матвей

ЛЮДА Ширяева

Москва

Директор по взаимодействию с гос. органами в международной компании

Сообщение в «Инстаграме» пришло уже ночью, его написала одна моя приятельница. Если кратко – есть женщина с сыном 7 лет, у нее карцинома[80]80
  Карцинома – вид злокачественной опухоли, развивающийся из клеток эпителиальной ткани.


[Закрыть] 4-й степени. Они одни, им некому помочь. Таня – так ее зовут – живет в небольшом городе рядом с Москвой, ей требуются деньги на лечение, которое она проходит в Москве. Я прочитала и пошла спать. Таких сообщений приходит много, как всегда – где-то что-то защемит, но, понятное дело, помочь всем не можешь. Да и мошенников, играющих на чувствах людей, в интернете много. Но тут сообщение от приятельницы, которая лично знает Татьяну. Я поворочалась, встала, перевела деньги. Это был декабрь 2018 года. Несколько дней после этого я не переставала думать о маленькой семье, которая попала в беду.

Позже мне удалось связаться с Татьяной, и, переговорив с мужем, мы взялись им помогать. Каждую неделю мы отвозили Таню с сыном Матвеем после процедур в Москве обратно в их город, покупали продукты, довозили до двери и там прощались, обнимались. В поездках часами стояли в пробках, и было время узнать подробнее об их жизни. Таня, чтобы заглушить боль после химиотерапии или отвлечься после переливания крови, говорила много и охотно, рассказывала о себе и сыне. Мы слушали, все больше проникаясь ее историей. Матвейка всегда был рядом, помогал матери, таскал тяжелые сумки, готовил ей чай в очередной больнице, занимал «самую лучшую койку» у окна. Лучшую, потому что там был подоконник и можно было разместить семью динозавров, которую он неизменно таскал с собой в маленькой, обветшалой сумке.

Так бежали недели и месяцы. Приближалась весна. Состояние Тани ухудшилось. И однажды я поняла: что бы ни случилось, мы уже не сможем оставить их, Таня с Матвеем стали частью нашей жизни. Задолго до этого у нас были куплены билеты и оплачены две поездки на майские праздники. И когда я предложила Тане взять с нами Матвея в поездку к морю, она расплакалась и дала согласие. Уже позже я поняла, что сын был для нее всем – не только как родной ребенок, но и как рано повзрослевший маленький человек, который за ней ухаживал, знал и выполнял все ее требования и просьбы, был всегда рядом – ходил в магазины и в аптеки за обезболивающими лекарствами. Матвей сам был ее Жизнью. Отрывая его от себя ради поездки к морю, она обрекала себя на скорое угасание…

Собрав в дорогу сына (это стоило ей огромных моральных и физических усилий, так как в последнее время она почти не ходила и мы водили ее под руки), прощаясь, она передала мне все его документы. На мой вопрос: «Зачем нам пенсионная карточка за границей?» – она ответила: «Возьми все». И тогда я поняла, что она приняла решение – как-то в нашем разговоре о судьбе Матвея Таня призналась, что хотела бы, чтобы мы стали опекунами сына. Я тогда не сдержала слез.

Матвею было хорошо на море. Он бегал по берегу, строил песочные замки, передавал маме в коротких видео воздушные поцелуи и пожелания здоровья. Он «нагонял» свое детство, не прожитое в связи с болезнью мамы.

Мы вернулись 5 мая в ночь. Утром 6 мая 2019 года Тани не стало. Это был 30-й день рождения моего старшего сына, и он готовился к торжеству, пригласив в ресторан нас, сестру с мужем (нашу дочь), бабушку. Но, получив сообщение, мы немедленно поехали и забрали Матвея, предупредив полицию и его классную руководительницу о намерении взять ребенка в семью, как хотела Татьяна, оформив в дальнейшем все необходимые документы об опеке. На следующий день мы уезжали в Иерусалим, а Матвей на неделю остался у Таниных друзей, играя и проводя время с их детьми – с ними Таня нас познакомила в марте, на дне рождения Матвейки. Мы хотели отменить поездку, но поняли, что это не простое место. Поехали, посетили многие святые места и помолились: «Господи, сделай так, чтобы Матвею было хорошо, а если он по Твоей воле останется с нами, мы будем счастливы принять его в нашу семью».

У Гроба Божией Матери мы заговорили с монахом-сербом. Он узнал нашу историю и попросил написать наши имена и имя мальчика. Сказал, что будет молиться за Матвея и нас, потому что ребенку нельзя в детский дом, он сам там был 11 лет, а этого допустить нельзя…

Сейчас Матвей – с нами. Мы прошли через сотню испытаний, и теперь у нас трое детей. За лето 2019 года мы заново изучили с Матвеем программу первого класса, который он почти пропустил, ухаживая за мамой. Второй класс окончил на «4» и «5». Документы на Матвея были получены в сентябре 2019 года, и тогда я поняла, что ничего случайного в мире нет. Это мы, кто придает «случайность» или «неслучайность» тому или иному событию. Станет ли случайным полученное в ночи сообщение? Решать только вам…

Документ

Дина Коршунова

Москва

Скульптор

У меня в руках оказался мамин дневник. На бордовой обложке слова: «Наш ребенок» – и пустая рамка под фотографию. Под обложкой – несколько фотографий маминой юности, любовное письмо «робкой птичке», полблокнота записей и заполненная бабушкиной рукой страница в день маминого рождения.

В тот момент я не спросила, можно ли прочесть – просто открыла первую страницу.

«Имя – Машенька

Цвет волос – темный

Глаза – черные (в первые дни – серо-синие)»

Прочие записи: «Машенька черно-красная, арапченок. Глаза в первую неделю маленькие, веки опухшие, очень похожа на папку и очень некрасивая».

Я начала плакать, осознав, что в этой короткой фразе – все отношение к человеку. Хотя на первый взгляд и может показаться, что в этом нет ничего особенного: ну подумаешь, как ребенок выглядит в первую неделю.

И тогда я поняла, что мама использовала для личных записей своего рода документ, установивший ее очень-не-красивость. А документам люди склонны верить.

Если посмотреть на повесть маминой жизни, то можно заметить, что ее многочисленные сомнения в себе и своих решениях начинаются с этой строки.

Это был старт истории самого красивого человека, что я знаю. У каждой и каждого из нас есть изначально пустая рамка. И первые ее наполнения – особенно хрупкий момент.

До того как ты не разрешишь себе творить свои миры, тебя долго будет терзать вина, что погиб твой брат, а не ты, и мать об этом непременно напомнит изощренным способом. Тебя, светлую «робкую птичку», будет избивать ревнивый муж и изменять тебе с женщиной, которая не ты от слова «совсем». Тебя вынудят сделать аборт под страшным предлогом.

Сколько еще жестокости, о которой ты молчишь, произошло, потому что бережешь нас, своих дочерей, как Будду?

Остается слушать твои картины. У тебя появилась и сохранилась храбрость не заполнить рамку, а сотворить безумное изобилие красок, чарующе сочетающихся и контрастирующих, перетекающих друг в друга, выливающихся за холст. Кажется, обрамление нужно лишь для того, чтобы смотрящий в густоту не утонул окончательно, хватаясь за ускользающие соломинки смыслов, догадок и оттенков.

Это документ о том, что со всех сторон давит на тебя, погружает в боль, а ты выворачиваешь ее наизнанку – в любовь.

Это документ о том, что ты красивая. И круче всего вот что: он тебе не нужен.

Две сосиски в тесте и коньяк!

Саша Малышева

Москва – Санкт-Петербург

Учитель-олигофренопедагог[81]81
  Олигофренопедагогика – отрасль дефектологии, изучающая проблемы обучения, развития и воспитания умственно отсталых детей.


[Закрыть]

Даша, привет. Тут две истории, первая не для публикации точно, потому что скучновата объективно, я просто буду рада, если ты улыбнешься. А насчет второй, смотри сама.

(Примечание автора: я посмотрела сама, и поняла, что эти два рассказа просто должны идти вместе. Спасибо, Саша!)

Первая

Я училась на журфаке МГУ. Это прекрасное место, где исторически собирается много интересных и умных людей, ходячих энциклопедий, а еще (по непонятной для меня причине) – огромное количество очень гламурных и не очень эрудированных кис.

В один чудесный день, вкушая еду в столовке своей альма-матер, я с воодушевлением рассказывала одногруппнице о своем новом парне. Парень был (и остается ныне) фанатом «Зенита» – таких в среде футбольных фанатов называют бомжами. Мой рассказ был долгим и вдохновленным, и на словах: «…короче, я сплю с бомжом» – стук вилок и ложек о тарелки прекратился, и все гламурные кисы, жевавшие свои салатные листья, округлили глаза и ме-е-едленно, как в плохом американском кино, повернулись ко мне и ВОЗЗРИЛИСЬ. Еще долго после этого на меня косились в универских коридорах, и тогда я поняла: люди извратят любые твои слова и поступки, люди будут смеяться над тобой, поэтому у тебя в жизни должна быть одна цель – насрать на мнение окружающих и жить так, как тебе подсказывает сердце.

Вторая

Лет в пять, когда все нормальные дети мечтают стать космонавтами или как минимум парикмахерами, я мечтала стать отстрельщиком ворон. Мы жили на первом этаже, и птицам нравилось громко каркать в окно моей комнаты, восседая на ближайшей березе.

Потом это желание прошло, и моя чрезмерная болтливость натолкнула меня на мысль стать журналистом. В седьмом классе мы с подругами брали интервью у бабушек на улицах, писали юмористические заметки об учителях физики и географии, над которыми ржала вся школа, и писали совершенно дебильные поэмы (осознавая, впрочем, всю их дебильность). Короче, иного выбора, кроме как поступить на журфак, у меня не было, и я поступила.

Проучилась пять лет и выпустилась с печальной мыслью о том, что мечтала я совсем не об этом. Что сложно в современных реалиях журналисту говорить всю правду о том, что вокруг происходит. А говорить неправду – это совсем не по мне.

Поработав по специальности где-то полгода, я все еще не могла понять, чем бы мне таким заниматься по жизни. А в те светлые времена диплом МГУ давал право работать учителем в школе – естественно, по освоенной специальности. Если ты окончил истфак – веди историю, если журфак – русский и литературу, и так далее.

В общем, моя жизнь круто свернула в сторону школы – не простой, а инклюзивной, в которой обычные дети учатся вместе с особенными. То есть с теми, у кого самые разные диагнозы: расстройства аутистического спектра, умственная отсталость, шизофрения, неврологические заболевания… Список, пожалуй, практически неисчерпаем. Сразу скажу, что с особенными детьми мне нравится работать больше: они в целом добрее, отзывчивее, а еще выдают перлы в большом количестве и на постоянной основе. Хочу рассказать несколько.

Однажды я пришла в школьную столовку за ватрушками и встала в очередь прямо за своим учеником. Он, когда подошел его черед, не растерялся, закинул руку на стол буфетчицы, как на барную стойку, небрежно показал на меня и сказал:

– Две сосиски в тесте и коньяк! Мне – и этой даме.

* * *

Разбираем текст изложения про питона, которого принесли в теплый вольер и который из-за этого оживился и чуть не съел человека, следившего за ним. Спрашиваю ребенка: «Куда же принесли питона, что он так оживился?» Ребенок отвечает: «К Путину!»

* * *

Из детских цитат:

«Не зря я пил мочу филина, так хорошо текст изложения запомнил!»

«Если вы мне поставите «два», я вас превращу в женщину-томата!»

Диалог двух учеников:

– Что у тебя белое в голове, перхоть?

– Нет, я посыпал себя мукой. Я прочитал, что мука полезна для потенции.

Короче говоря, пять лет классного руководства и преподавания русского и литературы в этом чудесном классе были фееричны, незабываемы, восхитительны и наполнены несмолкающим смехом. В первую очередь моим.

Все мои ученики успешно сдали выпускные экзамены – не без приколов, конечно. Организаторы были очень напуганы тем, что им придется несколько часов провести с особыми детьми, о которых они не имеют никакого представления. Поэтому в первые полчаса экзамена один из организаторов то и дело выскакивал из кабинета и подбегал ко мне с вопросами из серии: «Мальчик в очках постоянно нюхает свой паспорт, это нормально?»

С момента их выпускного прошло уже три года, я переехала в Питер к любимому чуваку (и здесь тоже работаю с особыми детьми), а мы и с детьми, и с их родителями продолжаем общаться.

На их выпускном, кстати, был очень трогательный момент, когда детям дали возможность высказаться. Один из моих учеников, которого было не заставить выступать на публику, которого один вид микрофона ввергал в панику, сайгаком поскакал к сцене и сказал: «Александра Николаевна, вы лучший учитель, спасибо вам».

И тогда, еле сдерживая, блин, слезы, я поняла, что решение стать учителем – одно из самых крутых в моей жизни.

Та лучезарная девчонка из школьного коридора

Соня Захарова

Миасс – Санкт-Петербург

Студентка

Когда Даша написала в «Инстаграме», что ей хотелось бы историй про осознание ориентации, в моей голове, как кадр из фильма, вспыхнуло воспоминание.

Очередной день в школе, кажется, четвертый класс. Мы идем с одноклассницей в туалет – девчонки ведь вечно ходят туда вместе. Там у нас местное сборище: пошушукаться, посплетничать, обсудить, кто сегодня самый красивый. Главное – успеть за десять минут.

И вот мы возвращаемся, а я смотрю на подругу, она идет справа от меня. Увлеченно что-то рассказывает, смеется. В коридоре темно, и на нее едва падает свет от окон, находящихся далеко впереди. Я неожиданно чувствую, что хочу прямо сейчас обнять ее, закружить на руках и защитить от всего мира, никогда никому не позволить и пальцем тронуть это прекрасное создание.

Все это пронеслось в голове за секунду. Руки свои я остановила, как только они начали подниматься. Сказала себе, что так нельзя, и старалась не возвращаться в тот момент. Но подобное происходило снова и снова. Я хотела быть рядом с девочками, которые мне нравятся и по общению, и внешне, хотела их защищать. Так же как хотела быть рядом с понравившимися мне мальчиками и чувствовать себя защищенной ими.

Позже, когда у меня уже была девушка, я вспомнила эти истории. И тогда я поняла: моя любовь и восхищение девушками – не что-то навязанное обществом. Это было огромной, важной частью меня, которая была со мной всегда. Ну что я в свои десять лет могла знать о лесбиянках, бисексуалах, пансексуалах и других людях, отличающихся от тех, что мы видим каждый день? У меня толком не было интернета – но были друзья девочки. И они были такие красивые.

И когда моя мама говорила мне, что все это травмы, что это «от безделья», я почти поверила. Но время от времени вспоминая ту лучезарную девчонку из школьного коридора, я обретаю защиту от всех голосов, которые пытаются убедить меня в неправильности.

Я «такой» была, есть и буду. Мне нравятся девушки. Мне нравятся парни. Мне нравятся люди. И вот это – точно самая нормальная вещь на Земле.

Ohana

Юля Пахтусова

Балашиха – Раанана[82]82
  Раанана – израильский город в 19 км от Тель-Авива.


[Закрыть]

Сексолог

Я даже помню, с чего все началось.

Мы тогда жили в квартирке в Балашихе, на подоконнике стояли десятки кактусов, у детей были свои комнаты, а родители спали на большом матрасе в гостиной. У нас с братом была одна комната на двоих, а у старшей сестры Даши – отдельная. Она всегда запрещала нам туда заходить, пока ее нет. Но в том возрасте справиться с любопытством было невозможно, поэтому тайное проникновение в запретное место стало моей любимой игрой. В комнате Даши пахло волшебством. На полках стояли свечки с потекшим воском, развевались ловцы снов, тут и там лежали странные фигурки и большие мягкие игрушки. Я не решалась что-то трогать – просто садилась на пол и замирала. Я была уверена, что моя сестра – волшебница и не пускает в свою комнату, чтобы никто не раскрыл ее тайну…

По мере того как мы обе росли, наши взаимоотношения были стабильно непростыми. Я часто слышала от людей одну фразу: «Вы так похожи, но вы безумно разные». Они были правы. Отношения между сестрами могут понять лишь те, у кого они есть. Это другая вселенная: странная, нестабильная и порой никому не ясная, но очень «наша».

Полгода назад я вплелась в историю, которая имела все шансы разрушить нашу связь навсегда. Мы тогда снова поссорились, она снова улетела в Америку, а я думала, что поступаю правильно, начав спать с ее единственным другом. Разница в возрасте у нас с ним была 10 лет – почти столько они и дружили с Дашей.

Мы скрывали это на протяжении полугода. Я уже понимала, что поступок смело попадает в список семи смертных грехов. Но вместо головы мной руководили эмоции: он был мне Дорог, с большой буквы.

Отлично помню, как тряслись мои руки, когда я призналась ей во всем по телефону. Я была готова понести всю ответственность и услышать, что она ненавидит меня, что я сволочь, инфантильный подросток и вообще место мне на пятом кругу ада. Ведь, как оказалось после, единственное, что обещал ей этот друг, – никогда не спать с ее младшей сестрой.

Мы говорили три часа, и я услышала, как она идет покупать пачку сигарет. Даша не курит.

После диалога мне пришло сообщение: «Люблю тебя. Спокойной ночи». Спустя пару дней она сказала, что я ее сестра и она всегда будет меня защищать. Я плакала час.

Она приняла меня, с усилием и осознанностью, и тогда я поняла, что такое семья. Это больше, чем кровь. Только семья может прощать даже самые тяжелые вещи, и только они готовы быть с тобой всегда. Семья – это души, связанные дольше, чем на одну жизнь.

И она – моя семья.