Читать книгу "И тогда я поняла"

Золотая дорога

Тома Прийменко

Донецк – Москва

Социальный проект «Rutrail – маркированные маршруты России»

«Быть избранным – все равно что влюбиться. Кто знает, что ты влюблен? Лишь ты один чувствуешь это всей кожей».

«Матрица», реж. Лана и Лилли Вачовски, 1999 г., США, Австралия

До вчерашнего дня мне казалось, что я знаю, куда иду и что именно туда мне и нужно…

Наверное, еще с начальной школы у меня в голове начало складываться представление «правильного пути»: что есть некая дорога, на которую попадают хорошие люди. То есть если ты делаешь все правильно, то ты рано или поздно попадешь на эту самую дорогу. Не сразу, а когда сделаешь все, что нужно.

И на этой дороге у тебя уже будет все хорошо. Дорога эта как бы дарует идущим по ней стандартный набор хорошего человека: любящий и всегда понимающий муж, успешная карьера, уважение друзей, материальный достаток, чтоб дом на море и поездки куда захочешь, детишек полон дом, и все они сплошь тоже очень хорошие и любят маму… Такая одна на всех хороших людей «золотая дорога» счастья, попасть на которую можно, будучи самой умной, старательной и любящей.

Только никто не сказал, когда же ты туда попадешь. А внутри сидит червячок: «Вот уже скоро, но, наверное, еще не сейчас. Нужно еще постараться, и тогда уже точно ты там».

Вначале все было просто и понятно: слушайся родителей, учись на одни пятерки, окончи школу с золотой медалью, поступи в «самый лучший» вуз, окончи его с отличием… Дальше чуть сложнее, но тоже понятно: найди крутую работу и сильно-сильно старайся, чтобы и там стать лучшей. Встреть отличного парня и выйди за него замуж. Помогай родителям, навещай их как можно чаще.

Хорошая девочка прилежно выполняла все пункты. Вселенная «правильного пути» должна была быть довольна. Но одно событие поменяло весь мир за один миг. Сошел с ума мой отец – на тот момент самый близкий мне человек. На несколько лет его жизнь превратилась в ад, как и жизни всех в нашей семье.

Долгие годы после мне казалось, что я не смогла ему правильно помочь. Я сильно замкнулась в себе и закрыла большую часть сердца на замок, чтобы продолжать быть хорошей девочкой. Но это уже только для других, а не для себя.

Что я сделала не так? Что же еще нужно, чтобы попасть на эту дорогу? Где мне нужно постараться, какую часть себя отдать? Надежды на «честность» Вселенной не осталось – я видела, как она поступила с тем, кто любил и уважал жизнь, как никто из тех, кого я знала.

Вчера меня пронзила случайная мысль, и тогда я поняла – нужно посмотреть на картинку немного в другом ракурсе, тогда все встанет на свои места!

У каждого человека своя дорога – та, которая его! Каждая из них уникальна, нет общего кодекса и рецепта. Каждый определяет все для себя сам. С одной стороны, вроде бы сложно, но на самом деле – какой кайф, какая свобода! Ведь не нужно стараться сначала угадать какие-то правила, а потом еще и по ним что-то делать, чтобы когда-то куда-то попасть. Оно все здесь, всегда со мной. Я уже с рождения такая, какая должна быть, и уже там, где должна быть, – на своем пути.

Я потеряла это понимание очень давно. «Будь умницей» – девиз, к которому приучили не из злого умысла, но заставляющий вечно стремиться к одобрению всех остальных. Так легко потерять свой внутренний компас.

Но я вернулась. Итак, в путь!

Вулканчик

Настя Кузнецова

г. Талдыкорган – Прага – маленькое село в Рязанской области Парикмахер

Что-то необыкновенное уже давно переполняло меня. Я пробовала осмыслить это по-разному, но, как это часто бывает, подсознание послало мне чудесный сон, и тогда я поняла – у меня есть маленький вулканчик! Конечно, я его хорошо прячу ото всех. Он… проблемный. Зашкварный. Мешает мне жить.

Если не успеваю спрятать – его становится много. Он пугает окружающих, и обо мне плохо думают. Я его сама боюсь. Всплески его лавы обижают, ранят, вызывают агрессию.

В отличие от меня, вулканчик смел и деятелен. Может что-то сказать и сделать невпопад: ночные смс малознакомому мужчине, едкие, обидные фразочки самым близким, битье посуды во время ссор, крики и много чего еще. Принцип его действия – лучше что-то сделать, чем не сделать. Я так точно не могу. Он ни о чем не жалеет. Жалею о содеянном я, уже после…

Гасить его – нелегкая задача. Но я стараюсь думать, что справляюсь. Ведь люди, которые каждый день рядом со мной, не знают о нем. Я улыбчива, дружелюбна, способна сотрудничать, удобна в эксплуатации. Но иногда, когда вокруг компания малознакомых людей, я его выпускаю, чтобы отдохнуть от сдерживания. И тут он себя проявляет! Сколько игривости в речах, кокетства. Он может рассказать мои (а не свои, между прочим) секреты. Хочет безраздельного внимания и одобрения – абсолютный дискомфорт для меня…

Но это укрощение энергозатратно для меня. Мне нужно задумываться: сейчас, перед лицом собеседника, – это он или я? Приходится притормозить.

О вулканчике я узнала не сразу – в моем детстве он просто спал, а активничать начал, когда я уже была подростком. С возрастом он набирает обороты, и это меня слегка расстраивает, ведь я не молодею – а он, по всей видимости, вечно юн. Этот игривый дурачок вулкан и не первой свежести тетенька… Ха-ха.

Кстати, вулканчик хорошо ощутим физически – его очаг где-то в моем животе, а кратер – в глотке… А что он делает с моим телом?! Вулканчик чувственный и несдержанный! Казалось бы – ну и пусть! Не тут-то было: я разрешала вулканчику выйти и показать себя моему мужу. Тот испугался и дал понять, что так не надо, это перебор. Поэтому теперь даже ночью вулканчик приходится сдерживать…

Но, как и у всего вокруг, при всем нигредо[83]83
  Нигредо – алхимический термин, обозначающий полное разложение, первый этап Великого делания.


[Закрыть] вулканчика я часто могу извлечь и свое (совершенно законное, я считаю) альбедо[84]84
  Альбедо – алхимическая стадия Великого делания, следующая за нигредо.


[Закрыть] – творчество конечно! Если он чем-то заинтересовался, это почти всегда успех! Деньги, которые приходят в мою жизнь, – это он, вулканчик. Поездки, переезд в юности в другую страну – все, все он! Даже этот литературный опус – это все он, устал, бедняга, быть в закулисье, хочет, чтобы о нем узнали. Ну что ж. Сижу-пишу.

Как дальше сложится наша с вулканчиком жизнь – одному Богу ведомо. Не могу даже в самых смелых фантазиях предположить. Но у него наверняка есть планы на меня и нашу совместную жизнь. Как бы то ни было, вулканчик, ты со мной, и я буду стараться быть тебе благодарна за все чудачества и чудеса моей маленькой обычной жизни!

Право на цветы

ЛЕНА Вострова

Пермский край – Воронеж

Ландшафтный дизайнер, флорист

Здравствуйте. У меня есть история, которая вам точно не понравится, но ее смысл – как раз вот в этом праве тоже быть. Там и про цветочки есть, не все ужасно.

Примечание автора: как оно обычно и бывает после таких слов, история мне очень понравилась. Ты умница, Лена.

Мама оставила меня в деревне среди совсем не знакомых взрослых. Никто не говорил, куда она пропала и вернется ли. У меня осталась только ее живая частичка – маленькая фотокарточка, вставленная под стеклышко в овальную рамку. Мои детские ладони могли удержать ее. Я видела портреты таких же «маленьких людей» на памятниках, когда мы ходили на дальнее лесное кладбище в гости к прабабушке.

Однажды случилось непоправимое. У маленькой мамы треснуло стекло – ровно посередине, перечеркнув лицо наискосок. Это пришло как зримое, непереносимо отвратительное и настоящее понимание: она больше никогда не вернется.

Меня передавали от одного чужого дома к другому. Все деревни, станции, заводские поселки, весь край накрыло одно горе – страна распалась, распалась вся привычная жизнь. Нищета, безвременье, не стало ни прошлого, ни будущего. Дальняя родня приютила меня для помощи по хозяйству. Мои ровесники из соседних домов по утрам толпой ждали на платформе первую электричку – в школу. У меня же была «обучение на дому». Мой день начинался затемно: затопить печь, покормить и убрать у скотины, приготовить завтрак на всю большую семью… В 12 лет я не умела читать и ходила в заштопанной мужской одежде, которую подвязывала бельевой веревкой. Ровесники из соседних домов после школы кидали в меня камнями с железнодорожной насыпи. Я знала, что бельевая веревка недостаточно прочна: она не выдержит вес моего тела.

У меня была подруга. Ею стала старушка, одиноко живущая в доме на краю улицы. Она знала про мою маленькую маму. А я знала о том, что в молодости баба Валя упала с башенного крана и ее покинула семья. Я молча помогала ей с огородом, она делила со мной миску пустого супа.

Баба Валя обладала предметом, который пугал меня и притягивал. У нее тоже было изображение маленькой женщины. В тяжелой деревянной раме, закрытое стеклом, оно стояло на полке в дальнем углу избы. На нем, склонившись в своей серебряной одежде, нарисованная женщина задумчиво и печально смотрела вниз, на венок из бумажных цветов, который кто-то положил к ней за стекло. Я боялась спросить бабу Валю о том, кто это. Но яркие бумажные цветы заставляли меня снова и снова разглядывать образ – их тонкая хрупкость казалась мне удивительной, она была так не похожа на мой мир из снеговых облаков, хлева, навоза и серой заношенной одежды.

Однажды баба Валя просто сказала: «Есть мать всех матерей. Никто не видел ее лица, но она самая красивая. У каждого человека есть память о ней, даже если он станет слеп и забудет все лица. Стоит подумать о чем-то красивом и добром – сразу легче жить. Вот и цветы на иконе для этого, для красоты».

И тогда я поняла: даже сейчас – я не одна. Я найду в себе силы прожить эту затянувшуюся зиму и дождаться собственной весны и цветов.

Соломенный мальчик

ЮЛЯ Пятницына

Минеральные Воды – Афины

Писательница, иллюстратор, менеджер по проектам и рекламе

Осознает ли он когда-нибудь свою значимость в моей жизни? Осознает ли, что все, что я делала после нашего расставания, предназначалось только для него? Только бы мой соломенный мальчик увидел! Только бы понял смысл в детских посылах! Только бы он оценил! Я все еще люблю тебя, вот, посмотри, что я сделала!

Три года после того, как он признался мне, что поменял предпочтения в ориентации, были черной, всепоглощающей, беспросветной дырой. Я сидела на лекциях в университете и плакала, вспоминая о том, что он любит мальчиков, а не меня. Не знаю, почему взрослые, находившиеся рядом и знавшие о ситуации, не повели меня сразу к психологу. Для девочки в девятнадцать лет осознать, что ее променяли на пацана, что она недостаточно женственна, да так, что может влюбить в себя гея – так себе перспектива в психологическом плане. Я ревела в автобусах, возвращаясь домой после бесцельных прогулок по Петербургу. Я тихо ныла, закрывшись в ванной, выходя оттуда с красными глазами и опухшим носом. Господи, да у меня и сейчас катится слеза.

Я искала его во всех песнях, во всех знакомых и незнакомых людях. Однажды я пришла на тусовку, чтобы познакомиться с парнем, который был так на него похож.

Мальчик с соломенными волосами отгородился от меня. Он никогда не соглашался встретиться и поговорить: это мне приходилось унижаться и, набравшись алкогольной смелости, стучать к нему в комнату в общежитии. Я находила его в окружении друзей, он улыбался и любил другого человека, в то время как я поминутно сходила с ума из-за того, что не ощущала себя женщиной. Я так хотела снова понравиться ему, что готова была играть в мужчину.

После его каминг-аута мы два года жили в одном общежитии, и каждый раз с замиранием сердца, которое периодически побаливало от вечных тревог, я ждала, что мальчик появится за поворотом. Возможно, грамотный специалист поставил бы мне диагноз «помешательство», если бы узнал, чем я занималась. Выучив наизусть имена и фамилии его новых счастливых друзей, я бесконечно листала их страницы «ВКонтакте». Если сегодня среди ночи вы разбудите меня и спросите, как звали тех людей, – я расскажу.

– Пообещай, что, несмотря ни на что, мы будем общаться, – после признания, поглаживая мои руки, пролепетал он.

– Хорошо.

Утром он ушел. Память вырезает плохие моменты, но это я помню точно: от отчаяния я заорала так, как не кричала никогда в жизни – ни до, ни после.

Он провалился. Он никогда больше не выходил на связь. Через несколько лет на вручении магистерских дипломов я заметила его во внутреннем дворике и отвернулась. Сердце прыгало. Соломенный мальчик, всегда одетый с иголочки, как ни в чем не бывало начал со мной простодушный разговор. Он оставил меня разбираться во всем самой, променял на дальневосточного блондина, а теперь с улыбкой спрашивал: «Юльпед, как дела?»

Мне всегда казалось, что он когда-нибудь вернется. Я любила его безумно за те прекрасные моменты, которые он подарил, когда мы были вместе. Спустя восемь лет, находясь в Баку в канун Дня святого Валентина, я написала о мальчике историю: чистую, светлую, нежную. Я хотела оставить в памяти доброту. Год назад, в сентябре, я отправила ему рассказ. Все, что он написал, содержало ясный посыл: давай забудем. И тогда я поняла, что он так ничего и не осознал, этот глупый соломенный мальчик. Он так и не понял, что фотографии, стиль одежды, музыка, которую я слушала, рисунки, которые создавала, были сделаны только для того, чтобы вновь ему понравиться. Чтобы он оценил мои старания, чтобы хоть на минутку посмотрел в мою сторону.

Спасибо всем друзьям, которые старались вытащить меня из этого болота. Я бы без вас пропала.

Примечание автора: Дорогой Соломенный мальчик. Вдруг ты это когда-нибудь прочитаешь. Пожалуйста, напиши как-нибудь хотя бы просто: «Как дела?» – Юле. Я не слышала эту историю с твоей стороны, но точно знаю, что мы навсегда в ответе за тех, кого приручили.

К.

Маша Щепинова

Москва – Глазго

Биохимик

…Никто за меня не порвет больше глотку, и мне ее тоже никто не порвет. Когда я включаю гудящую щетку и сорок секунд очищаю свой рот, я думаю не о дипломной задаче или как нынче зима холодна, а вижу, как я – в электричке на дачу и как по перрону бежала она. Я думаю о глубине ее вздоха, когда обнимала, прощаясь, у двери, и как иногда обжигающе плохо, что в это она никогда не поверит…

Я познакомилась с К. в 16 лет, поступив на биофак скромной девочкой, не знающей, как дружить. К. курила, материлась, много пила, была готова на все ради своих многочисленных друзей и всегда говорила, что думала. На первой неделе учебы в моем лабораторном журнале не хватило места, и вместо слова «наблюдение» я написала «наблюдень». К. увидела, захохотала и с тех пор не отходила ни на шаг.

Так началась моя самая первая на свете дружба. К лету мы были неразлучны. К. полюбила вся моя семья. Она была рядом постоянно, а мне ее всегда было мало – до боли, до невозможности жить. На парах мы сидели прижавшись и держались за руки. Вечером К. провожала меня домой и оставалась у меня допоздна, или я ночевала у нее. И почему-то трепетнее всего вспоминаются дождливые май и июнь в ее квартире. Настежь открытые окна. Капли тихо стекали по ярко-зеленым листьям тополя за окном, осторожно накрапывая, и всегда так нежно веяло прохладой и свежестью. Хотелось спать, спать, не просыпаться.

Летом мы жили у себя на дачах, и не видеться было невыносимо. Как-то, поругавшись с бабушкой и дедушкой, ни за что не хотевших меня отпускать (как им было объяснить?), сильно опоздав, я все-таки убежала на электричку и уехала к К. Она ждала меня на перроне с утра. Подъезжая к станции, я увидела ее сквозь закрытые двери, а она – меня. Она побежала ко мне, чтобы сократить те секунды, пока я буду идти. Как в замедленной съемке: я еду, а К. бежит по перрону; поезд быстрее, но я хорошо вижу ее лицо. Оно без улыбки, без радости, его исказила страшная мука слишком долгой разлуки. Мне кажется, когда я буду умирать, это лицо пронесется перед моими глазами. К. говорила, что никого никогда не любила так, как меня, и никогда не полюбит. Мы не могли друг без друга существовать. Я не пыталась ни в чем разобраться – я была очень счастлива.

Через два года я начала встречаться со своим первым парнем. К. стала сильно ревновать. Я ночевала с ним в палатке в лесу, а она звонила и упавшим голосом просила не делать глупостей. Мы как-то внезапно перестали друг друга понимать. Я хотела, чтобы меня провожал парень, а К. не могла ему «меня доверить» и требовала, чтобы провожала она. Вечерами, когда я проводила время с ним, К. напивалась и в отчаянии кричала в трубку, что сейчас приедет. Появилась страшная ругань, истерики, сигаретный дым, водка, которой К. заливала бессилие, и еще – ощущение надвигающейся пучины. Она исступленно кричала, что я больше ее не люблю.

Так прошло еще два года. Мы заканчивали четвертый курс, у меня к тому моменту сменилось несколько молодых людей, и я была поглощена ими и планированием аспирантуры за границей.

Мы постепенно отдалялись. К. бежала за мной, пытаясь вернуть и притянуть ближе, ей было меня недостаточно, а я убегала, чувствуя, что теряю себя, что мне становится все хуже и хуже от нашей дружбы. К., моя самая близкая К., не заметила или не захотела замечать, как я оказалась на той самой грани, на которую загнать человека можно только изощренным и настойчивым способом. К. называла это любовью.

На посиделках с друзьями К. напивалась (она никогда не чувствовала меры ни в чем), садилась рядом и гладила меня по плечам, рукам, волосам, смотрела с невыносимой болью и упреком в глаза, продолжая глотать водку. Все к нам уже давно привыкли и не обращали внимания. Мне не хватало смелости встать и уйти, я боялась, что К. сделает что-то непоправимое. Но когда я все-таки вырывалась домой, я бежала в душ и думала: «Самый быстрый способ покончить с самопредательством и самоистязанием – умереть». Я чувствовала себя в тюрьме, где каждый день меня кто-то насилует, а я не могу это остановить, я должна держаться ради любви. Было что-то недоговоренное между нами, от чего никак не становилось легче.

Как-то в начале пятого курса после очередной ее истерики я посмотрела на себя в зеркало, и меня вырвало. Мне показалось, что моей личности больше не существует.

И тогда я поняла: либо она победит, либо я. Был четверг. Я сказала К., что ставлю точку и больше не смогу с ней общаться, пока мы не перестанем друг друга истязать. Это был наш последний разговор.

От друзей я знаю, что К. было очень плохо. Она считала это предательством и больше не хотела слышать моего имени. Я думаю, что она никогда меня не простит.

Первые месяцы я чувствовала себя освобожденной из плена, сбежавшей из тюрьмы, нашедшей выход из заваленной шахты, где вот-вот бы кончился кислород. Я смеялась навзрыд, пела в голос, я была в эйфории… А через полгода бумеранг вернулся, втемяшил мне со всей силы в лоб, и началась страшная ломка. Я по-прежнему знаю, что единственным вариантом остановить это колесо пыток было все оборвать. Колесо-то остановилось, но любовь не могла никуда деться. Как в бреду, я постоянно вспоминала нас и пыталась заслониться от всего леденящего потока памяти, кричащего мне в уши: «Это ты, ты все разрушила, это ты все убила, вот теперь мучайся сполна». Я спала в ее старой футболке, рыдала в ванной, переслушивала в тысячный раз ее голос на диктофоне, писала ей длинные письма, не отправляя, и все набирала, набирала ее номер, сбрасывая еще до первых гудков…

Прошло почти десять лет. Я давно живу в другой стране и скоро выхожу замуж. Мои отношения с людьми до сих пор меряются «К.-ами». И все еще по инерции на вопрос о лучшей подруге застревает в горле несказанное имя. Я по-прежнему люблю ее, и для меня это вовсе не шок – это так, как и должно было быть. Я знала еще тогда, давно, что буду любить ее, даже если мы исчезнем из жизней друг друга.

Недавно я узнала, что К. уже несколько лет в долгих и счастливых отношениях. С девушкой. Ее тоже зовут К. И тогда все встало на свои места. То, что было для меня дружбой, самой близкой на свете, для К. было чем-то иным. Мы так и не смогли этого друг другу объяснить. Но что я могла понимать тогда, в свои 16?

На прошлой неделе я пошла в магазин духов. Увлекшись выбором, я случайно увидела на полке голубую Эскаду[85]85
  Escada – немецкий производитель одежды, парфюмерии, аксессуаров.


[Закрыть], ее духи. Меня как током ударило, и сразу же промелькнула в голове опасная мысль. А я этой мысли улыбнулась и пошла претворять в жизнь. Брызнула на запястье, а потом с наслаждением вдохнула… Теплая русая голова, смех и ее бег по перрону…

И звон стекла в голове, осколки и резкая боль, в чем-то маленьком, горячем, таком трепетно-уязвимом. Это я так себя закаляю.

Дом с Петухом

Маша Федорищак

Москва – Лондон

Художник

Я приехала в наш деревенский дом в конце августа. Зашла в свою комнату наверху, где никто не был с прошлого лета, открыла форточку, распахнула настежь и смотрела, как охотно и благодарно врывается заждавшийся нежно-прохладный ветер, вспархивает занавеской и меняет воздух: все становится веселее и проще, уверенность вскипает волной внутри. Потом я села, закрыв глаза, за свой старый скрипучий стол, чувствуя, как по лицу скатываются свежие воздушные струи, вдохнула глубже…

Снизу, с терраски, пахло яблоками – своими, августовскими. Какое милое это слово «терраска», правда? Будто колокольчик из детства звенит!

И сразу понеслись перед глазами картинки с прошлой, почти уже проданной дачи: длинные летние дни, обеды на улице, топот босых ног по дорожкам за звенящими кружками и ложками, жившими в ящике на терраске, из грубых досок, со щелями, через которые прорезывалось колкое летнее солнце; с шебуршащими мышами и постоянно открытой, постукивающей от ветра дверью. Мы давно переехали в деревенский дом, но я все еще помню, как на той терраске из прошлого абсолютно так же, отчетливо и невероятно, пахло яблоками. И тогда я поняла, насколько мучительно тяжело мне будет отдать ее кому-то другому.

Никогда не смогу забыть, как звучала дверь с терраски в комнаты. Я даже сейчас могу воссоздать в голове этот звук. Он будто въелся в меня напрочь, до самой неуловимой нотки. Надрывный, скрипящий: сначала открывания – будто продирается что-то живое, а потом, через несколько секунд, – захлопывания – резкий и короткий бросок. Дачи той скоро не будет, а он останется. Но что я с ним буду делать?

Старую дачу мы называли «Дом с Петухом»: по флюгеру-петуху на крыше. Как начнешь вспоминать, так сразу и увязнешь в прошлом, во всей этой фантастической громаде каждодневных мыслей, принятий самой себя и других; книгах, прочитанных на одном дыхании; соседских мальчиках, которые теперь выросли и хотят все это купить.

А они знают, что покупают мои сны? Мои слезы, стираные дырявые простыни, зеленые ягоды смородины, съеденные залпом и немытые, пыль дорожек и горячую черную землю под пальцами ног, муравьиные яйца, политые из ночного горшка; сачок, прислоненный к теплой от солнца стене; навес, под которым лежали сломанные игрушки и железные трубы; поездки на велосипедах далеко-далеко по полям, с печеньем, с дождем и мертвыми кротами на дорогах. Знают ли они, что покупают первые рассказы, мгновения, когда вечером в пятницу мы бежали по дачной дороге встречать маму с электрички – она появлялась вдали, а мы неслись со всех ног, от нее пахло городом, и она улыбалась, а мы, гордые, шли с ней обратно? А то, что они покупают разбитые коленки, переплытые пруды, вечерние чаи на улице, комаров, бадминтон с криками, звучащими эхом между засыпающими домами, гулянья в сумерках с незабываемыми словами, надеждами и обещаниями, кабачки на грядке, звон посуды в тазах, ежиков, овощное рагу, треск шишек в трубе самовара, запах маминого малинового костюма, когда она сжигала в бочке ветки и листья, запах бабушкиных блинов, варящегося повидла, звук крутящейся медогонки, скорость бега от пчел и распухшие от укусов лица, гнилые яблоки в траве, пионы, жасмин, сосновые иголки, качели перед покосившимся крыльцом – так вот, про все это они знают? Думаю, нет, не знают.

Они покупают участок. А мы продаем детство.