Читать книгу "И тогда я поняла"

Учитель пения

Марина Бобко

Санкт-Петербург

Стилист, танцовщица, отбитая путешественница, любитель говорить и делать то, что страшно

Все детство на уроках музыки я делала вид, что пою, беззвучно открывая рот: боялась, что кто-то услышит, как я пою, это же такой позор… А мне всегда так хотелось это уметь…

В двадцать пять я вспомнила о многих своих желаниях и начала один за другим закрывать гештальты – в том числе записалась на курсы вокала. После первых же занятий стало очевидно, что голос и психосоматика, страхи, зажимы идут рука об руку – невозможно расслабить голос и петь с той силой и энергией, с которой можешь, когда боишься… И чем больше ты не договариваешь благодаря привычке держать все в себе, тем сложнее работать с голосом на занятиях. И тогда я поняла, что если хочу научиться петь, то мне придется стать смелее во всех смыслах.

И все бы ничего, но я влюбилась в преподавателя. Это был парень моего возраста, обаятельный, разговорчивый. Он неизменно флиртовал на занятиях – правда, я не понимала, ведет он так себя только со мной или со всеми. В те дни, когда я приходила заниматься, у него то отменялись следующие ученицы, то он дико опаздывал и в качестве компенсации дарил мне еще занятие, то у нас обоих оказывалось свободное время и мы гуляли. Это не было похоже на ухаживания, но было видно – я ему точно нравлюсь.

Я знала о том, что у него были какие-то отношения, но не знала, насколько серьезные, и поэтому просто плыла по течению, наслаждаясь своими чувствами. Но через месяц неопределенность стала отражаться на занятиях: я не могла сосредоточиться и пыталась обмануть себя, делая вид, что ничего не происходит, но тело не давало мне ни правильно дышать, ни петь, ни фокусироваться… Он продолжал флиртовать, моментами даже казалось, что он тоже влюблен в меня и сам не знает, что с этим делать. А однажды он хитро сказал:

– Иногда девушки не признаются в том, что чувствуют, а потом время проходит – и все…

– Ну почему же только девушки? – ответила я.

А после я сразу заболела. Ощущение было такое, что меня ударили со всей дури кулаком в солнечное сплетение и оставили кулак там. От диких болей я не могла ни спать, ни есть, врачи разводили руками. Статьи по психосоматике говорили: обвинение себя в том, что не сделано; отсутствие веры в себя; страх быть непринятой; опасения по поводу того, как относятся другие люди… Я поняла, что должна сказать о своей влюбленности – ради себя. Шли вторые сутки, меня скрючивало, я орала от боли, мне было уже почти все равно, каков будет ответ на мою смелость, я твердо решила, что главное для меня – сохранить себя, проговорить правду, спасти свой организм.

Я позвонила ему и сказала, что не смогу прийти на занятия, что сильно болею, но попросила его подъехать, чтобы поговорить:

– У меня психосоматика. Боюсь, если не выскажусь, Вселенная меня прикончит.

На следующий день он подъехал к моему дому. Пошатываясь, я вышла из парадной, и мы отправились прогуляться.

Я сказала. Почти сразу. Прямым текстом. В лицо.

Последний раз я так делала в детском саду, огребла тогда по полной и с того момента загасила в себе подобные позывы.

История не закончилась «долго и счастливо» – он, конечно, порадовался, погордился, но вел себя довольно высокомерно, за что я его почти сразу разлюбила. Но после того короткого разговора боль мигом исчезла – в шоке были даже родственники, которые отвергали идею того, что «болезни могут лечиться и так». На следующее утро я была полна сил.

И тогда я поняла, что всегда, как бы ни было страшно быть настоящей, я буду выбирать правду и смелость, не боясь показаться глупой, сентиментальной, уязвимой… И не буду отвергать ни одну свою эмоцию, ибо все они – мое богатство. Все они – мои.

Медовый месяц

ОЛЯ Громова

п. Кадый – г. Кострома

Создатель милых костромских сувенирных магазинчиков

В 2015 году я вышла замуж. И если большинство молодоженов отправляются в медовый месяц на курорты и в комфортные отельчики, чтобы расслабляться и любить друг друга все ночи напролет, то мы с мужем решили пойти пешком по Пути святого Иакова в Испании и жить в хостелах (альберге), где нет не только условий, чтобы «любить друг друга», но и сил. Ибо весь день ты шагаешь по бескрайним испанским полям, покоряешь испанские горы, срешь в испанских лесах и протыкаешь на привале полученные на испанских дорогах мозоли.

Путешествие такого рода было первым в нашей жизни и останется в сердце навсегда.

* * *

Ты на пути. Очередной день дороги. Ты не говоришь с попутчиком – вы говорили несколько дней без умолку, вы сказали все, и теперь ты просто идешь сам с собой. Ты устал. Ночью в хостеле тебя искусали клопы, но ты спал без задних ног, потому что накануне днем прошел 40 км.

Ты идешь и думаешь, что, если бы не дюжина адски болящих мозолей, все было бы не так плохо. Идешь дальше, размышляешь над этим и понимаешь, что если бы не было мозолей, то чувствовал бы забитость мышц, не было бы боли в мышцах – жаловался бы на вес рюкзака, дождь, очередной подъем, от которого стучит в висках, очередной спуск, выворачивающий твои мениски, на то, что вспотел, на то, что замерз, на курс евро. А не будь всего этого «дискомфорта» – ныл бы, что скоро домой к делам и проблемам. И когда до тебя доходит это, когда понимаешь, что ежедневно ты живешь и находишь причины жаловаться, то тебя посещает чувство озарения, как будто ты только что вывел некую истину жизни. И вот здесь, в этом моменте, ты начинаешь по-настоящему дышать, не так, как раньше – на полвдоха. Ты втягиваешь носом весь этот мир, открываешь глаза, стараешься впитать все, что видишь и чувствуешь: виноградные поля, тропу, по которой идешь, звон коровьих колокольчиков, запах эвкалиптов, мяты, сосен, коров, журчание ручья, гомон скворцов на рассвете, звук собственных шагов, шуршание одежды, заросли вереска, ежевики, великолепных лошадей, очаровательных жеребят, барашков, милые заборчики и домики и твоего хромающего, но улыбающегося попутчика. Ты начинаешь ловить момент, жить здесь и сейчас. И тут ты понимаешь, что то важное, что должно было случиться с тобой на пути, случилось.

Ты понимаешь – ты живой.

Вдох, выдох, медленно

МАША Кочина

Жуковский

Благотворительный фонд «В твоих руках»; по призванию – человек пишущий

Мне было 14, когда у моих подруг стали случаться мутки с парнями. Пока я ругалась с родителями из-за оценок в школе и сутулилась, чтобы скрыть внезапно отросшие сиськи, мои тощие подруги одна за одной вдруг становились «чьей-то девушкой» – то есть сосались на каруселях дотемна и держались за руку с парнями в общей тусовке.

Мне было 16, когда случился первый поцелуй. Большая компания, частью которой я старалась себя считать, отмечала день рождения предводителя. Я нарядилась в папину рубашку небесно-голубого цвета – она была мне велика, зато надежно закрывала толстый зад, а это был необходимый критерий наряда «на выход». Две верхние пуговицы были расстегнуты – о дерзкий вызов! Но перестать сутулиться было выше моих сил.

Мы собрались на поляне парка, где бревна лежали по кругу, а в центре горел костер. Парни по очереди орали под гитару. Скоро по тому же кругу стала ходить водка и что-то полегче (для девочек). Сидели тесно. Справа от меня жеманно куталась в джинсовку подруга, спасаясь от надоевших комаров. Слева курил незнакомый прыщавый дрыщ. Долго смотрел на меня (мои пухлые щеки залило краской), затем спросил:

– Знаешь, как целуются индейцы?

– Не знаю, – растерялась я. Откуда ж мне знать, если я пока не в курсе, как целуются даже в нашей полосе?

Дрыщ глотнул из бутылки, медленно затянулся и вдруг прислонил свой рот к моему, выпуская дым. Я поперхнулась. Горько. Влажно.

«БОЖЕ КАКАЯ ГАДОСТЬ УРА УРА ТЕПЕРЬ Я ТОЖЕ Я ТОЖЕ!» – пока сердце ухало, а мозг в панике скрипел шестеренками, решая, влепить ему по роже или улыбнуться, я увидела взгляд подруги, полный недоумения и отвращения.

Так я поняла, что ненавижу целоваться и, кажется, умру девственницей.

В 18 я встретила своего первого. Я не знала, что это будет он, но точно знала, что этим летом у меня должен быть секс. Как последняя среди подружек, которая еще «не того», я люто переживала. Все остальные лишились девственности кто в 14, кто в 16, но в любом случае – рассказов, заставляющих краснеть, было достаточно (подозреваю, гораздо больше, чем самих событий на этом фронте).

Моя первая работа. Мы выходили курить и всегда стояли особняком – я и два парня. Я нравилась обоим. Один был красивый, но младше меня на год. Второй немного полноват, одного со мной роста. Соврал, что ему девятнадцать – это было важно. Я не представляла, как буду гулять с «малолеткой». Только потом я узнала, что они ровесники, но было уже поздно – влюбилась. Иногда я ловила себя на мысли, что смотрю в зеркало, где отражается моя мужская версия.

Он подарил серого плюшевого кота с выпученными стеклянными глазами и кривым усом – более уродливой игрушки у меня не было ни до, ни после, но у нее было свое особое место. Игрушка пережила его на 14 лет, и всегда, когда я брала кота в руки (это было раз в год), было странное чувство: как же так – вот твои руки протягивают мне кота на Рязанском проспекте. Вокруг толпятся люди, ревут поезда метро, но я вижу лишь руки и слышу вопрос: «Ты будешь моей девушкой?» Есть та лавка на Рязанском, и есть кот – у него все так же кривится ус. А тебя нет нигде, тебя кремировали после твоей 21-й весны.

Кота я тоже кремировала, когда почувствовала, что готова отпустить эту историю. Пока кот догорал, я ревела и говорила слова, которые не успела сказать. Прощалась так, как не успела попрощаться.

– Прости меня. Вдруг ты захочешь прийти еще раз, – говорила я. – Вдруг мы даже успеем встретиться? Я бы очень хотела… Прости меня.

И тогда, внезапно для себя самой, я оказалась в странном треугольнике – мой первый, мой второй и мой третий заняли свои клетки на игровом поле, а я не знала правил игры и металась, как бездомная собака, по подростковой привычке еще немного сутулясь.

У второго было слишком больно. У третьего занято. А от первого я ушла сама, но не отпускала – он был единственным, кто готов был честно разыграть эту партию на двоих. Этой его готовностью я утешала себя, когда теряла слишком много крови в битве за другие клетки. Грязная получалась игра, и до сих пор у меня нет ни одного слова в свое оправдание.

Закрутилась-застрадалась, забывая себя, погружаясь все глубже в какую-то дикую виртуальную игру, которая становилась жестче, превращалась из шутки и «это все временно» в реальность. Примеряла на себя то ревнивую бабенку, то тоскующую любовницу, со страстью отыгрывая полученные роли. Искала свое место, ненужная ни там, ни тут. Мне было слегка за 20, я училась и работала, но это было лишь фоном для игры – казалось, что в ней и есть смысл жизни, – я называла эту круговерть «любовью».

Довольно стыдно признаваться в таком, но помню, как однажды полностью продумала эту мысль от начала и до конца: «Да, я ничего не умею в этой жизни, но зато я умею любить». Хотелось бы, чтобы тогдашняя я увидела, как спустя полжизни я вспоминаю эти слова и смачно бью по лбу рукой. Но тогда я искренне верила, что мудовые страдания – это и есть любовь.

Однажды я позвонила дарителю серого кота, чтобы в очередной раз излить рыдания. В трубке сказали, что он умер. Это была первая отрезвляющая пощечина от жизни, но до меня все равно не дошло. Тогда случилась вторая.

Мне было 22, когда я узнала, что больна раком.

Первый стал пеплом, второй был уже не моим, но при случае «выразил слова поддержки». Третий был женат, но называл меня Судьбой, вот так, с большой буквы, – поэтому от него я до последнего ждала звонка в день операции, но так и не дождалась. Медсестра с усилием отобрала телефон, не ведясь на слезливые уговоры дать еще минутку. Я почти не видела лица мамы, когда она провожала каталку в оперблок, почти не помню свой страх – меня поглотило недоумение. Как можно было не позвонить?! Это казалось главным, и это было главным событием в моей пустой жизни.

Очнувшись, я сразу увидела на тумбочке томик цвета лаванды со стихами Есенина и цветы. Приезжали друзья, мы успели пообщаться – но на отходняках от наркоза я этого не запомнила и спросила, откуда книжка, чем знатно напугала маму.

Затем я села на кровати, стараясь не потревожить сильно ноющий свежий шрам, и с удивлением замерла. Внутри было непривычно тихо. Просторно. Словно в пустой квартире, когда съехали шумные гости.

И тогда я поняла. Мои «гости» оставили меня.

Это было настоящее сатори[65]65
  Сатори – (в дзен-практике) внутреннее переживание опыта постижения природы через «состояние одной мысли».


[Закрыть]. Самое важное на свете оказалось дурацким дырявым кафтаном, в который я упорно куталась. Пораженная, я наблюдала, как он слетает с меня, комично распадаясь на дешевые бумажные фантики. Они кружились вокруг и, не касаясь земли, растворялись, как химическая бумага. С ними растворялись лица, объятия, обещания и предательства – вся эта липкая паутина, в которую я влетела без тормозов, с юношеским размахом – сразу же охуела, но продолжала убеждать себя, что есть инструкция к грязной игре, которая сделает ее чистой.

Я неподвижно сидела на подоконнике в больничном коридоре с обнаженным, умытым сердцем и проживала глубокое просветление. Зрение стало острым. Вот руки, родные каждой трещинкой, но такие незнакомые и такие живые. Вот ожог от сигареты на запястье – аккуратное белое пятнышко, – по дури прижгли на спор с Наташкой.

Вот мое дыхание – вдох, выдох, медленно. Я могу дышать. Я живу. Билет с графой для названия игры и номером места всегда был у меня, а не у кого-то другого.

Это было в мае, но в память врезался сентябрь, когда, уже окрепнув, я медленно шагала по мокрым, фантастически ярким листьям и ловила ноздрями вечерний воздух. Ошеломленная фактом, что могла не дожить до осени, всматривалась в разноцветные пятна под ногами, запоминала. Эти цвета – желтое на черном – впечатались в душу вместе с горьким запахом осени. Когда начинаю забываться, возвращаюсь в тот вечер, ощущаю под собой мокрый асфальт и счастливый билет в руках.

Вдох, выдох – медленно. Я могу дышать. Я живу.

Размер имеет значение

АНЯ Жарикова

Нижний Новгород – Санкт-Петербург

Экс-пианистка и без году социолог

Преподавательница читает «Отче наш» и окропляет лбы святой водой. На сцене объявляют наши имена, и мы, две девочки-кнопочки с сахарными буклями на голове, старательно закрученными предыдущей ночью, выходим на сцену. Кланяемся по счету, ставим подставки на стулья, потому что иначе не достаем до клавиш фортепиано. Зал замирает. За нами – струнный оркестр. Впереди – концерт Баха, а на него надо настроиться. Вздыхаем, ставим руки на клавиши. Две маленькие девочки превращаются в дуэт-машину, рвущую своей энергетикой зал, а своей игрой – струны на старом рояле.

У моей партнерши даже имя музыкальное – Ми-ля. Мы всегда делаем все вместе: путаем ноты на репетициях, забываем текст и недовольно фыркаем. Между нами нет конкуренции, мы ведь партнеры и играем одну, общую музыку. На сольных конкурсах мы попадаем в разные возрастные группы – я на год старше, а мы еще в том возрасте, когда год решает все. Поэтому даже тут мы тоже не конкуренты. Мы держим кулаки за кулисами и чувствуем каждый такт. Потому что знаем произведения друг друга наизусть.

Год за годом, конкурс за конкурсом, один алгоритм. Только ни один алгоритм не работает без сбоев.

Мне 10 лет. Очередной музыкальный конкурс, похожий на все остальные. Но в нем что-то сразу идет не так: заселили нас не туда, мы приехали с опозданием и оказались в одной конкурсной группе. «Ой, вы даже выступать будете друг за дружкой». Неудивительно, мы же всегда друг за дружкой.

Она выступает первой. Я стою за сценой и не могу думать о своей программе, ведь она там, перед жюри, и ей нужна моя поддержка, как и раньше. Я жмурюсь перед каждым сложным местом и с облегчением выдыхаю в конце. Это было легко и блестяще. Что ж, теперь моя очередь…

Мы обе играли хорошо. По крайней мере, так мне сказали преподаватели. Ну, только «по-разному хорошо». И программа у нее немного сложнее, а потому оценивается выше. И руки больше. Ну да, она может с лету охватить октаву – это когда между мизинцем и большим пальцем оказывается восемь клавиш. А мне надо прицелиться, и то получается раз через раз. Неужели это делает меня хуже?

Ответа не было.

Она стоит с кубком, и ее поздравляет наша преподавательница. Ее фотографируют для местной газеты, а родственники несут букет за букетом и устраивают вечером торжество. А я стою рядом. Тоже с кубком и дипломом в своих маленьких руках. Только теперь замечаю, что они совсем крохотные, и диплом мой «по-другому хороший». Мои родители не смогли поехать со мной в другой город, поэтому рядом нет маминого плеча для слез, и надо их как-то давить внутри, а сверху натягивать счастливую улыбку. Ведь мы все еще партнеры. И между нами нет конкуренции, ведь мы играем одну, общую музыку…

И тогда я поняла, что размер имеет значение. А радоваться за другого иногда бывает очень больно.

Иммиграционная тюрьма

Наташа Матвеева

Каменск-Уральский – Екатеринбург

Художник янтры[66]66
  Янтра – геометрический рисунок, средство для медитации, наделенное духовным смыслом, проникающим в глубины сознания.


[Закрыть], иллюстратор

Местом, где мне предстояло ждать восстановления документов, был Immigration Detention Centre IDC в Бангкоке. Иммиграционная тюрьма. Попасть туда было довольно просто, а вот выбраться практически невозможно.

Пакистанские беженцы, африканские проститутки, трогательные молодые сирийки, бежавшие от войны, порезанные на улицах сомалийки. Это было похоже на странные вкрапления: Корея, Китай и Индия. И, конечно, отдельный «русский уголок», куда даже узбек был не вхож.

Это место обладало кармой, причем молниеносной. Прилетало всем. Воздуха едва хватало на всех: стояла бангкокская жара и пара еле живых вентиляторов. А полиция все везла и везла пакистанцев…

Выходить на улицу нам было нельзя. И, когда места для сна на полу оставалось по 40 см, а число человек в руме перевалило за 250… дверь открывалась для «more people»[67]67
  В переводе с англ. – «большего числа людей».


[Закрыть]. Африка начинала безумные waka-waka[68]68
  Отсылка к одноименной песне Шакиры.


[Закрыть] в душевой, аккуратная и спортивная Мама Корея бежала туда же в одних трусах, распинывая пакистанские кули с едой и детей. Поехавшая головой (уже года два как) Индия считала пальцем звезды на потолке. Русские молча курили. Я кидалась сланцами в сумасшедшую старуху Мириам, которая искренне признавалась мне в любви, но каждое утро раздавала мои полотенца и футболки всей комнате. Глядя в большой напольный вентилятор уже семь месяцев, сидела колумбийка Даниела, которая попала «взагреб» с узбечками, не смогла выбить суд и даже приняла мусульманство и хиджаб от арабских соседок.

По вечерам был особенный момент: время мусульманских молитв под хоровые пения пакистанских христиан. И, сидя с Верой – бывшей сотрудницей НИИ, бежавшей от угроз ФСБ и уже третий год ожидавшей спасительный билет в Америку от ООН, – я на всех уровнях начинала понимать ее фразу: «Я уже больше ни во что не поверю».

Когда энергетика в клетке достигала апогея, то включалась такая штука, когда смешное и страшное сливались в одно. И страшно уже не было.

Я провела там месяц. Ушла поутру, быстро, молча и не прощаясь. Уже в кибитке полицейской машины по дороге в аэропорт, отгоняя руками крутившийся на ветру мусор, я кричала в небо: «Отпусти-и-и!..»

Отпустило только в самолете, когда я вернулась в мир аккуратных воротничков со смартфонами. Еще одна матрица бытия. И тогда я поняла, насколько условно понятие свободы. Эти люди вокруг не казались мне свободными: заточенные в свою «фальшивую нормальность», они вызывали сострадания не меньше, чем те, кого я оставила там, на полу с вентилятором. Свободу можно ощутить даже в тюрьме, сняв с головы нимб и открыв людям сердце. И все они остались в нем, в самом теплом уголке.

Моя милая адвокат Суани, державшая меня за руки через решетки, повторяла: «Everything will work at your highest goods[69]69
  В переводе с англ. – «Все сложится наилучшим образом».


[Закрыть]» – и просто заряжала своим буддистским спокойствием. Необыкновенной мудрости пожилая пакистанка… С ней мы молча обнимались, закрывали глаза и уносились в космос. Полицейский, иногда приносивший мне кофе по утрам, не боясь последствий сверху. Мягкая, как небо, большая сомалийка, все мечтавшая проснуться «белой и русской». Энергичная, толстая Биби, что рисовала на коленке карту Лаоса для поиска моих утерянных вещей. Их было очень много…

Спасибо жизни за них. За то, что научили смеяться, когда бояться уже бесполезно, находить глазами за секунду родные души и понимать, что свобода есть там, где открыто твое сердце.