Читать книгу "И тогда я поняла"

Можешь ко мне прислоняться

СВЕТА Саянская

Владимир – Москва

Обеспечение прав человека в местах лишения свободы

Я смотрела, как за окном поезда проносятся знакомые пейзажи. Прямо перед глазами на стекле надпись – «Выхода нет». На двери – «Не прислоняться»… А так хочется найти выход… И прислониться к живому человеку.

Моя командировка закончилась. Как всегда, я везла не сувениры, а истории людей, с которыми познакомила жизнь. Девчонка Ира с блестящими озорными глазами, которая еще по малолетке попала в колонию за кражу. Иван отбывал срок уже второй раз за убийство любовников жены. Вера – невероятно красивая высокая ухоженная женщина с длинной косой и идеально гладкой кожей, – она организовала преступное сообщество и вместе с еще несколькими девчонками соблазняла мужиков и вымогала деньги, квартиры, машины под угрозой убийства. Сколько лиц и сколько судеб…

Прежде чем зайти на территорию колонии, я делаю глубокий вдох и резкий выдох, возвращающий в реальность. Моя работа – защита прав человека в местах лишения свободы, я ношу форму с тех пор, как поступила в институт – прошло уже 15 лет. Большую часть времени отвечаю на письма, но в командировках – это всегда прямой контакт с людьми.

В комнате, где принимают передачи, много людей, я захожу, представляюсь и сразу ловлю на себе взгляды родственников осужденных. Никто не задает вопросов, значит, приезжают уже не в первый раз. Посетителей немного, в основном женщины: матери, жены, бабушки, сестры. На руках у одной девушки грудной ребенок. Я прошу, чтобы ее пропустили без очереди и провели в комнату для свиданий. Она кивает в знак благодарности и нежно улыбается.

Ко мне подходит пожилая женщина:

– Вы знаете, я не за себя, за подругу хочу попросить. Лена приезжает сюда каждую неделю, никак не может найти своего сына! Говорят, он здесь, но на письма не отвечает, посылки не принимают, она уже отчаялась…

– Как его зовут? – я записываю имя и телефон. – Я постараюсь!

– Спасибо, здесь сотрудники вежливые, мы их всех уже знаем, ребята наши с большими сроками сидят, я сына 11 лет жду.

– Значит, скоро вернется к вам уже.

– Да, осталось всего два года.

На территории колонии чисто, и почему-то много кошек. В одном отряде среди рядов заправленных кроватей на подушке, свернувшись в клубок, сопит рыжий котенок. Это совсем не то, что ожидаешь увидеть в таком месте, но именно здесь простые жизненные вещи ощущаются острее. Котенок тянется, зевает и прыгает с кровати. В комнату заходит мужчина с блюдечком, в котором плещется молоко.

– Здравствуйте! – говорит, ставит блюдечко и встает вдалеке. А котенок уже несется к нему.

– Это ваш котенок? – улыбаюсь ему и подхожу ближе. Видно, что он немного удивлен моему вопросу и тому факту, что с ним вообще заговорили.

– Да, мой. Я скоро на освобождение, возьму его с собой.

– Повезло котенку, да и вам тоже, будет верный друг, – мужчина улыбается, оголяя россыпь золотых зубов.

На территории колонии днем тихо, почти все работают на производстве: кто-то хочет так погасить иски, алименты, но бывают иногда и те, кто посылает деньги родным. Я стараюсь обойти все учреждение, чтобы сложилась полная картина. Так проходит целый день: спальные помещения, больница, столовая, библиотека, клуб, промзона, храм, прачечная, магазин… До штрафного изолятора, где закрытые помещения для нарушителей, я добралась уже к вечеру.

В одной камере 4 человека, все – молодые парни. Они ехидно смотрят на меня, переглядываются, ухмыляются. Я на это давно не обращаю внимания. Я совсем молодая девушка, а многие в таких местах девушек не видят годами, так что чего еще ожидать.

Вдруг замечаю на пиджаке у одного табличку с фамилией, которую записала по просьбе женщины. Голубоглазый высокий красавец лет девятнадцати безразлично смотрит в сторону. Когда выйдет на свободу, ему будет столько же лет, сколько мне сейчас. Становится горько от мысли, что у него был выбор: учиться, работать, путешествовать, влюбиться, но он лишил себя его на ближайшие 12 лет. Только бесконечные мысли о произошедшем и необратимом… И злость на весь мир.

– А вы можете с моими родственниками связаться? – спрашивает один.

– Могу, а что случилось?

– Маме пишу, а не отвечает она что-то, боюсь, что что-то случилось.

– Конечно, давайте запишу адрес. Как хорошо, что вы о маме волнуетесь, пишите родным, они этого ждут очень, тем более у вас еще вся жизнь впереди, как выйдете отсюда.

Обращаюсь ко второму соседу:

– А вы родителям, родственникам пишете?

– Пишу…

– А вы? – обращаюсь к голубоглазому.

– Нет!

– А что такое? Мамы ведь ждут каждого вашего письма, даже маленькой строчки!

– А что ей писать-то, я не знаю, что писать. Зачем я им нужен, я теперь здесь.

– Маме всегда нужен! Что бы ни произошло, мама всегда будет любить, она поймет, – взгляд его чуть меняется, а я улыбаюсь. – Напишете сегодня? Обещаете?

Кивает.

Не знаю, как сложится потом, но надеюсь, что обещание выполнит. В столовой пробую свежий хлеб из рук повара. Выходя из колонии, я снова заглядываю в комнату ожидания, не осталось ли еще посетителей. Там сидят две женщины: одна совсем старенькая, другая помоложе… У меня замирает сердце. Она смотрит на меня своими большими голубыми глазами.

Я смотрела в эти же глаза буквально полчаса назад по другую сторону забора.

– Вы Елена Ивановна?

– Как вы узнали?

– Он жив, здоров, с ним все хорошо, только что его видела! Посылки сейчас нельзя ему передавать, нарушитель он, но скоро будет можно! Вы пишите ему, вы сейчас ему особенно нужны, он ответит!

Голубые глаза наполнились слезами. Сколько в них было бессонных ночей, ожидания, муки, сколько любви и отчаяния. Мне нечего было сказать, и я просто обняла ее. Она плакала у меня на плече, будто ища возможность прижаться к сыну. И тогда я поняла, что есть вещи, которые мы не в силах поменять: есть необдуманные поступки, которые раз и навсегда меняют нашу жизнь, жизнь близких и сердце. Что сделано, то сделано.

Я потеряла счет времени. Женщина подняла на меня усталые глаза и сказала почти беззвучно…

– Спасибо… Значит, живой, значит, буду ждать!

Так она получила утешение и надежду, а я почувствовала себя на своем месте, став из работника просто человеком.

Поезд продолжает менять пейзажи. Надписи на стекле не обо мне… Я же с тех пор стала дверью с надписью «Можешь ко мне прислоняться». И это мой выход из безысходности.

Аборт(ы)

ДАША Басова

Москва – Москва

Дарить людям тепло дома

Поколение моих родителей и бабушек-дедушек с обоих сторон не блистали примерами семей из рекламы майонеза… Поэтому мое правильно/неправильно было явно не таким, как у большинства.

Где-то лет в пятнадцать я ездила с мамой на ее аборт, и, наверное, именно тогда данная процессия отложилась в моей голове как один из обыденных вариантов действий в случае беременности.

Я рано начала половую жизнь и поздно поняла, что делала это безответственно. Собственно, мысли эти пришли ко мне со второй полоской на тесте в 16 лет. Пятая неделя… Пятая, мать его… А ведь я чувствовала это еще недели три назад, а дней шесть назад запах соленых огурцов доказал мне все, но я тянула, потому что две полоски – это приговор…

Парня я почти не знала (мы предохранялись, но секс был раз семь той ночью, и где-то что-то пошло не так), мои родители пили и сливали деньги в игровые автоматы, а в себя и свои силы на то, чтобы вырастить ребенка одной, я не верила вообще. Первый аборт был при помощи таблеток (еще неделя, и была бы чистка).

Только-только 19 лет – второй аборт. Три недели, таблетки. Это была моя первая любовь, даже от разговора о нем меня почти трясло. Мы встречались полтора года, жили вместе. У него не получалось полюбить меня как женщину – он говорил, я ему как сестра, подруга, но не та самая (не очень верила, пока не оказалась на его месте). Но мы все равно оставались вместе. И тут две полоски.

Он сказал: «Или аборт, или я умываю руки и мы не вместе». Ах, эта слепая первая любовь… Выбор был всегда в его пользу. А в итоге он позвонил всего один раз, чтобы спросить, как я… Все закончилось месяца через три.

Мне 20 лет. Третий аборт. 3–4 недели, таблетки (курортный роман, но мы собирались быть вместе и даже съехаться). Он был без ума от меня, постоянно звонил, спрашивал о моем самочувствии… Но он в Питере, я в Москве, деньгами не помогал, да и мое решение не оспаривал, даже не заикался на эту тему. Он ждал, когда я к нему перееду… К слову, я дала заднюю, и на это решение он тоже решил не влиять. Только звонки, смс и бла-бла-бла…

Когда мне было 27, я встретила его и сразу поняла это, с первой же минуты нашего общения.

В 28 все подруги начинают беременеть и рожать. А тебе страшно, что ты больше не можешь иметь детей, страшно, что твой мужчина не примет это или изменит к тебе отношение, если узнает про три ранних аборта.

Тем временем тебя кроет от гормонов, которые и так к 27 начали сходить с ума, так еще и аборты не прошли бесследно… Кроет, когда ты видишь, как он играет с детьми, когда ты нянчишь ребенка подруги, когда каждый день проходишь мимо остановки с надписью «Аборт – убийство» (и однажды берешь с собой маркер).

А потом ты все же собираешься силами и рассказываешь ему о своей боли. Он слушает, как ты через сопли и слезы говоришь ему о страхах и событиях, о мыслях, о том, что тебе нужна поддержка и что пока не будет детей, своих или усыновленных, потому что тебя, скорее всего, будет крыть, с возрастом, конечно, меньше, но будет… И что ты не знаешь, сможешь иметь детей или нет… И что он должен решить для себя, сможет ли он быть с тобой такой.

Он обнял и сказал только: «Я буду рядом».

Прошло полгода, чувствую, что меня действительно понимают и принимают.

И тогда я поняла, что, несмотря на возраст, я вполне осознавала, что я делала все три раза. Но теперь я принимаю эти свои решения, не виню и не злюсь на себя.

Сейчас мне тридцать, я еще не проверяла, могу ли иметь своих детей, но страха больше нет, потому что я поговорила в первую очередь с собой о том, что для меня такое – дети, беременность и материнство. И, ты знаешь, когда как следует по душам с собой о своих же страхах поговоришь, все становится не так уж и страшно.

Сколько бы вам ни было лет… Поговорите с собой о детях и материнстве. О том, зачем это именно вам и для чего. И живите в мире со своими поступками.

Примечание от автора: вчера мой пес опять погнался за кошкой, и у меня были свободные руки, чтобы написать Дашке «как дела?» В ответ она прислала видео, где он встает перед ней на колено на фоне бесконечных абхазских гор.

Как сойти с ума и зайти обратно

Лена Столярова

Москва – Женева

Графический дизайнер, авось

Меня давно манила идея о десятидневном молчаливом ретрите – випасана. Я представляла себе это как способ наладить связь с собой, замедлиться и выдохнуть. То, что это тяжелая работа и идти туда следует в спокойный период жизни, имея много душевного и энергетического ресурса, я не знала. Не говоря о том, что, ни разу не медитировав и пары минут, окунуться в медитации по 12 часов в день – это довольно тяжелое занятие. Три моих любимые вещи – это бмх, сноуборд и серф, но это был совершенно другой экстрим.

Медитировать подолгу оказалось несложно – миллион подушечек спасали ноги и спину. Экстрим начинался во время перерывов: походы в душ, туалет и столовую сопровождались попытками моего мозга переварить все те образы и травмы, что оголились, пока я возвращала блуждающий ум к дыханию. Еще хуже становилось от вечерних лекций о буддизме, неожиданных для нерелигиозного ретрита.

Мое настоящее и прошлое врезались на встречке. Мне 5 лет и, нашкодив, я узнаю от бабули, что совершенно точно мне грозит ад с котлами и сковородками. Мне 28, и запись в зале для медитаций сообщает, что поедание мяса или ложь, даже белая, выльется в мою хреновую реинкарнацию. Я не могу больше медитировать. Каждая попытка закрыть глаза возвращает меня в тот неконтролируемый детский страх, который я давно выдаю за неприязнь к религиям и черный юмор. Мне уже неинтересно кому-то что-то доказывать, у меня нет сил что-либо прорабатывать, я лишь хочу убежать, а не уехать на «Скорой».

Время – десять вечера, я прощаюсь с куратором, с вещами стою у забора, еду с приятной парой в попытке перехватить электричку. Включаю телефон, и по венам растекаются сообщения друзей и родных за три дня. В вагоне последней элки до Выхина вопреки атмосфере зомби-апокалипсиса в день ВДВ меня отпускает страх и накрывает чистая эйфория. Но это было начало кошмара.

Во мне плотно засел образ из лекции: «Воспринимайте ретрит как операцию на душе – вы же не сбегаете с операционного стола, роняя органы, мол, доктор, дальше я сам. Будет только хуже». Мысль о том, что я могла сделать хуже, а цикл панических атак служит тому явным доказательством, не давала мне покоя. Интернет пестрел суицидальными записками после випасаны, а схожесть их наполнения с моими мыслями шевелила корни волос и порождала новую атаку.

Выбраться одной было без шансов, и я обратилась к другу Лехе, который старше меня на десять лет и мудрее на целую вечность. «Ленка, не сидится тебе, приключений ищешь. Прекращай сношать себе мозг, а то реально с катушек слетишь, а там и до окна недалеко. Самое основное и главное – не ищи больше ничего в интернете на эту тему. Заземляйся, будь проще. Чем проще, тем лучше, в идеале – вообще как гопник. Спи не меньше 8 часов в день, мяско кушай – тебе силы нужны, сладенькое не забывай – для мозга полезно, секс или мастурбация каждый день – легкий способ получить эндорфины, вырубай эзотерику – смотри видео про котиков, как силы появятся – добавляй турнички, или какой тебе там спорт нравится. Я думаю, суть ты уловила. Две недели, не сачкуя, так проживешь, и мозги встанут туда, откуда ты их сняла. Не спрашивай, откуда я это знаю, но это стопудово работает».

Две недели превратились в вечность, но советы Лехи мне помогли. И тогда я поняла, что кукушка – это самая хрупкая и самая ценная вещь из всего, что у нас есть. Сегодня на месте, а завтра – пиздец. И пока мы можем ощущать радость от таких глупостей, как серфинг и велик, просыпаться не в тюрьме своей головы, а вспоминать забавный сон, обсуждать его с подругой и смеяться – это невероятная удача и самое огромное счастье на свете.

Звезда рок-н-ролла

Маша Мельникова

Тольятти – Москва

Музыкант

В девятом классе я приняла решение быть рок-звездой. Не музыкантом, не артистом, не певицей – рок-мать-его-звездой. Весьма амбициозное заявление от хорошистки из интеллигентной семьи врача реанимации и учительницы рисования. Даже дома протестовать было нечему: запрещали мне только врать, остальное – пожалуйста. К слову, воспитательная хитрость родителей сработала: все остальное мне было и неинтересно. Врать, впрочем, тоже.

Путь рок-звезды я видела так. Пункт первый: написать цепкую песню про секс. Пункт второй: стать знаменитой. Пункт третий: переехать в Лондон. Пункт четвертый: сыграть сольник на стадионе Уэмбли. Пункт пятый: жить в замке. Что тут непонятного?

Песня про секс написалась за пять минут. Тяп-ляп, и F.U.C.K – I’m going to the UK. Представляете, еще никому не приходило в голову зарифмовать «эфюсикей» и «юкей»? Салаги. Докинула в микс пару-тройку имен британских музыкантов, мест, где мне бы хотелось с этими самыми музыкантами и чем заняться. Рев гитар, прямая бочка, мелодия на винтажных синтезаторах, девичий визг под занавес – пожалуйста, хит, который, не прошло и месяца, звучал в Москве из каждой четвертой маршрутки.

Вот беда – никто не знал, что поет эту песню русская девчонка, которая еле наскребла мелочь на проезд в той же самой маршрутке. Песня стала знаменитой, а я – не очень.

Моя подруга Аня тогда работала консьержем в «Интерконтинентале» на Тверской. У них часто останавливались заезжие звезды. И вот звонит как-то раз:

– Маша, Фред Дерст позвал меня в Самару. Поехали со мной?

– Какой-какой, – говорю, – Фредерст?

– Ну, из Limp Bizkit[100]100
  Limp Bizkit – ню-метал-группа. Фред Дерст – ее основатель и вокалист.


[Закрыть]. Дал мне свой имейл и зовет через неделю в Самару, у них там фестиваль. Мне кажется, я влюбилась!

– О’кей. А я зачем?

– А одна я боюсь.

Для друзей я всегда бесстрашная. Так что билеты на поезд взяли в тот же день, чтобы не передумать. Закинули платья в чемодан и помчали на мою малую родину.

В самарском «Рэдиссоне» номер комнаты господина Дерста нам никто сообщать не собирался, на имейлы он не отвечал. Ну, думаю, скатались, блин, на свиданку. Никакого эфюсикея. Делать нечего, остались на ночь, заказали еду в номер, напились шампанского – вот и весь рок-н-ролл.

Фред очнулся только утром, ответил на письмо, извинялся. Говорит, уснул после массажа. Понятное дело, уже не молод – по сцене так скакать. Позвал есть пельмени перед нашим поездом. Угощал. Ну, хоть так.

После мы уже сидели в лобби, ждали такси. Аня всколыхнулась:

– Смотри, это же Garbage![101]101
  Garbage – британско-американская рок-группа.


[Закрыть]

Я говорю:

– Знаю, они тоже на этом фестивале играют.

– Так что же ты сидишь? Иди скорее с ними говори!

Я замешкалась:

– Да зачем я буду людей беспокоить?

Аня церемониться не стала, стащила меня с дивана и подтолкнула в спину.

– Иди давай! Беспокой.

И я пошла.

– Здрасьте, – говорю, ну, на английском, конечно, он у меня отличный. – А я вас в Лондоне неделю назад видела. Классный концерт.

Ширли, моя богиня, моя рыжеволосая амазонка, мой идол с плаката из журнала Cool, всадница рок-н-ролла, Ширли Мэнсон[102]102
  Ширли Мэнсон (род. 1966) – шотландская певица, вокалистка группы Garbage.


[Закрыть], расплылась в улыбке и повернулась ко мне.

Мое лицо вспыхнуло малинкой – бери и ешь. Но, думаю, отступать поздно, уже зашла в горящий дом, не сгорю – хоть кости попарю.

– Я, кстати, тоже музыкант. У меня и компакт-диск имеется.

Стою, дрожу, пылаю, выше их всех на полголовы – сандалии на танкетке, сантиметров двенадцать, да и в самой метр семьдесят четыре русской души. Блузка с бабочками прозрачная, как мои помыслы быть всеми любимой, бантик на голове, шорты короче трусов – мне же сейчас на поезд. Протягиваю альбом мокрой ладошкой. Ширли не выдержала, обняла меня и отпустила с миром, храни ее боженька, мудрую женщину.

Прошло три месяца. Звонок с незнакомого номера. Какой-то мужик:

– Здравствуйте! Это Маша из группы Coockoo?

– Да.

– Группа Garbage в ноябре приедет в Россию с туром. Ширли лично попросила, чтобы вы их разогревали.

Спокойно, не меняя громкости голоса, говорю:

– Спасибо, очень приятно. Будем ждать подробностей.

Кладу трубку. Захожу в туалет. Визжу, как птеродактиль в свою первую весну.

Мы с Garbage провели девять дней, сыграли шесть концертов, ели казанский чак-чак на частном самолете и крепко подружились. После каждого нашего выступления я пробиралась в зал, в самый центр многотысячной толпы, чтобы на два часа вернуться в свой девятый класс и побыть просто девочкой Машей, которая знает наизусть слова в «I Think I’m Paranoid», передразнивает Дюка Эриксона, изображая соло на невидимой гитаре и мечтает о чем-то таком большом, о чем и в шутку вслух не сказать – засмеют.

На первом же концерте Ширли со сцены рассказала историю нашей встречи. И тогда я поняла: случайностей не бывает. Бывает мечта; бывают бесстрашные друзья, которые в нужный момент стащат с дивана; бывает зов, которому нужно просто поверить; бывает все, что я захочу, – и даже больше.

Такой вот рок-н-ролл.

Высший акт любви

ИРА Галиева

Харьков – Санкт-Петербург

Юрист, художник

После глубокого вдоха открылись глаза. Тело ощущалось сплошным болезненным куском. Я попыталась повернуться, но это оказалось невозможным, так как мои руки и ноги были привязаны к кровати.

Я лежала голая под простыней. Тусклый свет, звуки работающих аппаратов, которые пищали о том, что пациент еще жив… Значит, не морг, уже хорошо.

Вся жизнь ушла куда-то в прошлое. Настоящее стало единственной данностью. В голове не возникало никаких вопросов, все заняла безмерная усталость.

Я хотела понять, что же случилось, ведь что-то этому предшествовало. Но от напряжения немногочисленные силы сразу иссякли, и я опять провалилась с небытие. В нем я чувствовала себя очень легко, будучи непривязанной ко времени или конкретному месту. Я была одновременно везде.

Меня преследовала странная музыка. Я прислушивалась к ней в палате, потом поняла, что это как в шарманке – мелодия без начала и конца. От нее можно сойти с ума. Она казалась знакомой, и какие-то нотки будоражили внутреннюю тоску. Чувство, что она уже звучала в моей жизни, эта забытая мелодия из прошлого, которого уже нет. Я не смогу вспомнить, я уже ничего не вспомню…

Как потом оказалось, это моя сестра ставила мои любимые композиции и звала, звала меня. Именно этот зов раздражал и не давал мне погрузиться глубже в безвременье, откуда вернуться невозможно. Музыка была маяком, по которому душа опять вернулась в тело.

Это просто сопор. Сопор – еще не кома, при которой перестает работать сознание, это миг до этого, и он напоминает состояние глубокого крепкого сна.

Последнее воспоминание: операционный стол, яркий свет, медсестры, врач… Больно хлопают по щекам, спрашивают, как меня зовут, сколько лет. Я пытаюсь ответить, я ведь все слышу, только не понимаю, почему тело ватное и просто растекается по столу вместе с темной жидкостью. Я собираю силы, чтобы назвать хотя бы имя… «Нет… Бесполезно, она нас не слышит. Давай быстрее», – оборвал мои попытки врач. Я слышу, все слышу и даже почему-то вижу, но не понимаю, что со мной делают. Пусть делают что хотят, сил больше нет.

Ошибочно думать, что люди, лежащие без признаков жизни, вас не слышат. Именно тогда я поняла, что слышат и слушают, даже очень внимательно. Душа будто боится жить и боится умереть, поэтому мечется и слушает… Слушает…

Не вспоминались даже собственные дети… Любимые… Я помнила только себя, свои недоделанные дела и, главное, невоплощенные чувства, эмоции – невоплощенную в жизнь себя. И от этого стало настолько горько и больно, что физическая боль вплелась в душевную. И только слова людей, которые взывали ко мне в тот момент, которые я слышала отовсюду, стали проводниками и помогли сделать первый вдох, а затем – открыть тяжелые веки.

– Чего ты хочешь? – спросил доктор, когда увидел, что я пришла в сознание.

– ЖИТЬ! – с трудом, но уверенно, неожиданно для самой себя, смогла ему ответить я.

– Так живи!

Живу! Живу благодаря всем, кто вспомнил, нескольким бригадам врачей и молодому человеку, который не смог выжить, но чья печень живет во мне.

* * *

После того внутреннего обильного кровотечения врачам удалось меня спасти, но был озвучен вердикт: «Пересадка печени в ближайшие полгода, иначе риск повторного кровотечения, после которого можно и не успеть». После пяти дней нахождения в реанимации мое тело просто высохло: практически ушли все мышцы, на руках и спине появились пролежни, я даже разучилась пить. Я бы никогда не поверила, что такое возможно, – за пять дней ведь нельзя измениться до неузнаваемости от простого лежания.

Оказалось, возможно, ведь я едва не перешла в другой мир, поэтому все процессы в теле постепенно прекращались за ненадобностью, и теперь их нужно было восстанавливать. Я заново училась пить, потом ходить. Сложнее всего было ходить по ступенькам – на это ушли месяцы.

С тех пор во мне была лишь одна мысль и надежда – о пересадке печени, единственном условии продолжения жизни. Это было чем-то непредставимым, страшным и в то же время самым желанным. Конечно, большой риск, ведь операция сложная, длится около 17 часов, под общим наркозом, за это время сменяют друг друга несколько бригад хирургов. Да и после пересадки не все выживают: кто-то умирает, так и не придя в себя после общего наркоза, кто-то – в первые недели, большая часть – в первый год, но некоторое счастливчики живут уже более 15 лет. Ты никогда не знаешь, какую карту вытянешь.

И вот он, долгожданный телефонный звонок из клиники в тот момент, когда уже перестаешь его ждать. «Приезжай, появился донор. Завтра ему констатируют смерть, и тогда можно приступить к изъятию органа, проверим вас на совместимость. Должно получиться, парень молодой, организм здоровый».

Это тот момент, когда совесть не знает, можно радоваться или нет. Ведь ты радуешься чьей-то смерти… И так живут сотни людей в ожидании пересадки печени, почек, легких… Все живут в ожидании, что кто-то умрет и подарит им жизнь. Но, если кому-то предначертано прожить не очень долгую жизнь и своей смертью подарить жизнь другому, чаще даже нескольким людям одновременно, разве это не высший акт любви?

С тех пор я живу за двоих. Живу благодаря всем, кто вспоминал и молился, нескольким бригадам хирургов и молодому человеку, которому по неизвестным причинам пришло время покинуть этот мир, но чья печень продолжает жить во мне. Поначалу мои и его воспоминания перемешались, я постоянно ощущала его рядом, но вскоре он ушел совсем…

Если есть возможность, обязательно будьте рядом с теми, кто без сознания, с теми, кто в реанимации. Именно это может их спасти. Врачи делают все возможное, но иногда не хватает именно капли тепла человека, который тебя знает и любит. А еще – помогайте, пожалуйста, другим. Для пересадки костного мозга не нужно умирать, достаточно потратить несколько часов, чтобы совершить высший акт любви – подарить другому человеку время.

Я верю, что это только начало тех приключений, которые подарила мне жизнь. И я буду жить дальше.