Текст книги "Громкий шепот"

Глава 26
Валери

Мы переступаем порог дома и как по команде выдыхаем.

Сейчас уже почти утро. После того, как Алекса арестовали, мы провели мучительные часы за допросом и дачей показаний. Боже, за последние месяцы я дышала реже, чем описывала в подробностях, как именно меня хотели убить.

Макс тоже докладывал каждый свой шаг, рассказывая о том, как выводил на чистую воду владельца клуба, в котором наркотиков оказалось больше, чем во всех Нидерландах.

Обычный пятничный вечер супружеской пары.

Совет: лучше смотрите «Сплетницу».

Мой трюк с отравлением тоже не остался без внимания. Я знала, что детектив Хадсон спустит на меня весь свой гнев, но это не его пытались убить несколько раз, поэтому он может идти туда, где не видно солнечных лучей. В задницу.

Алекс жив? Жив.

Информация есть? Есть.

Алекса как минимум посадят только за то, что он был правой рукой наркобарона. А если учесть, что его босс не был ему верен и сдал с потрохами каждый шаг своего верного помощника в попытке сгладить свою причастность к тому беспределу, что они творили, то я не знаю, когда вообще моему бывшему мужу суждено увидеть белый свет.

И слава богу.

Сожалею ли я? Нет.

Сочувствую ли ему? Да.

Ведь, как бы там ни было, даже самые ужасные и ненавистные нам люди просто в какой-то момент погрязли в черной краске. Измазались в ней с ног до головы, а потом дали впитаться в кожу, отравив в себе каждую частицу. Встали под ветер и дали ей высохнуть. Они просто перестали пытаться ее смыть или хотя бы разбавить другим цветом.

Возможно, моя сила в милосердии, но я действительно ему сочувствую, потому что на его пути не встретился человек, который бы заставил его стремиться к белому.

Как меня.

Да, я все еще далека от белого. Но у меня есть красный, желтый и множество других цветов. Исцеление все еще кажется чем-то недосягаемым, однако сейчас я хотя бы могу к нему приступить, не пугаясь собственной тени. Но только самому Богу известно, что мне делать с мужчиной, который по какой-то причине держит в своих руках мое сердце, состоящее из мелких острых льдинок.

Разберусь с этим завтра, наверное…

Мой телефон не переставал вибрировать всю дорогу по пути домой. Я смотрю на экран и несколько раз моргаю, не веря своим глазам. Моя мама сама пыталась выйти со мной на связь.

Четыре пропущенных вызова.

Пять сообщений.

Сегодня полнолуние?

В голове автоматически возникает ее нравоучительный тон.

Да ты издеваешься?

Я еще раз ошеломленно моргаю.

Да, мама. Я сегодня развлекалась от души. Ты даже себе не представляешь.

К больному горлу подступает комок горьких эмоций.

Внутри столько противоречивых эмоций, готовых разорвать меня на части, что сложно найти силы стоять в вертикальном положении, не говоря уже о том, чтобы что-то отвечать на ее истерику.

Почему? Почему за столько лет именно сегодня она решила вылить это дерьмо на меня? Может, это знак, что пора наконец-то посмотреть проблемам в глаза и покончить с тем, что тянет на дно? Как я сделала это сегодня.

Я поднимаю голову и смотрю на Макса, стоящего рядом. По его пульсирующей вене на шее и жесткому взгляду понимаю, что он тоже видел этот странный монолог.

В тот момент, когда я хочу заговорить, Брауни и Грейс со скоростью света вылетают из кухни и бросаются на нас. Мы превращаемся в какую-то мешанину из рук, ног, шерсти и влажных поцелуев (неясно, человеческих или собачьих). Вот моя семья. Совсем не та, в которой я родилась. Не та, что написала мне эти ужасные сообщения. А эти люди, которые рядом со мной прямо здесь и сейчас.

Я осознаю, что мои щеки влажны. Но не от поцелуев, а от слез. И это безумно приятно. Аннабель была права: плакать – это нормально. Иногда даже важно, чтобы чувствовать, что ты живой. Особенно после ночи, напоминающей игру на выживание.

– Я не находила себе места в своем доме, поэтому решила прийти к вам, – всхлипывает Грейс, целуя Макса в щеку.

– Все в порядке. – Он с нежностью успокаивает ее. – Считаю, мы отличная команда.

При взгляде на меня на его лице появляется усталая улыбка.

– Да, – все еще сипло произношу я.

Шея ужасно болит, а в горле до сих пор такое ощущение, словно его пронзает тысяча игл.

Грейс переключается на меня и обнимает до хруста.

– Матерь божья! – восклицает она с ужасом. Слезы еще сильнее начинают прокладывать дорожки по ее лицу, когда глаза находят отпечаток руки Алекса, окрасивший мою шею в фиолетово-синий цвет. – Это, наверное, ненормально, но я хочу его убить, – плачет Грейс, мягко проводя по синякам.

– О, поверь мне, не ты одна, – выплевывает Макс, направляясь на кухню. Мы следуем за ним, как утята за мамой уткой. – Пускай мой моральный компас покажется вам сбитым, но я надеялся, что Алекс задохнется к чертовой матери.

Он достает из морозилки пакет со льдом и заворачивает его в несколько полотенец.

Я нахожусь в каком-то собственном трансе, все еще приходя в себя. Мои движения заторможенные и вялые, а голова немного идет кругом. Поэтому, когда Макс прикладывает к моей шее холод, то в глазах темнеет.

– Ш-ш-ш, я держу тебя. – Он подхватывает меня на руки.

Пакет со льдом падает, но Грейс быстро возвращает его на место.

– Идите спать. Поговорим потом, – звучит ее голос где-то на задворках сознания. – Я загляну к вам завтра.

Видит бог, мои силы равняются нулю. Полагаю, отравление бывшего мужа – дело энергозатратное.

Я чувствую, как мы поднимаемся на второй этаж, а спустя несколько минут мое тело касается мягкой кровати. Воздух наполнен ароматом Макса, создающим ощущение погружения в опавшие листья.

Осень.

Я в его комнате.

– Не знаю, слышишь ты меня или нет, просто знай, что сегодня я чуть не поседел, – бормочет он, снимая мои босоножки.

– Думаю, тебе бы пошла седина, – хриплю я, облизывая пересохшие губы. – Знаешь, что-то в стиле Антонио Бандераса.

– Он был классным шпионом, – слышу усмешку в его голосе.

Я приоткрываю один глаз.

– Смотрел «Дети шпионов»?

– Думаю, из нас бы вышли отличные агенты ОSS, – Макс дает понять, что точно смотрел.

Я переворачиваюсь на бок и наблюдаю за Максом, расстегивающим рубашку.

– У него по фильму была горячая жена-шпион.

– А я о чем! – Он разводит руки в стороны. – Моя горячая жена носит какую-то отраву в своей сумочке с блестками.

Я тихо смеюсь, но резко начинаю кашлять из-за кома в горле. Макс берет с прикроватной тумбочки графин, наливает стакан воды и протягивает мне.

– А если серьезно, Валери, то я в шоке. – Он ложится рядом со мной и проводит рукой по своему рельефному животу. Даже в полусонном состоянии это заставляет меня потереть бедра друг о друга. – Мне кажется, что я толком ничего не сделал, чтобы помочь тебе. Ты, черт возьми, отравила его, пока моя задница была полностью в безопасности. – Теперь он проводит по лицу. – Так не должно быть. Это неправильно. Я должен был защищать тебя, а не строить из себя элитного адвоката-наркомана. Что, если… – Голос Макса дает слабину. – Если бы эта химическая фигня не сработала, и мы бы тоже не успели ворваться?

Я протягиваю руку, прикладывая ладонь к его сердцу поверх татуировки. У меня зависимость от тепла, исходящего от него.

– Эй… Ну я же жива.

– Спасибо, черт побери, – выдавливает он, проглатывая комок эмоций.

– Посмотри на меня.

Макс не шевелится.

– Посмотри на меня, – настаиваю я.

Он поворачивается на бок, его взгляд сразу падает на мою шею. Макс болезненно морщит лицо, мягко прикасаясь к ушибленной коже.

– Ты говоришь, что ничего не сделал, но это самая глупая вещь, которую я слышала. Боже, да во мне силы-то были в тот ужасный день только благодаря тебе! – Из меня вновь вырывается кашель.

– О чем ты? – хмурится Макс, прикасаясь рукой к моей ладони на его груди.

– Почему-то твой голос и слова у меня в голове заставляли бороться, когда я хотела опустить окровавленные руки. Они эхом повторялись снова и снова, заставляя давать отпор. Заставляли подняться на ноги, когда я истекала кровью, и добраться до телефона, чтобы вызвать помощь. Я жива благодаря тебе. – Мой голос полон силы, насколько это возможно. – И сейчас я чувствую себя в безопасности благодаря тебе. А если честно, то так было с того момента, как ты прикоснулся к моему запястью около академии. – Я закрываю глаза, чувствуя, что эмоции слишком истощают меня, усталость берет вверх. – Еще никогда мне не удавалась так близко подойти к белому цвету. И я так боюсь, что теперь, когда все кончено, меня опять затянет черный. Мне придется оставить тебя. – Вероятно, я уже разговариваю во сне, потому что слова с трудом складываются в предложения. – Потому что если ты уйдешь первым, то, кажется, я этого не переживу.

Мне никогда не снились сны с Максом. А этот еще и такой реальный.

– Ты достоин любви, а мне так часто приходилось говорить «я люблю тебя», чтобы выжить, ведь это являлось автоматическим ответом на явную угрозу, что теперь я боюсь больше никогда не произнести этих слов вслух… – Мое дыхание выравнивается, по телу разливается приятное расслабление после мучительно долгого напряжения, напоминающего бесконечные судороги.

Тело оказывается в плену крепких рук и горячего дыхания, еще больше погружая сознание в красочный сон, в котором Макс целует меня в уголок губ и произносит:

– Мне плевать, будешь ты любить меня или нет. Просто никогда не уходи, ведь я ни за что не уйду первым. Да и последним тоже.

Глава 27
Макс

Еще никогда мне не приходилось с таким трудом пытаться открыть глаза утром. Для справки: я все еще пытаюсь. Это какой-то бесконечный круг, в котором веки поднимаются, зрачки протестуют против солнечных лучей, и веки опускаются, вновь погружая меня в сон.

Лишь при сотой попытке проснуться я решил протянуть руку и проверить Валери. Ведь в отличие от нее мое сознание было ясным, когда она произносила свой монолог в стиле «дело не в тебе, а во мне». И я помню, что засыпал рядом с ней.

Ладонь касается холодной простыни и больше ничего. Пустота.

На этот раз веки открываются со скоростью резко поднятых жалюзи. Взгляд обводит комнату и не находит никаких следов огненной женщины. Может, ей плохо? Вчера, а точнее сегодня утром, кожа Валери выглядела белее только выпавшего снега, и лишь отвратительные сине-фиолетовые следы рук Алекса придавали цвет. Ей стоило больших усилий стоять на ногах и держать глаза открытыми, так что я понятия не имею, какого черта она не в постели и где нашла силы, чтобы встать.

Возвращаясь к Алексу и его прощальному подарку на теле моей жены, хочу сказать: мне стоило огромных усилий окончательно не перекрыть ему кислород, пока он боролся за вдох. Вид Валери разрывал на части каждую унцию контроля, за которую я отчаянно старался держаться. Тело и разум горели, как в проклятом аду. Все внутри трещало по швам и разваливалось.

Я думал, что худший день в моей жизни случился тогда, когда почти бездыханная окровавленная Валери беззащитно лежала на полу своего дома и сжимала в руке телефон, словно в нем крылись дополнительные жизни, как в компьютерной игре.

Но нет. Худший день наступил именно вчера. В тот момент, когда я понимал, что никак не могу ей помочь. Когда сидел и смотрел в глаза жирному противному боссу какой-то бандитской шайки наркоманов, вежливо притворяясь заинтересованным лицом в сотрудничестве, пока женщину, которую я люблю, душили.

Это было похоже на какую-то личную комнату пыток. Я не слышал ее слов, но распознавал крики Рика.

«Черт возьми, он ее сейчас убьет!»

«Подними свой зад, Хадсон. Ты слышишь ее хрипы? Он ее сейчас задушит! А потом Макс задушит всех нас».

«Она замолчала. Почему так тихо?»

И только в этот момент ублюдок-детектив начал действовать.

Когда я его увидел, он поспешил меня заверить, что Валери жива, ведь теперь слышен ее голос, но мой кулак прервал его на полуслове.

– Она являлась приоритетом! – взревел я. – Она! Не твои амбиции и желание заполучить чертову звезду с неба, а жизнь человека! Хрупкой женщины, мать твою! Что с тобой не так? Что с вами со всеми не так?

Я практически выпускал дым из ноздрей, напоминая огнедышащего дракона.

– На нее возлагалась задача. Она ее выполнила, – монотонно ответил Хадсон, потирая щеку.

– Валери могла умереть, – с рычанием сказал я.

– Но она же жива, – ухмыльнулся он, перед тем как дать команду ломать дверь. – А вот насчет Алекса не уверен, и это дорого мне обойдется. Он нужен мне живым.

«А мне нужна живой она!» – хотелось заорать мне.

Клянусь, я думал, что растеряю все свое дерьмо прямо в ту секунду, но стоило мне увидеть Валери, к бурлящему гневу присоединился инстинкт защиты. Он не включал в себя избиение Алекса до полусмерти (хотя это желание ощутимо пульсировало) и выяснение отношений с полицией. Когда я ее обнял, то знал, что ей нужен не бульдозер в моем лице, а спокойствие. Не рыцарь, размахивающий мечом, а безопасность.

Я быстро принимаю душ, прогоняя остатки сна и гнева после воспоминаний о нашей ночи, надеваю спортивные штаны и иду на поиски женщины, занимающей мои мысли 24/7. Разведка не занимает много времени, потому что приглушенные красноречивые ругательства, доносящиеся из комнаты Валери, сразу выдают ее местоположение.

Я приоткрываю дверь и стараюсь остаться незамеченным, чтобы узнать, с кем она ругается. Брови взлетают, когда мне становится ясно, что Валери выясняет отношения с чемоданом.

С одеждой. С ее одеждой, которая отказывается в нем помещаться и, видимо, покидать пределы комнаты.

– Что за переселение народов? – Я прочищаю горло, пытаясь сохранить спокойный тон, пока все внутри кричит: «Какого хрена?»

Валери подпрыгивает на месте и резко разворачивается ко мне. Мои глаза сразу цепляются за синяки, превратившиеся в одно большое полотно, напоминающее черное небо.

Просто дыши.

Я сжимаю кулак, хрустя большим пальцем, и выдерживаю этот прилив ненависти ко всему земному шару.

– Ты меня напугал, – все еще с небольшой осиплостью говорит Валери.

Я перехватываю ее взгляд и ищу ответы на вопросы, которые, уверен, вылетят из моего рта через несколько минут.

– Я… эм… – Она покусывает уголок губы и нервно теребит край длинной футболки, заканчивающейся на середине бедра. – Мне… э-э-э… просто… уф, черт возьми!

Я продолжаю смотреть на то, как Валери ругается себе под нос, и все еще думаю, в какой момент потеряю терпение.

– Ты проснулся, – выдыхает она.

– Очевидно, – ровно произношу я, скрещивая руки на груди.

Она кивает головой и тяжело сглатывает.

– Да.

– Что происходит, Валери?

Ответ на этот вопрос скребет острыми когтями мое подсознание, которое я изо всех сил пытаюсь заблокировать, потому что просто, мать вашу, не хочу даже на секунду думать о том, что она действительно собирается уйти.

Валери выдерживает мой тяжелый взгляд и резко выдыхает. Если бы дыхание было олимпийским видом спорта, то мы бы выиграли все комплекты медалей.

– Я собираю вещи, – наконец-то признается она.

– Надеюсь, для того, чтобы перенести их в мою комнату? – невесело ухмыляюсь я. – Потому что других причин для этого нет.

Мы ведем еще одну битву «кто моргнет первым», в то время как ощутимое напряжение возрастает с каждой долбаной секундой.

– Нет, – хрипит она. – Я собираю их, потому что мне здесь больше не место. Это твой дом. Твоя жизнь. Я и так злоупотребила гостеприимством.

Валери отворачивается и продолжает складывать в чемодан все, что попадается ей под руки. Только что она бросила в него игрушку Брауни.

Можешь упаковать весь мой дом, если тебе станет легче.

Глубоко внутри меня начинает подниматься неистовый рев, но я все еще цепляюсь за тонкую нить контроля.

– Какие еще интересные новости к этому часу? – спрашиваю непринужденно. – Какая погода за окном? Что там с политической обстановкой в мире? Твой отец политжурналист, ты должна быть в курсе.

Каждый мускул напряжен до предела, когда я двигаюсь в сторону окна.

– Прекрати, – тихо произносит Валери, пытаясь совладать с руками и не ронять каждую взятую вещь.

Я сокращаю расстояние между нами со скоростью сверхъестественного существа.

– Нет, это ты прекрати! – указываю на нее пальцем. – Что за чушь ты говоришь? Какое, к черту, гостеприимство? Какой мой дом и моя жизнь?

Все это давно в ее руках. Эта женщина – оружие массового поражения. И я пал с того дня, когда заглянул в ее глаза. Как и все остальные члены этого дома и все в моей жизни.

– Макс, – очередной раз выдыхает она.

– Хватит дышать!

Я теряю контроль, и это плохо.

Не с ней, Макс! Только не с ней.

– Ну так уж сложилось, что это физиологическая потребность, умник, – отбивает она, не давая мне спуску.

Умница.

Боже, я схожу с ума. Она сводит меня с ума. Я мог противостоять ублюдкам в суде, разъяснять до мелочей очевидные вещи клиентам и находить лазейки там, где вообще выхода нет. Мог с закрытыми глазами обыграть кого угодно в крестики-нолики, шахматы, шашки, нарды и собрать кубик Рубика.

Но самым сложным делом, которое я до сих пор не могу выиграть, и игрой, заводящей меня в тупик, оказалась Валери.

– Мне нужно уйти, Макс.

Опять это Макс. Ей даже делать ничего не нужно, чтобы выдернуть ковер у меня из-под ног. Просто произнести мое имя.

– Не смей сейчас говорить мое имя своим специальном тоном. Это совершенно не делает ситуацию лучше. Тебе не нужно уходить! – протестую я. – Это твой дом. Ты счастлива здесь.

Она открывает рот, чтобы прервать меня.

– Нет. Даже не начинай это отрицать. – Я качаю головой, сжимая челюсти. – Куда ты пойдешь? К своим эгоистичным родителям? Или, может, в обгорелый дом? К Аннабель, в ее сумасшедший детский сад? Или к своему драгоценному Лиаму с его траходромом?

Да, я теряю контроль. Да, я зол. И знаю, что при желании она сможет выжить даже в каком-нибудь подвале. Но у нее есть дом!

Из Валери вырывается рычание.

– Вот именно поэтому мне и нужно уйти. – Она возмущенно вскидывает руки. – Я не беспомощная и не дворняжка, которую нужно приютить.

– Я не это имел в виду, – медленно выдыхаю. Что ж, теперь моя очередь дышать.

– Я могу о себе позаботиться. Мне теперь ничего не угрожает. И я буду до конца жизни благодарна тебе за то, что ты сделал для меня, но кто мы друг другу, Макс?

Она смотрит на меня с болью в голубых глазах, и это убивает меня.

– Нет смысла больше притворяться семьей. И я помню о дне рождения и сдержу свое обещание, но от тебя не требуется больше притвор…

– Не произноси это слово. Просто не произноси его. – Вена на моей шее пульсирует от раздражения.

Почему она так слепа к очевидному? Притворяться? Да я бы стал для этой женщины чертовым Чаком Бассом, если бы она попросила. И не притворялся бы.

– Почему? Это то, что мы делали! – повышает голос Валери. – Я вмешалась в твой уклад жизни и перевернула все вверх дном. Это несправедливо по отношению к тебе. Ненормально быть такой эгоистичной и продолжать пользоваться твоей добротой, не отдавая ничего взамен. – Она разъяренно отбрасывает волосы с лица и царапает родимое пятно, будто оно зудит от раздражения. – А мне нечего дать! – Из нее вырывается горький смех, граничащий с истерикой. – Единственное, что я могу сделать, – это собрать все свое барахло и уйти, чтобы ты мог жить спокойно. – Она морщится, причиняя очевидную боль себе и мне в придачу.

Внутри меня что-то сдвигается и встает на свое место, как в тетрисе. Я начинаю понимать: она не хочет этого, просто так чертовски сильно боится, что извергает из себя этот бред.

– Ты не хотел такой жизни, Макс. – Ее голос ломается на моем имени.

Я чувствую, как начинаю закипать. Мое тело буквально разрывается и гудит от эмоций, с которыми не удается совладать. Я готов взорваться и закричать.

– Я люблю тебя! – Что ж, это я и делаю. – Я хочу жизни с тобой, потому что люблю тебя!

Это невыносимо. Я больше не могу чувствовать и терпеть это давление в груди, разрушающее мой самоконтроль. Мне нужно было это сказать, потому что мы достигли предела.

Сердце громыхает в груди, и я пытаюсь подавить дрожь от адреналина.

Мы уничтожаем друг друга взглядами, тяжело дыша. Ее щеки становятся краснее, приближаясь к цвету волос. Медленный пожар разрастается в наших телах и приближает нас к краю.

– Мне нельзя говорить таких слов. – В глазах Валери плещется уязвимость.

– Так уж случилось, что я их сказал, – побежденно произношу я. – Потому что это правда. Ты нужна мне. Я люблю тебя. И не прошу твоей любви в ответ, просто не уходи, – тихо повторяю вновь.

И наконец-то давление отступает, уступая место облегчению. Комната электризуется за считаные секунды, когда мы смотрим друг другу в глаза и пытаемся остудить жар, пробегающий по коже.

Синхронный вдох.

Резкий выдох.

Валери срывается с места, и в это же мгновение ее руки находят мои волосы, а губы припадают ко мне в поцелуе.

Спасибо Иисусу, Деве Марии и всем святым.