Читать книгу "Громкий шепот"

Глава 13
Валери

Все внутри меня похоже на одну большую шаровую молнию, сплетенную из нервов, страхов и чувства тревоги. Она искрится и мечется из клетки в клетку, отдавая ноющей болью. Должно быть, если до нее дотронуться, то электрический разряд ударит, как в громоотвод.

Я проснулась с одышкой и сердцебиением бегуна, выигравшего марафон на дальнюю дистанцию. Все тело болит, а в голове клубится туман. Такое ощущение, будто надо мной всю ночь ставили опыты. И так изо дня в день с того момента, как я открыла глаза в больнице и приняла реальность. Реальность, где человек, с которым ты делил постель на протяжении четырех лет, оказался самозванцем со скелетами в шкафу.

Боже, надеюсь, не в прямом смысле. Я хочу верить, что та девушка, Шарлотта, жива.

Тошнота в очередной раз подкатывает к горлу, а руки начинают дрожать. Так происходит с того дня, как детектив обрушил на меня поток дерьмовой информации об Алексе. И только «фальшивые объятия», потребовавшиеся Максу, помогли утихомирить мою лихорадку. Он впитал в себя все беспокойство, словно губка, и на несколько минут заставил меня почувствовать себя человеком.

Брауни лижет мое лицо, заставляя наконец-то встать с кровати и принять новый день. Я не помню, как оказалась в своей комнате, но помню, как рисовала до изнеможения и мозолей на пальцах. Нужно было дать выход эмоциям, поэтому, не раздумывая слишком долго, мы с Грейс проделали путь, достойный секретных агентов, и купили все необходимое для рисования. Макс может сколько угодно избегать опасностей, но я знаю одно: если Алекс решит действовать, его мало кто остановит. А значит, сейчас он залег на дно и выжидает.

Нам нужно как можно скорее привлечь внимание и выманить его, потому что иначе я сойду с ума. А возможно, уже сошла, потому что посещающие меня сны похожи на личное чистилище.

С полузакрытыми глазами и Брауни в качестве поводыря я следую по коридору в ванную. Он бежит впереди меня и толкает дверь в комнату Макса. Она легко поддается и распахивается. Я ни разу не заглядывала в его спальню, хотя имела уйму возможностей утолить свое любопытство. И даже сейчас мне приходится заставить себя двигаться дальше, а не заглянуть внутрь хотя бы одним глазом.

Брауни начинает поскуливать, и я резко останавливаюсь, распахивая глаза.

К черту. Просто проверю собаку, ее хозяин тут ни при чем.

Ноги сами несут меня к этой злополучной комнате. Не проходит и нескольких секунд, как я стою посреди спальни, созданной богами снов. Она выполнена в теплых кофейных и древесных тонах, как весь остальной дом. Аромат влажных осенних листьев, дымных сухофруктов и… корицы чувствуется в каждой молекуле воздуха.

Макс тоже так пахнет? Я не обращала внимания. Нужно провести исследование. Потому что этот аромат окутывает почти осязаемым теплым коконом. Согревает с каждым новым вздохом мою кожу. В спальне Макса какая-то совершенно другая атмосфера. Возможно, все дело в мягком ненавязчивом свете, что струится по стене, напоминающей горный рельеф. А возможно, дело в мужчине, который подпирает свою кровать королевских размеров, сидя на плюшевом ковре цвета мокко.

Макс крепко спит, откинув голову на бежевое шелковое покрывало, по которому так и хочется провести кончиками пальцев. Ноутбук и множество документов лежат на его коленях. Он все еще в брюках, белая рубашка полностью расстегнута и открывает вид на подтянутый торс, вылепленный где-то на небесах. Я замечаю на его груди очертания татуировки, расположенной чуть выше сердца. И вот это уже становится поистине интересным.

Мои голые ступни крадутся по ламинату цвета красного дерева, с грацией балерины переступая на мягкий ковер. Хоть где-то мне это пригодилось.

Я приседаю рядом с Максом и стараюсь не дышать. Брауни смотрит на меня как на сумасшедшую, сидя по другую сторону хозяина, пока его хвост подметает пол. Кончиками пальцев я хватаюсь за воротник рубашки, стараясь сдвинуть ткань в сторону, чтобы лучше рассмотреть рисунок.

Внезапно теплая большая ладонь смыкается на моем запястье, и у меня в горле застревает испуганный писк. Кажется, в этот момент не дышит даже Брауни. Голова Макса, все еще откинутая на кровать, с плавностью секундной стрелки часов поворачивается в мою сторону. Его веки трепещут, после чего сонные карие глаза встречаются с моими – ярко-голубыми и наверняка испуганными. Уверена, я выгляжу как олень под светом автомобильных фар.

– Ну привет, сыщик, – с хрипотцой произносит Макс. Его хватка на моей руке становится намного ласковее и мягче, но он не спешит разжимать пальцы.

В моей жизни нечасто возникали ситуации, когда я теряла дар речи. Не считая разговоров с родителями.

Обычно я всегда найду, что вставить, даже если меня не спрашивают. Но сейчас весь мой словарный запас превращается в набор каких-то букв. Я как зачарованная смотрю в его глаза, пока он поглаживает мое запястье большим пальцем. Почему это ощущается так… знакомо?

Макс окидывает взглядом мои волосы, похожие по утрам на гнездо аиста. Маму бы хватил инфаркт миокарда, если бы она узнала, что я предстаю – в данном случае сижу – в таком виде перед мужчиной.

Макс со страдальческим выражением лица хмурит брови. Он с волнением поджимает губы, продолжая рассматривать каждую веснушку на моем лице.

Не прекращая порхать прикосновениями по точке пульса на моем запястье, он произносит:

– Мне нравятся твои волосы. – Второй рукой Макс тянется к локонам, но сразу же одергивает себя. – Они похожи на закат или огонь.

Он так глубоко вдыхает через нос, что его грудь резко вздымается. Как и моя. Потому что, мать вашу, я знаю следующие слова. Знаю их наизусть.

– А может, на морковь или апельсин, – на тон тише продолжает он.

Его взгляд мечется по моему лицу, будто в поиске какого-то знака. К моим вечно холодным рукам приливает кровь, распаляя кожу до температуры углей в камине. Я хочу, чтобы Макс обжегся, потому что этого не может быть.

– Нет, я знаю, они похожи на…

– Осень, – заканчиваю я вместе с ним, сама того не осознавая.

Каждый нерв в моем теле раздражен до предела. Это не может быть он. Мальчик, скрасивший мое одиночество. Принц, о котором я мечтала каждую ночь с того самого дня. Человек, сделавший меня громкой.

Блестящие черные волосы, как в рекламе шампуня? В наличии. Этот изгиб губ, каждый раз заставляющий меня думать, что я испытываю дежавю? В наличии. Глаза оттенка карамели? В наличии.

И я все еще люблю сладкое, но ненавижу ложь. А она преследует меня на каждом шагу.

Я вскакиваю на ноги, разрывая любой контакт с сидящим передо мной незнакомцем. Кем бы он ни был.

Почему все мужчины, встречающиеся мне на пути, самозванцы?

Брауни обеспокоенно вьется у ног, смотря на меня с опаской.

Совершенно ничего не понимаю. Моего мальчика звали Эм. И, признаюсь, это странное имя, но я отчетливо помню, как к нему обращалась его семья. Шум в ушах подобен проезжающим скоростным поездам. Не хватает только гудка, чтобы наверняка сойти с ума.

– Как тебя зовут? – Вопрос кажется глупым, но я уже ничему не удивлюсь. Мой бывший муж может оказаться убийцей, поэтому не нужно осуждать меня за нелепые реплики.

– Макс.

Он начинает застегивать верхние пуговицы рубашки и подниматься. Ноутбук и документы небрежно падают на пол. Спасибо этому пушистому ковру, спасшему устройство стоимостью моей почки. Или легкого.

Я хмурю брови и все еще отказываюсь допускать мысль о том, что это может быть он.

– Почему ты сейчас это сказал?

Макс делает шаг ко мне навстречу. Вижу, как напрягаются его плечи, а лицо омрачает тень вины.

– Потому что я ждал тебя каждую осень, – наконец отвечает он, потирая рукой подбородок, заросший щетиной.

Это. Черт возьми. Он.

Я несколько раз пытаюсь заговорить, поднимая руку с указательным пальцем в знак возмущения. Второй раз за утро он лишает меня гребаной речи. Брауни сидит между нами, крутит головой из стороны в сторону и смотрит так, словно перед ним разворачивается мыльная опера.

Макс, или Эм, или хрен знает кто приближается ко мне, но я разворачиваюсь и быстрыми разъяренными шагами следую в свою комнату.

– Валери, подожди! – с горечью стонет он, направляясь за мной.

– Иди в задницу, Макс! – рявкаю я и хлопаю дверью, как обезумевший подросток, который все еще живет внутри меня.

Эмоции кипят во мне, как в чайнике, у которого вот-вот сорвет свисток. Я хватаю подушку и стону в нее, в то время как кулак Макса – а может, это была ступня, – прилетает в дверь.

– Я хотел сказать раньше! – отрывисто выкрикивает он.

Раньше? Отлично! И как давно он все понял?

Я даже не осознаю, почему злюсь. Потому, что он скрывал от меня правду? Но в итоге же рассказал, верно? Значит, я должна радоваться, что он не законченный лгун. Или потому, что человек, который раньше казался мне не более чем плодом воображения, по стечению обстоятельств оказался моим фальшивым мужем? Застал меня в самом стыдливом положении. Я прыскала в него агрессией при каждом нашем взаимодействии, а он продолжал улыбаться.

Я не могу сравнивать эту ситуацию с ложью Алекса. Нельзя грести всех в одну кучу, только потому что я стала параноиком.

Ненавижу. Ненавижу себя и свои эмоции. Ненавижу эту сучью жизнь. Ненавижу это отвратительное чувство пустоты внутри. Ненавижу уязвимость. Ненавижу каждое мгновение, когда живу и отравляю воздух своей токсичностью. Я даже не дала ему объясниться. Кто вообще так поступает? Конченые психопатки как я, вот кто.

Какое я вообще имею право обвинять Макса и злиться на него, когда сама врала о своей жизни всем подряд? Мы все разные, каждому из нас нужно время, чтобы осознать, принять и только затем проговорить вслух. Сделать выбор – хранить и оберегать свой секрет или встать под обстрел и принять все пули, раскрыв правду. Мы не имеем права обижаться на то, что нам сразу не предоставили отчет со всеми подробностями, которые нам так хотелось бы узнать.

Люди – эгоистичные существа. Мы думаем о том, как нам обидно и неприятно от лжи. Но совершенно забываем, какую муку испытывал человек, когда обстоятельства складывались так, что он был вынужден лгать.

Боже, я устала чувствовать так много и не чувствовать ничего одновременно. Внутри меня будто горит адское синее пламя, но я даже не могу заплакать от ожогов. А они болят. Так сильно, что хочется выть, но у меня не получается. Единственное – я могу прикрывать свои язвы сарказмом и грубостью.

Не знаю, сколько проходит времени с начала моего припадка, перетекающего в психоанализ. Я не выходила из комнаты просто потому, что ощущаю невероятный стыд. За свою жизнь и за всю себя. Взрослые люди так себя не ведут. Женщины так себя не…

Черт возьми, еще не хватало начать говорить словами мамы. Тьфу. Пронеси и помилуй.

Легкий стук в дверь заставляет меня перевернуться с боку на бок. Голова Аннабель медленно появляется в дверном проеме, словно она боится, что я покусаю и ее. Неудивительно. Стоит только вспомнить, как я срывалась, когда она пыталась выяснить правду о моих синяках. Я бы на ее месте тоже себя сторонилась. Наверняка Макс позвонил ей и потребовал разминировать бомбу, обитающую в этой комнате.

– Неси сюда свою задницу, Аннабель. – Я двигаюсь на кровати и откидываю одеяло, приглашая ее лечь рядом.

Мне срочно нужно с ней пообниматься.

Подруга подбегает с присущей ей грацией и ложится рядом. Она кладет мою голову к себе на грудь и расчесывает мои волосы пальцами.

– У тебя на голове взрыв на макаронной фабрике, – нежно подмечает Аннабель, заставляя звучать эти слова как комплимент.

– А у тебя маленькая грудь. Мне твердо, – воркую я и крепче прижимаюсь к ней щекой.

– А у тебя воняет изо рта, – напевает она. – Пора привести себя в порядок, милая.

– Но мы все еще дружим, даже при условии этих ужаснейших недочетов, – вздыхаю, впитывая ее спокойствие и тепло.

– Да, это то, что мы делаем, – произносит Аннабель мягко, и я чувствую, как мое горло сжимается от эмоций. Беспорядочных и таких сильных, что сложно сделать вдох. – Отпусти. Ты можешь плакать, это не страшно. Я постоянно этим занимаюсь. – Она пожимает плечами, и моя голова дергается от этого движения. – Леви тоже иногда практикует.

Аннабель сдерживает смех, а я, вопреки своему дерьмовому настроению, искренне улыбаюсь.

– Что, если я такая же ненормальная и гнилая, как он? Может, именно поэтому мы поженились, – тихо произношу я давно мучивший меня вопрос. Я закрываю глаза, ощущая себя беспомощной и уставшей.

– Нет. Не смей так говорить, – шикает Аннабель со всей агрессией, на какую только способна. – Ты… – начинает она мечтательно. – Ты, конечно, вся в колючках, но не забывай, что кактусы тоже цветут. Их цветы хоть и редки, но прекрасны. Ты совершенно нормальная, такая же, как и все мы. Со своими пороками. Но мы тебя любим.

– Это то, что мы делаем, – шепчу я в полусне, цепляясь за свою подругу, как за спасательный круг.

* * *

За окном уже темнеет, когда я провожаю Аннабель и наконец-то привожу себя в человеческий вид. Небо затягивают огромные грозовые тучи, а на горизонте расцветают электрические разряды. Это напоминает мне, что как бы я ни старалась избегать предстоящего разговора с Максом, все равно от него никуда не деться – как от дождя, начинающего тихо шуметь за окном.

Скажется ли на наших взаимоотношениях тот факт, что мы не такие уж незнакомцы? Да и были ли мы ими? Если подумать, то даже наше первое взаимодействие в семь лет казалось чем-то вроде нити, на которую мы были нанизаны, как идеально подходящие друг другу бусины.

В тот момент, когда моя рука хватается за ручку двери, лист бумаги скользит по полу и упирается мне в ноги.

Как всегда упертый и находчивый Макс.

Я хватаю листок и сажусь на пол, опираясь спиной о дверь. Поле для игры в крестики-нолики красуется на белой бумаге, а внизу аккуратным, почти каллиграфическим почерком написано: «Сыграем?»

– Хочешь опять поймать меня в ловушку своих желаний? – спрашиваю я, наклонившись ближе к двери.

– В этот раз первый крестик ставишь ты. Все в твоих руках, – доносится голос Макса с другой стороны.

Фломастер голубого цвета появляется в зазоре между дверью и полом. Слышится фыркающий звук, похожий на непрекращающийся тихий чих. Нос Брауни чуть ли не просовывается в маленькую щель, оставляя на ламинате облако конденсата от горячего дыхания.

– Подвинь свою задницу, – еле слышно ворчит на него Макс.

Я изо всех сил подавляю улыбку, хотя никто не может увидеть ее за закрытой дверью. Но не хотелось бы сдаваться без боя, поэтому, схватив фломастер, ставлю крестик в одной из клеток игрового поля и отправляю листок Максу.

– Один ход – один вопрос, – устанавливаю правила, постукивая ступней по полу. Брауни начинает сходить с ума от этого звука, порываясь пробить дверь. Уверена, его хвост сейчас хлещет Макса по лицу. – Как давно ты понял, что я – это я?

Макс передает мне листок с ноликом в соседней клетке, но медлит с ответом. Прочистив горло, он произносит с присущей ему бархатистостью и размеренностью:

– Такое чувство, что еще в академии танца. – Он выдерживает напряженную паузу. – Твои волосы. Они заставили меня забыть всех девушек, встречавшихся раньше. Но одну я так и не смог выбросить из головы. Ведь она была юной версией тебя. – Макс тяжело вздыхает, а затем насмешливо продолжает: – До последнего мне казалось, что это просто какая-то шутка, поэтому я старался не торопиться с выводами. Окей, возможно, торопился. Неважно, – бормочет он себе под нос. – Со временем я сложил все безумные совпадения, но последним кусочком пазла стали ромашки. А потом мы все оказались в криминальном сериале.

Я рассматриваю рисунок цветов на чехле своего телефона и понимаю, что, возможно, тоже до последнего намеренно не обращала внимания на странные отголоски воспоминаний.

Отправляю ему листок со своим ходом и обдумываю следующий вопрос. Макс, как всегда, логичен во всех доводах, поэтому очередной раз лишает меня слов. Чертов адвокат с вежливым мастерством затыкает мне рот.

– Опережая твой вопрос: я пытался рассказать, но все работало против нас. Алекс. Больница. Фальшивый брак и уйма поддельной документации, которую нужно было, – он задумывается, – качественно подделать.

Смешок срывается с его губ, и я не могу сдержать улыбку.

– А потом ты узнала правду об этом мудаке, и я хотел дать тебе время. Наша детская вл… встреча? – то ли спрашивает, то ли утверждает Макс хриплым голосом, пока по моей коже не перестают бегать мурашки. – Она казалась не самой важной темой для разговора.

Мы продолжаем передавать листок с ходами, и секунда тишины начинает казаться слишком затянувшейся. Я сглатываю ком в горле, прежде чем закрыть глаза и произнести:

– Прости за мою утреннюю истерику. Мне нужно было ответить, что… я тоже ждала тебя каждую осень. – Чувствую, как сердце совершает кувырок от этого странного признания. – Видимо, у нас проблемы с притяжением, раз мы так и не встретились.

Вижу, как ладонь Макса опирается на пол и его мизинец появляется в зазоре двери. Я медленно протягиваю свою ледяную, немного дрожащую руку. Мой мизинец и ребро ладони соприкасаются с теплой кожей Макса. Клянусь, этот человек – ходячая грелка.

Воздух застревает где-то на выдохе. Это лишь потому, что нужно открыть окно и проветрить этот дерьмовый день, а не потому, что Макс высосал из моих легких весь кислород одним своим мизинцем. Верно?

– Прости меня, иногда я бываю тупицей, – признается он серьезным тоном.

– Иногда я бываю сукой, но за это извиняться бесполезно, – хихикаю я.

Я слышу глубокий хриплый смех с протяжным «хах», как будто его обладатель вышел из восемнадцатого века. Звук подобен гречишному меду на языке. Не приторно, но вызывает оргазм всех рецепторов. Это запускает помехи в некоторых отделах моего мозга. Он всегда так смеялся? Или я просто люблю сладкое?

Макс передает мне лист бумаги.

– Ты выиграла.

– Я знаю, что ты мне поддался. Нечестная игра, Макс. – Я перехожу от ехидства к праведности.

– Может, с годами я растерял навыки, – усмехается он и, я в этом уверена, пожимает одним плечом.

– Значит ли это, что ты должен мне любое желание? – спрашиваю я с неприсущей мне робостью.

Макс переплетает свой мизинец с моим.

– Множество желаний.

Чувствую, как румянец поднимается от шеи к щекам. Я никогда не краснею.

Ты определенно в какой-то ловушке, Валери.

Глава 14
Валери

Кажется, у меня проблемы со зрением. А возможно, и с головой. Потому что я не понимаю, как могла быть так слепа к очевидному. Мимолетные прикосновения Макса точно такие же, как и при нашей первой встрече. Его язык тела, внимание к малейшим нюансам и чтение моих эмоций безошибочно указывают на единственного человека, который был способен на подобное даже в возрасте семи лет. Еще маленькой девочкой я была околдована его харизмой.

Не говоря уже о внешних данных.

У многих девочек, девушек и женщин есть свои идеалы. Это может быть Эд Вествик, он же Чак Бас, Брэд Питт или Леонардо Ди Каприо, стоящий на краю «Титаника» с развевающимися темными волосами. Возможно, ваш идеал Зак Эфрон, ведь все мы слабы к его танцам в «Классном мюзикле». Но моим каноном всегда был образ повзрослевшего мальчика по имени Эм. Черт, да я даже Алекса выбрала по тем же критериям красоты. Он, конечно, был хуже образа в моих фантазиях, но тогда казалось, будто это лучшее, что может предложить мне жизнь.

– Почему семья обращалась к тебе по другому имени? – спрашиваю я у Макса, пока мы выгуливаем Брауни в парке неподалеку от дома.

Мы не скрываемся и стараемся понемногу выбираться в люди, чтобы в конце концов следовать нашему плану. Но каждый раз я нахожу отговорки, потому что… Да потому что глубоко в душе я уверена в том, что Алекс уже знает обо всем, просто ждет подходящего момента. И меньше всего я хочу подвергнуть опасности Макса, хоть он и готов броситься на передовую.

– Какая первая буква моего имени? – отвечает он вопросом на вопрос, бросая палку Брауни с такой силой, что она улетает, наверное, за пределы земного шара.

Я вижу, как играют мышцы Макса под облегающим лонгсливом, как плечи становятся еще шире во время движения рукой. Как…

Закончим. Урок анатомии сейчас не к месту.

Я несколько раз прочищаю горло и кашляю. Возможно, Макс уже начинает думать, что у меня астма, потому что я делаю так каждый раз, когда мы оказываемся на одном квадратном метре. А если учесть, что живем мы в одном доме, который с каждым днем будто уменьшается в размерах, то избегать его становится слишком сложно. Не понимаю, почему это так влияет на мое тело и сознание, ведь казалось, что внутри меня все уже давно мертво. С того момента, как я сняла розовые очки и раз за разом испытывала к Алексу не влечение, а тошноту до кислого привкуса во рту, стало ясно, что чувство теплоты и трепета мне больше не по силам.

С Максом все работает как-то иначе – это похоже на самый медленный ожог, пробирающийся под мою давно заледенелую кожу. Что делает меня еще более нервной, чем обычно. Хотя, казалось бы, куда еще больше.

Мой фальшивый муж, наоборот, ведет себя так, словно ему до жути противно мое присутствие, поэтому и избегает меня при каждом удобном случае. И, не желая быть отвергнутой, я тоже сторонюсь его, даже когда мне до ломоты костей нужны фальшивые объятия. В чем я никогда не признаюсь.

– Первая буква имени…

Мои глаза несколько раз медленно моргают.

– Черт возьми, они называли тебя Эм, потому что на эту букву начинается твое имя?

Я думала, что моя семья лишена рассудка, но, оказывается, все не так плохо. Родные Макса даже не соизволили называть своего ребенка по-человечески, а делали это так, будто издавали какие-то непонятные звуки.

– Отличная работа, Шерлок, – весело подмигивает Макс.

Где этому обучают? Может, есть какие-то курсы по «сексуальному подмигиванию» или что-то типа того? Когда я пытаюсь подмигнуть, то выгляжу как человек, перенесший инсульт.

– Мне жаль, Макс. – Он оживает, как и всегда, когда я делаю акцент на его имени. Раньше мне казалось это странным, но теперь все иначе. – Каждый из нас достоин, чтобы к нему обращались по имени. Ведь мы личности, а не буквы в алфавите. Мы не звуки, а мелодии. Мы не краска одного цвета, а картины разных тонов.

Макс всматривается в мои глаза, как обычно пытаясь залезть в душу и потрогать каждую эмоцию. И как бы я ни старалась держать лицо бесстрастным, знаю, что под его теплым взглядом с каждой секундой мои ледяные стены все больше тают.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – неожиданно признается он, сокращая между нами и без того маленькое расстояние. – Каждый раз у тебя находится для меня новая интонация и эмоция. Как и для твоих рисунков. Цветы всегда разных цветов. Какой расцветки они будут сегодня?

Я опираюсь на дерево, когда понимаю, что уже буквально ощущаю волны жара, исходящие от него, хотя мы все еще сохраняем дистанцию. Руки скользят по древесной коре позади меня, пытаясь отогнать это постоянное ощущение палящего солнца. Так же, как и при нашей первой встрече, мне кажется, что солнцезащитные кремы бессильны.

Макс делает еще один шаг, опираясь рукой рядом с моей шеей со стороны родимого пятна. Он не отрывает от него взгляда, а я же, в свою очередь, не перестаю смотреть на то, как вибрирует его грудь от каждого рваного вздоха.

– Так какого они будут цвета?

– Оранжевого. Может быть, желтого. – Я пытаюсь побороть сухость в горле. Мне срочно нужна вода. Желательно со льдом Антарктиды.

– Почему они будут желтыми, Валери? – Макс нежно прикасается к моим волосам, не давая им запутаться в коре дерева.

В ногах резко появляется слабость – возможно, мои колени тоже плавятся. Отойди от меня, черт возьми! Оказывается, избегать друг друга было идеальной затеей.

Мое затяжное молчание начинает действовать мне на нервы, но я не могу проронить ни слова. Макс наклоняется к уху, отчего его грудь соприкасается с моей и ощущается как раскаленная лава.

Небеса небесные, пожалуйста, включите снег.

– Потому что ты так стараешься быть льдом, но до ужаса боишься белого цвета.

Его дыхание щекочет кожу.

– Для меня это цвет любви, – шепчу я.

– Так полюби себя.

Макс с силой отталкивается от дерева и следует за лаем Брауни где-то вдалеке, пока я пытаюсь подобрать свое здравомыслие и контроль с земли.

Брауни. Боже, мы совсем забыли о нашем мальчике. Нашем. С каких пор он стал нашим?

Я нахожу Макса около огромной грязной лужи, похожей на болото, в которой не перестает валяться Брауни. Вся его шерсть покрыта толстым слоем почвы с травой, и обычный пятнистый черно-белый окрас полностью стал коричневым.

Смех без предупреждения срывается с губ, и мне приходится закрывать рот ладонью, чтобы не повысить уровень агрессии, с которой смотрит на собаку ее хозяин.

– Брауни, я оставлю тебя здесь! – кипятится Макс. – Ты весь в этом дерьме и почти сливаешься с природой. – Он с силой проводит по лицу рукой в раздраженном жесте. – Вставай, я сказал! Ко мне!

– Ты сказал, что оставишь его здесь, вот он и остается, – протестую я.

– Не защищай его. Я адвокат в этой семье! – рявкает он с разъяренным видом.

Я начинаю смеяться до боли в животе и вижу, как Макс с минутной заминкой тоже складывается пополам от хохота. Мы поочередно пытаемся заговорить, но стоит Брауни лечь в лужу и начать издавать носом булькающие звуки, вновь задыхаемся в приступе смеха.

Боже, я полюбила эту фальшивую семью. Даже несмотря на то, что она никогда не полюбит меня.

* * *

Грейс вопит как банши, когда мы появляемся в образе Человека-грязи из «Марвел». Этому дому потребуется самая генеральная уборка из всех возможных. Макс поскальзывается и теряет равновесие, отпуская Брауни, который, как камикадзе, сносит все на своем пути.

– Не приближайтесь к моей кухне! – кричит Грейс, захлопывая дверь перед носом собаки.

Наконец-то нам удается успокоить Брауни и затащить его в ванную, оставляя за собой след грязи на каждой поверхности дома.

– Нас лишат собачьих родительских прав, – ворчу я и снимаю промокший грязный свитер. На мне остается футболка, но она тоже вся мокрая. Вид Макса не лучше моего. Короче говоря, мы оба выглядим примерно как Брауни.

– Не переживай, я выиграю это дело, – ухмыляется Макс, загоняя собаку в душевую кабину размером с мою спальню.

– Тебе помочь? – спрашиваю я, когда он делает шаг, чтобы зайти под душ и начать возвращать Брауни его истинную окраску далматинца.

Макс изучает меня пару секунд, и коварная улыбка появляется на его лице.

– Прошу. – Он делает пригласительный жест рукой, пропуская меня вперед.

Я с опаской ступаю на мокрую плитку душевой, потому что улыбка Макса не предвещает ничего хорошего.

– И помни, ты сама подписалась на…

Он не успевает договорить, как Брауни со всей силы начинает стряхивать с себя воду и тереться об меня подобно щеткам в автомойке. Смеясь, Макс быстро присоединяется к нам и захлопывает дверь.

– Ты думала, мы тут будем как в спа? Нет, дорогая, это водная битва. Выживает сильнейший. И не хочу тебя расстраивать, но обычно побеждает Брауни.

На этих словах лапы собаки упираются Максу в плечи, заставляя его прижаться ко мне. Брауни смотрит на нас, как на предателей.

– Давай, малыш. Ты же не станешь со мной бороться? – Я ласково чешу ему за ухом. – Сейчас мы тебя сделаем самой красивой собакой.

Брауни немного успокаивается и опускается на пол, позволяя полить на него водой из душевой лейки. Макс смотрит на нас, как на рождественскую елку в августе, затем приседает и начинает намыливать шерсть шампунем, который пахнет лучше, чем мой собственный.

Лапа Брауни бьет меня по ноге несколько раз. Догадываясь о его просьбе, я опускаюсь на колени. Мои руки нежно массируют шерсть, и он одобрительно фыркает. Периодически пальцы Макса соприкасаются с моими, посылая по всему телу разряды тока. Ситуация кажется смертельно опасной, ведь электричество и вода несовместимы. Но, может, это не касается нас? Возможно, это нас не убьет?

– Как ты зарабатывала деньги, когда жила с Алексом? – внезапно спрашивает Макс. – Я видел выписку. Ты пополняла свой счет последний год.

И я благодарна ему за начало диалога, ведь так мне не придется думать о его мыльных руках, мягко скользящих по моей коже.

– Я продавала эскизы своих рисунков. Иногда полноценные картины. Это, конечно, не шедевры, но многие покупали их для интерьера детских комнат или в хосписы. Цветы лечат. – Я пожимаю плечами, намыливая уши Брауни. Он облизывает мое лицо, и я весело морщусь.

У меня не было цели заработать на своем хобби миллионы. Я лишь хотела…

– Для чего тебе нужны были деньги? – Макс читает мои мысли. – Алекс неплохо зарабатывал, насколько мне известно. Не пойми меня неправильно. Я считаю, что женщина должна иметь свою подушку безопасности, но ты же не делала этого раньше. Так почему в последний год?

Я никому не признавалась в этом, но сейчас в тайне нет смысла.

– Хотела сбежать. Уехать куда-нибудь, где он никогда меня не найдет. Разорвать контакты со всеми, кто мне дорог, чтобы они не знали, где я нахожусь, и были бесполезны для Алекса. Чтобы находились в безопасности, – произношу я сквозь ком в горле.

Рука Макса скользит под моими пальцами, и он не спешит ее убирать. Наши взгляды встречаются. Его глаза полны разных эмоций.

– Аннабель и… Лиам. – Он морщит нос на имени моего друга, и это делает его еще больше похожим на мальчика из детства. – Они любят тебя. Даже твои родители… скорее всего тоже любят тебя, просто в своей манере.

Я ушла от родителей, как только подвернулась возможность, потому что больше не могла вынести мысль о том, что даже мебель в их доме удостаивается большей любви. Не хотелось, чтобы мне напрямую сказали: «Ты нам не нужна. Мы тебя не хотели».

Потому что эти слова уже звучали из их уст.

В возрасте десяти лет у меня был ужасный балетмейстер, который не принимал того факта, что не все созданы для балета. Он с силой бил всю группу то по пояснице, недостаточно выгнутой в изящную дугу, то по кончикам пальцев, которые, по его словам, были «деревянными». Мама поклонялась ему, как идолу, и говорила, что он сделает из меня настоящую леди.

Как-то раз я прогуляла тренировку по балету и объелась разными запрещенными сладостями. В том возрасте это казалось мне глотком свежего воздуха. Сейчас же я понимаю, что таким образом хотела привлечь внимание и устроить своеобразный бунт. Узнав об этом, мама выглядела обезумевшей, а папа, как обычно, сохранял нейтралитет.

Когда я попыталась сказать, что не хочу ходить на тренировки, потому что меня там буквально избивают, мне никто не поверил. Мама назвала меня лгуньей и сказала: «Если он с тобой строг, значит, ты этого заслуживаешь».

Папе пришлось увести ее в комнату, чтобы прервать затяжную истерику по поводу того, что я позорю эту семью своим дерьмовым характером. Но я четко слышала из-за закрытых дверей небрежно брошенную фразу: «Это все потому, что мы ее не хотели».